Doctor, doctor...?

      Боль. Снова она. Это ужасное чувство, преследующее Ёнджуна на протяжении последних четырёх лет. Да, он считал, потому что именно второго февраля двадцать первого года попал в психологическое отделение, потому что именно в этот красный день он потерял последние силы противостоять собственному отчаянию.       Пятого июня он потерял единственную подработку в небольшой кофейне, настолько крошечной, что он был единственным нанятым сотрудником. В тот день у него ужасно разболелась голова, но никто не сомневался, что парень не отменит ежедневные планы. Переходя дорогу в соседнем квартале от места работы, он попал в аварию, машина с пьяным водителем за рулём подбила несчастного, пусть тот даже не сразу всё осознал из-за сильного головокружения. Чхве так долго пролежал в госпитале без сознания, что его уволили, быстро найдя замену, ведь тот был не в состоянии отвечать на звонки.       С этого момента началась бесконечная череда неудач, загнавшая когда-то амбициозного целеустремленного парня в пучину собственной никчемности.       В августе этого же года ему пришлось уйти из танцевальной группы, с которой они должны были отправиться в большой тур по городам, а всё из-за того, что в том происшествии сломал ногу. Друзья долго отговаривали Ёнджуна, умоляя вернуться хотя-бы после выздоровления, ведь его навыки и стиль незаменимы, но он отказался, не хотел больше думать о том, что, возможно, уже никогда не сможет вернуть.       Чхве правда старался, он учился больше остальных, прилагал максимум усилий для идеальной успеваемости, но, к сожалению, не всегда мир остаётся справедлив. Двадцать второго сентября Чхве Ёнджуна исключили из университета с юридического факультета по причине: не успевает усваивать материал. Только вот парень знал, что это всё ложь, а правда в том, что на его факультете мечтал оказаться сын спонсора учебного заведения, но свободных мест не осталось. Как хорошо, что можно легко выгнать одного из самых трудолюбивых студентов, просто, потому что он из бедной семьи, а их голоса ничего не значат.       И даже после Ёнджун сражался, он продолжал пытаться вырваться в свет. Даже когда вернулся домой к непонимающим родителям, он прилагал все усилия в попытках найти работу или подобрать другой подходящий университет. Но всё тщетно. Чхве было ужасно больно, тёмными ночами слышать беспрерывные рыдания матери, пока та ежедневно содрогалась на заводе, чтобы получить копейку хотя бы на сегодняшний ужин и уберечь её от пьющего отца.       Ёнджун должен был быть сильным, он обязан был стать опорой, обязан был найти источник постоянного дохода.       Как жаль, что он снова облажался.       Он мог бы стать идеалом в глазах других и добиться хоть чего-то, но парень не учёл один важный фактор: внутренняя боль росла, в конечном итоге, став невыносимой настолько, что хотелось разорвать собственную грудь и вырвать терзающий ком даже, если это было чревато его жизнью. Он больше не мог терпеть.       Тридцатого января Ёнджуна нашли на полу кухни, он умышленно отравился таблетками, но неправильно рассчитал дозировку, поэтому собственный организм его спас к его же сожалению.       Чхве выбрал путь труса и теперь обязан жить с этим бременем. Смотря на часы на стене, он каждый раз вспоминал, что хотел оставить маму одну с кучей проблем, а сам выйти из этого чистым. Но теперь он обречён лишь на тьму, потому что суждено провести жизнь в лечебнице, наедине с вечным сожалением и нескончаемой болью в груди, которая так и не оставила за четыре года.

///\□\\

      Тик-так, тик-так, тик-так…       В одиночной палате нет часов, их убрали, когда у пациента четыреста восемьдесят семь случился нервный срыв из-за простого взгляда на них, однако даже в их отсутствие Ёнджун видел вещь, висящую на том же самом месте, он настолько в это верил, что мог точно назвать, который сейчас час.       Только это был не дар, а проклятье.       Он ненавидел это место, ненавидел персонал и успокоительные, ненавидел нескончаемые процедуры, которые должны были ему помочь, но на деле лишь раздражали, а ещё от них клонило в сон. Но больше, чем всё выше перечисленное, Чхве ненавидел себя, ведь, если бы не он сам, если бы не его слабая психика и несправедливость, он мог бы жить нормально: получить высшее образование, достойную работу, помочь маме оплатить долги, возможно, даже задуматься о создании собственной семьи. Но теперь это лишь прекрасный сон, который парень никогда не увидит, потому что ему снятся лишь кошмары.       Ёнджун сидел на жёсткой кровати в полностью белоснежной комнате. Чёрные волосы растрёпаны, под глазами привычные мешки, а лицо бледное. В глазах этого человека не горят огни, больше нет. Но Чхве уже привык к такому себе, потому что, на удивление, но избегание зеркал сильно помогло.       Снаружи двери раздался стук, но парень не собирался открывать, знает — и без его согласия зайдут. Сейчас около двух, получается это либо еду принесли, либо плановый осмотр. Почему же Чхве приносят еду в палату? Всё просто, он наотрез отказался выходить, не хотелось видеть других больных, ведь это был единственный способ хотя бы в глубине души, ощущать себя нормальным, а не жертвой собственных эмоций.       Так и случилось, дверца медленно отворилась, а в «тёмном» пространстве комнаты теперь виднелась белоснежная макушка.       Ёнджун прекрасно знал, кому она принадлежит. Это юный доктор Чхве, какое удивительное совпадение, что у них даже одна фамилия на двоих. Когда парень только поступил на лечение, уже был направлен этому надоеде, который на тот период вообще был на стажировке. Повезло, так повезло. Но к удивлению Чхве, он оказался талантливым и решил остаться в этой больнице, не отказавшись от Ёнджуна. Так и начались их странные взаимоотношения, потому что чёртов Чхве Субин, или просто Субин, как тот просил называть его, вообще не похож на остальных врачей, особенно своими методами общения и лечения.       — Привет, Джунни, — парень в белом халате протиснулся в проход, держа в руках поднос еды из местной столовой. — Как ты себя чувствуешь, голова не болит?       Как же раздражает! К нему словно мама зашла, а не психотерапевт, ещё и улыбается по‐глупому, будто желал являться, будто не из-за работы излишняя вежливость и забота. Только вот Чхве не болен, он адекватный и с ним не нужно нянчиться, не четыре года уже, сам справится.       — Я просил, не называть меня так, — в паре с хмурым взглядом вышло грубее, чем он ожидал, но может хоть это прогонит врача из палаты.       — Я тоже просил называть меня по имени, но ты же так не делаешь, — поднос с громким звоном оказался на столе.       Грёбаный Чхве Субин, он точно квалифицированный врач? Потому что по его отношению так и не скажешь. Он, кстати, единственный во всей больнице, кто обращался к нему по имени или его глупым вариациям... Ёнджуну не нравилось, когда его имя коверкали особенно таким милым способом, потому что не для докторов такое, а только для самых близких и любимых.       Чхве бросил взгляд на Субина, пока тот аккуратно расставлял тарелки на столе. Ну вот правда, делать ему нечего, как настолько трепетно заботиться о пациентах. Интересно, сколько начальство платит за подобную доброту и терпение своим сотрудникам?       Погрязнув в размышлениях, парень не заметил, что блондин уже сидел рядом, весь такой белоснежный, как стены вокруг, ещё и улыбается, ямочками сверкая.       Бесит!       Он не просто не мог терпеть Субина, потому что они чересчур разные. Ёнджун ненавидел его за то, каким искренне счастливым и заботливым он казался, в то время как сам Чхве застрял в этом адском месте, а его разум был тюрьмой тьмы и отчаяния. Судьба будто решила поставить над ним эксперимент и со злобным оскалом посмотреть, что произойдёт с несчастным, как он падёт на дно, как сломается.       — Джунни, почему бы тебе сегодня не поесть со всеми? Знаешь, я мог бы составить тебе компанию, посоветовать самое вкусное, поговорить, — Субин смотрел так мягко и улыбался, словно ангел спустился на грязную землю.       Но Чхве не поддастся, он знает, что всё это обман и игра с его чувствами — так называемое лечение, за которое платит его мама, которое за четыре года не сдвинулось и на ничтожный сантиметр.       — Так и будешь молчать? Если, я тебе настолько противен, почему просто не попросишь сменить специалиста? — доктор смотрел выжидающе, но по-прежнему без давления и гнева, лишь напряженно сжимая край халата.       — Лень.       Ёнджун даже не совсем врал, потому что заполнять стопку бумаг ещё и с больной головой не хотелось от слова совсем, но к счастью или сожалению у этой монеты две стороны. Вторая причина была странноватой, потому что заключалась в том, что Чхве нравилось дразнить парня, наблюдать как ямочки на щеках пропадают, а брови слегка хмурятся, пытаясь найти объяснение каждому проступку пациента.        С другими вести себя так не хотелось.       — Это не оправдание! — Чхве подскочил с больничной кровати, поджав пухлые губы. — Ёнджун, если бы ты хотел получить помощь, то давно уже был бы выписан. Просто пойдём, хотя бы раз уступи мне.       — Уступи? — Ёнджун горько усмехнулся, откидываясь обратно на подушки. В его взгляде читался вызов, смешанный с какой-то застарелой, глубокой болью. — А что мне дадут твои уступки, Субин? Ещё одну порцию сладких речей о светлом будущем? Ещё один сеанс бесполезной терапии, после которой я буду чувствовать себя ещё более опустошенным?       Субин долго молчал, его улыбка дрогнула, а в глазах мелькнула тень. Он подошел ближе, присел на край кровати, и Ёнджун невольно напрягся, ожидая очередной порции профессиональной заботы, которую так презирал. Но вместо этого Субин просто взял его за руку. Его прикосновение было неожиданно теплым, почти обжигающим.       — Я знаю, тебе больно, — тихо произнес Субин, его голос был хриплым, словно он с трудом сдерживал эмоции. — И я… я не могу просто так стоять и смотреть, как ты разрушаешь себя.       Ёнджун резко выдернул руку, отшатнувшись, как от удара. Внутри всё сжалось от неожиданной близости, от чужой боли, которая внезапно стала понятной и… своей.       — Не надо, — прошептал он, отворачиваясь к стене. — Просто… оставь меня в покое.       Блять! Субин хватит снова липнуть как банный лист, хватит делать вид, что не плевать — это мерзко. Он доктор, просто обычный врач на работе, откуда ему знать, что Чхве чувствует? Всё что Субину известно, так это предположительные ощущения людей из учебника и столбик терминов с диагнозами.       Ещё совсем немного и вырвется накипевшее, Ёнджун прекрасно чувствовал это, но этого же и боялся.       Доктор уже собирался покинуть ставший особенно тесным кабинет, но его ладонь застыла на ручке двери, отказываясь продолжать подчиняться воле хозяина.       — Так уверен, что мне не понять, да…? — Субин повернулся, смотря в глаза, но Чхве казалось, что глубоко в его тёмную душу, заставляя застыть в ожидании. — А знаешь, Чхве Ёнджун, я ведь прекрасно знаю, что ты чувствовал, потому что все эти годы я страдал вместе с тобой…       Чхве наблюдал, как обычно спокойное мягкое лицо парня искажалось в гневной, но больной гримассе, а тело напрягалось. Это было совсем не так, как обычно, это перебор, к такому Ёнджун не привык.       — Чхве Ёнджун, а ведь из-за твоей попытки самоубийства, мы чуть не погибли! Если бы в тот день меня не откачали, ты бы канул в небытие вместе со мной!       — Да, что ты несёшь! — парень резко поднялся с кровати. Нет, он не хотел вспоминать об этом, только не так и не с ним. — Это моё дело, моя жизнь и мои решения, ты то здесь причём.       Хотелось ударить сильно, и чтобы капли крови на стене, чтобы больше никто не вмешивался и не лез в его и без того гнилую жизнь. Чхве уже не способен что-то исправить, он знал, что давно проиграл, без возможности на возрождение.       — Эта твоя жизнь приносит в мою слишком много боли! Чхве Ёнджун, неужели ты до сих пор не в курсе, что мы соулмейты?       Чхве замер оловянным солдатиком, пытаясь правильно понять сказанное, но чужие слова отказывались приживаться внутри его тела.       — Ты вообще когда-нибудь задумывался, какого окружающим от твоих действий…? Каково от этого мне… — Субин медленно осел на колени, но даже это ощущалось очередным сильным ударом для тел обоих. — Я ещё со школы, чувствовал всю твою боль, знал, когда ты плакал, а когда веселился, но потом всё резко изменилось… И всё, что я ощущал потом, так это нескончаемую боль. Я не знал куда себя деть, не понимал, что происходит, думал, что умру в одиночестве своей комнаты. А это всё ты попал в аварию!       Ёнджун продолжал стоять неподвижно, смотря в одну точку на вечно милого и заботливого человека с очаровательной улыбкой, который теперь сидел на полу, чуть ли не разрываясь от эмоций. Он содрогался в рыданиях, обнимая себя, словно пытаясь спасти от неизвестности, от всего, что навалилось непосильным грузом. Чхве слишком хорошо его понимал, потому что был таким же, когда окончательно отчаялся, когда решился прервать череду дней своей жизни. А ещё он чувствовал чужие страдания в груди, к нему снова вернулось отвратительно знакомое ощущение, когда боль разрывает изнутри, медленно разрезает каждый орган, умоляя о смерти.       Ёнджун не сдвинулся с места, он не мог.       — Почему ты молчишь…? Неужели, даже сейчас тебе плевать…? Если это действительно так, если ты забыл о себе, вспомни хотя бы обо мне… — лицо врача покраснело и опухло от бесконечного потока слез. — Я столько лет надеялся вернуть тебя к нормальной жизни, возвращаясь ночью домой, говорил себе, что завтра, именно завтра, ты меня послушаешь и всё снова станет хорошо. Но завтра так и не наступило, будущее оказалось неисполнимой мечтой.       Субин поднял на Чхве взгляд красных глаз, наполненных одними лишь страданиями.       — Я устал стараться, Ёнджун, я больше не буду тебя заставлять…       Наверное, после всего услышанного, после ужасного осознания, что даже изолировавшись, он всё равно умудрился кого-то ранить, Чхве должен был обнять Субина, чтобы хотя бы так, хотя бы на время помочь. Но Ёнджун не сделал этого, он не мог позволить себе даже взглянуть в лицо человека, который жил его болью, который убил годы, чтобы спасти его. Субин — милый доктор из психиатрического отделения, он не заслужил отброса — Ёнджуна, потому что тот слишком слаб, и своими обидой и отчаяньем медленно убивал врача, который боролся за его жизнь.       Ёнджун больше не мог — не хотел.       Чхве продолжал столбом стоять на месте, пока его родственная душа покидала белоснежную палату, которая резко вновь стала «тёмной» без присутствия светлой макушки. Он также неподвижно продолжал стоять, когда слезы обжигали лицо, не выражающее ни единой эмоции — Чхве потерял их за годы страданий.       Теперь Ёнджун по‐настоящему прочувствовал самоубийство… А из горла с дьявольской болью и хрипом вырывалось тихое:       — Доктор, доктор...