Художник может быть один, а человек...никак

Когда Лололошка ещё находился в Хэнфорте — настоящем Хэнфорте — он как-то случайно проговорился своим друзьям, что никогда не смотрел мультики. Для большинства это был бы пустяк, но Дилан и Ричард решили иначе. Они сделали это своей жизненной миссией — показать Ло как можно больше мультсериалов. Начали они со "Смешариков"— любимого мультсериала Ричарда. Вскоре Ло и Дилан (который тоже их раньше не смотрел) погрузились в этот мир наравне с зелёным другом. У каждого появились свои любимчики: Дилан обожал Пина и Биби, объясняя, что Биби напоминал ему самого себя (хотя он всегда отнекивался, когда друзья шутили, что Пин нравится ему из-за сходства с Саймоном). Ричард был в восторге от Кроша и Бараша. Лололошка же проникся Копатычем и Лосяшем. Но их негласным общим фаворитом, конечно, был Ёжик. Если Дилану понравились глубокие философские смыслы мультфильма, Ло же больше всего зацепили песни. Каждая из них оставалась где-то в уголке его сердца. Понадобилось всего пару дней, чтобы он выучил все тексты наизусть. ...Наверное, поэтому именно сейчас в его голове звучала та самая песня, которая задела его сильнее остальных — "Право на одиночество". Теперь, в мёртвом мире, окружённый тишиной, где выйти на поверхность можно только в скафандре, эта песня стала для него пророческой. Он и был тем самым человеком, оставшимся совсем один. Но он мог это исправить. Нужно было просто стать художником. Художник может быть один, а человек — никак. — Ну, ничего. Как-нибудь да научусь. Это же не так сложно, да? — прошептал он сам себе, сжимая кулак. — Художник может быть один, а человек… никак, — шептал он снова и снова, как молитву, впитывая смысл этих слов.

***

Лололошка решил начать с поисков. Надев скафандр, он отправился на улицы в поисках красок. Заброшенный магазин неподалёку, хоть и выглядел разрушенным, оказался спасением. Там он нашёл несколько банок старых засохших красок, несколько листов бумаги и даже пару пустых холстов. Вернувшись в бункер, он осторожно разложил находки. Его первой задачей было нарисовать своих двух лучших друзей. Он долго сидел, вглядываясь в пустой холст, пытаясь вспомнить их лица. Но память предательски ускользала. Дилан и Ричард были где-то далеко, в другом мире, в другой реальности, а здесь оставалась лишь тусклая тень воспоминаний. Он пытался рисовать. Сначала выходило коряво, затем немного лучше. Но чем больше он старался, тем больше его одолевала грусть. Он не мог вспомнить лица своих других друзей. Это злило его, вызывало разочарование, но он продолжал. Он стал добавлять в их портреты элементы их любимых персонажей: Дилану — детали Пина и Биби, Ричарду — черты Кроша и Бараша. Он соединял образы, пытаясь вернуть себе хоть часть своих друзей. Каждый мазок был молитвой, а каждая картина — способом приблизиться к ним. — Художник может быть один, а человек… никак, — повторял он с всё большей верой, почти благоговением.

***

Проходили дни, недели. Лололошка совершенствовал свои навыки, но всё чаще он чувствовал себя оторванным от реальности. Картины захватывали его. Когда холсты и бумага закончились, он начал рисовать на стенах, на полу, на мебели. Каждый уголок бункера стал полотном. — Ничего, — пробормотал он. — Художник всегда найдёт способ. Но этого было мало. Настоящие краски закончились, и он стал экспериментировать. Ржавчина, пыль, сок помидоров, капустный отвар — всё шло в ход. Даже еда, которую ему следовало бы беречь, становилась краской. Он часто забывал поесть, рисуя до изнеможения.

***

Еда кончалась быстро. Иногда он ловил себя на мысли, что уже несколько дней не ел, но его это не волновало. Голод уступал перед желанием рисовать. С каждым днём его одержимость росла. Лололошка всё больше погружался в свои картины, забывая об окружающем мире. Он рисовал сцены из прошлого, лица, которых не мог вспомнить Голоса друзей становились всё тише в его голове. Теперь он едва мог вспомнить, как звучал смех Дилана или голос Ричарда. Это разрывало его изнутри. В такие моменты он брал кисть и начинал рисовать ещё яростнее. Однажды он обнаружил, что сидит перед стеной, на которой нарисовал их лица. Дилан, Ричард и даже себя самого. Но было что-то не так. Лица друзей были искажены, черты выглядели чужими. — Это не они, — прошептал он. — Почему я не могу их вспомнить?! Он схватил кисть и закрасил лица яркими мазками. А потом начал рисовать заново. И снова. И снова. В какой-то момент Лололошка уже не мог понять, сколько дней прошло. Его бункер превратился в странное пространство, заполненное картинами. На стенах, на полу, даже на еде, которую он теперь не мог съесть, всё было покрыто рисунками.

***

Когда места в бункере больше не осталось, Лололошка понял, что его вера требует большего. — Художник может быть один… но картины не должны быть заперты, — сказал он себе. Он начал рисовать снаружи. Сначала рядом с входом в бункер: на обломках, на стенах разрушенных зданий. Но место заканчивалось, и он уходил всё дальше. Каждый раз он рисковал жизнью. Скафандр защищал его от радиации, но заряд батареи был ограничен. Однажды он едва добежал до бункера, когда индикатор заряда мигал красным, предупреждая о полном разряде. — Чуть не умер, — сказал он, хватая ртом воздух в безопасности бункера. — Но это ничего… Ради искусства это того стоит. С каждым днём он заходил всё дальше. Стены домов, кузова машин, даже землю он превращал в полотна. Иногда он просыпался в бункере, не помня, как добрался обратно. Картины всё больше захватывали его разум.

***

Он уже не помнил, как выглядели Дилан и Ричард. Но в его рисунках их черты переплетались с образами их любимых персонажей, становясь странными искажёнными воплощениями. Он злился, что память предаёт его, и тут же бросался рисовать снова. Каждая новая картина отнимала у него силы, каждый поход наружу приближал его к смерти. Но он не мог остановиться. Его вера в фразу "Художник может быть один, а человек… никак" стала не просто убеждением. Она стала смыслом его жизни. И вот однажды, стоя у стены разрушенного здания, он посмотрел на своё отражение в разбитом стекле. Его лицо было измождённым, в глазах горела лихорадочная одержимость. — Я художник… и я не один, — прошептал он, обводя пальцами остатки краски на своих руках. В этот момент индикатор на его скафандре снова мигнул красным. Он сделал глубокий вдох и побежал к бункеру, оставляя за собой след из размазанных красок, как последний мазок на полотне его жизни. В голове звучала одна-единственная мысль: — Художник может быть один, а человек... никак. Но он уже не был уверен, человек ли он. Или только художник, пытающийся заполнить своё одиночество красками. *** Когда он добежал до бункера, силы окончательно оставили его. Скафандр издавал тревожные сигналы, предупреждая об износе батареи и слабой герметичности, но Лололошка не обращал на это внимания. Он ввалился внутрь, тяжело дыша, и упал на пол. Перед его глазами в полутьме бункера замелькали картины. Они смотрели на него, как живые, их образы будто бы двигались, перекручивались. — Это… всё… ради вас, — прохрипел он, уткнувшись лицом в холодный бетон. Он почувствовал, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с краской на руках. Но даже это ощущение было чуждым. Он не знал, плачет ли он от горя, боли или… счастья. — Я не могу остановиться… Не могу, — его голос дрожал. Его одержимость превратилась в жажду. Она больше не была просто попыткой сохранить память о друзьях. Теперь это стало его единственным способом ощущать себя живым. *** На следующий день он понял, что у него больше нет ничего, что можно было бы использовать для рисования. Краски давно кончились, вся еда была выжата до последней капли, а стены бункера больше не оставляли места для новых рисунков. Но он нашёл выход. — Если в этом мире больше никого нет, — сказал он, разглядывая свои измазанные краской руки, — значит, я могу использовать его. Он начал делать собственные краски. Земля, ржавчина, уголь из сгоревших деревьев — всё это превращалось в его инструменты.Его мир разрушался, но он делал из него искусство. Каждое утро он надевал скафандр, шёл наружу и рисовал всё дальше и дальше от бункера. Разрушенные стены зданий, остатки машин, даже поверхность земли — всё становилось его полотном. Но радиация постепенно брала своё. Скафандр, изношенный и потрёпанный, уже не обеспечивал полной защиты. Иногда он замечал ожоги на своих руках, где ткань порвалась, но ему было всё равно. Он чувствовал, что чем больше он страдает, тем сильнее его картины наполняются жизнью. *** Однажды, сидя на коленях перед бетонной стеной, он услышал голос. — Ло… это ты? Он замер, кисть дрогнула в его руке. Это был голос Дилана. Настоящий голос. Он обернулся, но там никого не было. Только радиационная пустошь простиралась вокруг него. — Дилан? — его голос был слабым и хриплым. — Ты здесь? В ответ тишина. Но этот голос продолжал звучать в его голове. Теперь он слышал не только Дилана, но и Ричарда. Их смех, их разговоры. Они стали его постоянными спутниками. — Это вы… — прошептал он, возвращаясь к своей работе. — Это вы со мной… в картинах. Он рисовал ещё яростнее. Каждый мазок был разговором, каждый цвет — попыткой вернуть их обратно. *** Время стало терять смысл. Он больше не считал дни и не возвращался в бункер вовремя. Всё чаще его скафандр мигал красным, но он лишь усмехался, глядя на индикатор. — Художник может быть один… — прошептал он, едва шевеля губами. — Но я не человек. Я… я художник. Он рисовал до тех пор, пока его руки не начинали дрожать от истощения. Его тело ослабело, кожа начала покрываться язвами от радиации, но он продолжал. Однажды, стоя перед огромной разрушенной стеной, он понял, что это будет его последнее полотно. Его кисть скользила по поверхности, создавая сложные узоры, лица, фигуры. Он рисовал их всех: Дилана, Ричарда, себя… и даже тех, чьих лиц он уже не помнил. Его тело больше не слушалось, но разум горел. Он улыбнулся, глядя на свою работу, и произнёс: — Это… шедевр. Скафандр издал последний тревожный сигнал. Индикатор мигнул и потух. Лололошка сделал шаг назад, любуясь своим творением. В этот момент он почувствовал, как его ноги подкашиваются. Он рухнул на землю, уставившись в серое небо. В его голове звучали голоса. Они больше не были туманными или далёкими. Теперь они смеялись, пели, разговаривали с ним. — Я с вами, — прошептал он, закрывая глаза. В последний миг он почувствовал, что больше не один. Картины остались позади, его последними словами, его последним дыханием. А радиационная пустошь продолжала молчать.

***

Пусть незатейливый мотив

Прорвёт земную тишь

Ведь ты, и молод, и красив

Совсем один сидишь

Один идёшь ты в магазин

И это скверный знак

Художник может быть один

А человек - никак

Один банан, один стакан

И тапочки - одни

Как полусонный караван

Идут за днями дни

Как будто кто-то карантин

Назначил - и ушёл

Художник может быть один

Ему-то хорошо

Не стоит бегать по врачам

Отыскивать рецепт

Не станет легче по ночам

От витамина "Це"

И вот идёшь ты в магазин

Слегка сбивая шаг

Художник может быть один

А человек - никак