Выжить любой ценой

Его звали Энтони или просто Тони, как он представился еще в первый день, когда отец привел его к нам в дом. Тогда я только закончила школу и абсолютно не понимала, чего я хочу и куда мне двигаться дальше. Отец посоветовал идти на факультет журналистики и заодно решил нанять репетитора, чтобы подтянуть английский. Английский теперь нужен был везде. Не знаю, чем он привлек или зачаровал моего отца и мать, но Тони поселился в нашем доме на первом этаже в небольшой комнатке. И стал жить так, словно ничего и не было. Как-то раз на одном из уроков он обмолвился, что ему надо где-то спрятаться и потеряться. Потерялся он удачно — репетитор английского в доме у богатого человека подозрений не вызывал. То, что уроки он проводил вечером, объяснялось легко и просто — я поздно приезжала с занятий в университете. То, что он любил гулять по ночам, тоже никого не волновало. Ну а то, что он отсыпался днем, казалось вполне естественным после ночных гулянок. Все же Тони выглядел довольно молодо, а когда снимал свой классический деловой пиджак песочного цвета и деловую же белую рубашку и переодевался в домашнее, то вполне мог бы сойти и за моего ровесника. Я уверена, что родители знали правду, но по какой-то причине помогали ему скрываться. Да и я сама, заметив острые клыки, лишь пожала плечами. Тони вел себя безупречно, и за те несколько лет занятий в нашем районе не случилось ни одной неприятности и ничего криминального. Куда он ходил и зачем нас всех не касалось, дома он вел себя более чем прилично, границ не переходил и всегда был со всеми идеально вежлив. Ну а что иногда мог казаться немного чудаковатым, то все легко списывалось на причуды иностранного джентльмена. Особенно его часы на цепочке, которые он всюду таскал за собой и умудрялся легко цеплять и к классическим брюкам, которые он неизменно подбирал идеально в тон пиджаков, и к джинсам, и даже к шортам летом. Часы эти я считала подарком или наследством от родни, так как Тони не выглядел тем самым древним вампиром и вел себя как современные люди. Он вообще не выделялся, не было в нем ничего примечательного и необычного, кроме разве что порой слишком пристального взгляда, будто он что-то оценивал или раздумывал. Иногда отец любил выпить вечером в компании Тони, неизменно после окончания урока. В такие вечера, плавно переходящие в ночь, он планировал, как отправит меня в Англию — доучиваться и устраиваться там жить и работать. Часто требовал с Тони обещание сопровождать меня и неизменно получал его. Тони тоже нравилась мысль об Англии. На уроках он говорил, что это универсальный язык. И почему-то с ним английский учился намного проще, чем с учительницей, которая из английского видела разве что чай в подарочных упаковках. Но потом началась война. Я не доучилась всего год. Все полетело кувырком, закружилось и перевернулось с ног на голову. Мать уговорила отца заняться волонтерством, хоть он и понимал, что это гиблое дело. Все было слишком быстро и слишком опасно. Фронт надвигался стремительно, и вот уже наш милый и сонный городок стал не таким уж далеким от горнила войны. Тони почему-то не уехал. То ли решил, что здесь ему безопаснее, чем где бы то ни было еще, то ли у него были другие причины. Он об этом никогда не говорил и считал, что все само собой разумеется. Я надеялась, что обойдется, но не обошлось. Родители в очередной раз поехали раздавать помощь. Я знала, как к ним относятся, видела, что говорили в интервью, мол, богатые замаливают свои грехи таким образом, отдают бедным награбленное за многие годы. Это было ложью от начала и до конца. Мой отец никого не грабил, он честно делал дело и вел бизнес. Во всяком случае, я никогда не слышала, чтобы он ввязывался в сомнительные махинации или незаконные сделки. Но все же нет-нет, а порой наличие Тони намекало на то, что разбогател отец не просто так. Быть может, он оказывал какие-то услуги или помощь той темной стороне, откуда пришел Тони. Быть может, кого-то спас. Быть может… я не знаю. Как и не знаю того, что случилось на самом деле. Просто однажды Тони вихрем ворвался в дом, совершенно не скрывая свою силу и скорость. Грохнул на пол сумки с какими-то вещами и крикнул: — Случилась беда. Я выскочила из комнаты, кутаясь в теплый бледно-розовый искусственный мех кофты. Мне казалось, что все в порядке, я ничего такого не чувствовала и интуиция не вопила, но его встрепанный и расхристанный вид ясно давал понять — дело плохо. Тони никогда не ходил не расчесанный, со встопорщенными каштановыми волосами и настолько бледным лицом. Возможно, раньше он пользовался косметикой, чтобы скрывать свою неестественную бледность, но сейчас ему явно было не до того. — Твои родители… погибли, — хмуро ответил он на мой молчаливый взгляд. — К сожалению, я узнал об этом слишком поздно. Собирайся, мы уезжаем. Здесь больше нельзя оставаться. Я хотела было спросить как и что случилось, но он лишь махнул рукой. Война… в их машину могла попасть ракета. Или дрон. Или они подорвались на мине. Или-или-или… Пока я бежала в комнату, искала чемодан и путалась в складках большой теплой кофты, в голове пронесся миллион разных сценариев. Я не могла не доверять Тони. Он раньше никогда не врал нам. И не врал сейчас. Просто не мог бы изобразить такую тревогу и… страх. Я вспоминала его лицо и чем больше думала, тем больше понимала — он боялся. За себя ли, за что-то еще или чего-то такого, о чем мы все не знали, но там, в глубине карих с красноватым отливом глаз плескался страх. Мы выехали в спешке, прихватив только самое необходимое и нашу старую добрую кухарку Валентину, оставшуюся в доме даже после всего. Наша машина тут же застряла в пробке, стоило вырулить на проспект. Люди бежали. Нервозность витала в воздухе и, казалось, ее можно было ощутить на вкус. Меня явно потряхивало. Тони за компанию к остальным водителям периодически сигналил, но толку от того не было. Огромное количество машин тянулось и тянулось куда-то вперед, в неизвестность. Когда мы поздно вечером добрались до вокзала, там была такая же суматоха и давка. Тони вцепился в мою руку так, что там должны были остаться синяки, но я была ему благодарна. Нашу кухарку Валю затерли и оттеснили толпой, она закружилась и потерялась где-то в этом человеческом море. Казалось, что в нашем городишке прибавилось народу раза в три и все они в один момент приехали на вокзал. Нервные, раздраженные, перепуганные люди ругались, толкались, иногда даже дрались. Мальчишка-щипач под шумок ловко срезал кошельки. На счастье, наши кошельки были у Тони, который лнгко оттеснил мальчишку и впихал его дальше в толпу. Передо мной кружилось все разнообразие лиц. Наконец мы смогли добраться до эвакуационного поезда. Впрочем, теперь все они стали эвакуационными. Люди толкались и пихались, протискивались с баулами, ругались, спорили, где-то плакали дети. Тони подождал, пока поезд почти наполнится и впрыгнул в вагон в последний момент вместе со мной. Я заикнулась про билет, но он сказал, что сейчас уже не до билетов. И их правда никто не проверял. То ли контролерам было не до того, то ли все просто-напросто спешили убраться подальше. Я решила, что в любом случае будет проще заплатить штраф, чем оставаться в городе. Мы пробрались в какой-то чуть более свободный уголок. Я уселась на чемодан, так как свободных мест уже просто не было. Вокруг стояли, сидели и даже лежали люди. Только сейчас я заметила раненых в дальнем конце вагона. Забинтованные люди, так сразу и не поймешь, но наверняка парни, о чем-то переговаривались с медсестричкой — наверное, девчонкой еще моложе меня. Это было как-то сюрреалистично. — Тебе не мешает, ну… — я махнула рукой в сторону парней, — …кровь? — Нет, — Тони хмуро оглядел людей и устроился на своем чемодане с таким видом, будто бы век так мог просидеть. Не знаю, сколько мы проехали. Я задремала и, наверное, конкретно, потому что услышала лишь скрежет металла, какой-то странный звук, совершенно непривычный и незнакомый мне. — Обстрел! — выкрикнул Тони. Я и подумать не могла, что кто-то станет обстреливать эвакуационный поезд, но долго размышлять стало некогда. Поезд пошатнулся, вагон качнуло раз-другой, а потом он сошел с рельс и стал клониться прочь. Я вцепилась в Тони, но тот наоборот скрутил меня, заставив сунуть голову как можно ближе к коленям, и накрыл собственной курткой. И собой. Удар был такой, словно из меня разом выбило дыхание. В голову врезалось что-то острое, и я поспешно скрутилась в калачик, чувствуя себя крайне мерзко. Где-то зашипело, словно кто-то выпускал воздух из огромного воздушного шара. А потом начались крики — громкие, протяжные, полные боли и страха. — Идем, быстро! — Тони сориентировался раньше меня. Пока я щупала окровавленную голову — в нее прилетело какой-то оторвавшейся запчастью, он уже тянул меня на выход. Стекла в окнах разбились, так что мы смогли вылезти. Я не сразу поняла, что поезд горит. Просто вокруг было дымно, что-то трещало, что-то воняло, кто-то кричал, а еще… еще появился запах горелой плоти, тот самый запах, от которого невозможно было отделаться. От страха я едва передвигала ноги. — Не смотри, — Тони продолжал прикрывать меня курткой, будто бы тот факт, что я не увижу происходящего, облегчит мне жизнь. На самом деле от незнания того, что происходит снаружи, за пределами толстой теплой куртки, мне становилось еще страшнее. Куда мы шли, я не знала. Просто куда-то вперед. Затерялись в лесополосе, выбрались прочь. Наши сумки, чемоданы и документы сгорели в поезде. У нас не осталось ничего, что могло бы нам помочь. И где-то впереди, высоко в небе уже брезжил рассвет. Тони выглядел нервным и бледным, он то и дело оглядывался и старался зайти в тень. — Если нас найдут те, кто обстреливал, нас добьют, — просто пояснил он. — Но если нас найдут без документов свои же, нас могут посчитать лазутчиками и шпионами. Я лишь согласно кивала. Голова болела, но уже какой-то ноющей тупой болью. Страх отступал, сменяясь обреченностью и отрешенностью. Мне было все равно, куда мы идем и зачем. Это настоящий шок. Поначалу я не понимала, почему он ушел так далеко, у нас же был шанс, что спасатели найдут поезд, не иголка ведь в стоге сена, что нас заберут и подлечат, но… все упиралось в Тони. Он все еще скрывался. И не только от той неизвестной опасности, которая пригнала его в нашу семью, но и от всех людей. Он не хотел попадаться в руки медиков и не хотел объясняться с военными и полицией. Темная сторона редко контактировала с людьми так близко. Рассвет мы встречали в лесу, в тени и тишине. В этом лесу не было птиц, отсюда убежали звери, здесь не нашлось бы ничего полезного. Но в нем была тень.

***

В лесу мы провели где-то неделю, когда я начала сдавать. Тони отсыпался днем, а ночью пытался меня вывести. К сожалению, я все больше и больше становилась обузой для него. Мне нечего было пить и есть, и он пару раз приносил откуда-то воду в бутылках и консервы, которые ему приходилось открывать когтями. Но это все равно было не то. Я никогда в жизни не голодала и не знала, как страшно на самом деле это чувство, странное и ужасное, пожирающее изнутри. И никогда еще меня так не мучила жажда. Похолодало, зима все приближалась, но ни дождя ни снега не было. Только ночью ударял легкий, но от того не менее опасный морозец. Мы пытались отойти подальше и вернуться к обжитым местам, но фронт приближался быстрее, чем я могла идти, удобные для города сапожки оказались бесполезными в лесу и натирали ноги от ходьбы всю ночь, я не высыпалась и сдавала, сдавала… Эта противная слабость, сухость и першение в горле от жажды выматывали меня даже больше, чем голод. Однажды мы вышли к небольшому, размером с широкую лужу, болотцу. Его вода воняла тиной, а на поверхности расплывалась странная цветастая пленка как будто от бензина или масла, в лунном свете она подозрительно блестела. Я смотрела на эту воду и понимала, что ее нельзя пить. Облизывалась, нюхала воздух, подражая Тони, и… осталась стоять. Если я выпью это воду, то еще и отравлюсь до кучи и тогда уже меня будет проще убить, чем восстановить. Где-то вдалеке что-то гудело — то ли самолет, то ли дрон. Мы поспешили убраться с прогалины в чащу, так как звук приближался. Это не сулило ничего хорошего. Если здесь рядом войска, то с самолета могут вылить что-то горючее, мы такое уже видели. И тогда сгорит много чего. В том числе и мы. — Оставь меня здесь, — вздохнула я. Ноги не хотели двигаться. Тело напоминало избитый молотком для отбивных кусок мяса. Я бесполезна. — От меня никакого толку, я лишь обуза. Ты бы уже выбрался без меня. Я была уверена в этом. Тони, в отличие от меня, мог очень быстро уйти прочь. И за одну-две ночи оказаться очень далеко отсюда. В безопасности. В мирном спокойном месте. Где-то, где жизнь продолжалась. Тони хмуро взглянул на меня. Он выглядел неплохо для того, кто провел столько времени в лесу, только испачкался по уши. Наверняка он где-то ел. Кого-то… Я вздохнула. — Не оставлю. Я пообещал твоему отцу, что буду тебя оберегать. И теперь это стало его посмертной волей. Так что будь добра, иди уже, — он указал вперед. Туда, куда летел небольшой самолет. Туда, куда мы все хотели попасть. Ближе к полуночи мы добрались до разбитого и разбомбленного поселка. Целых домов в нем не осталось, но мы нашли тот, который еще мог сгодиться в качестве укрытия — с двумя стенами и остатком крыши над головой. Не бог весть что, но лучше, чем деревья и мороз. Костер разводить не стали. Меня трясло от холода и жажды. Сознание затуманилось. Я не помню, куда отходил Тони и что делал. Я лежала на груде обвалившихся кирпичей и куталась в драную облезлую куртку. Мне казалось, что эта ночь тянется вечность, что время неумолимо истязает меня. Казалось, что я вижу старинные деревянные часы с кукушкой, которые отстукивают большими металлическими стрелками счет. Тони сел рядом, приобнял меня за плечи. Что толку, он ведь был холодный как эти кирпичи. Я мерзла и дрожала. Остаток ночи, который мы могли бы потратить на путь, мы тратили на меня и мою слабость. Это бесило. Мне даже хотелось, чтобы он ушел и спасся. И одновременно чтобы никогда не уходил. Чтобы проводил меня туда, куда уходят все. — Не спи, не отключайся. Леся, черт бы тебя побрал! — он встряхнул меня, кажется, впервые назвав по имени с момента катастрофы. Будто в нем что-то надломилось. Будто он не верил, что конец может быть таким. Я пыталась открыть глаза, но мир расплывался. Холод колючими пальцами пробирался под куртку, начинал с рук, потом двигался дальше. Ноги замерзли уже давно и окончательно. Наверное, я не решилась бы сейчас снять сапоги, чтобы посмотреть, что там с ними. — У нас остался один выход, — тихо вещал Тони, пытаясь меня согреть. Толку не было, я сейчас была почти такой же холодной, как он сам. И как давящие где-то далеко под спиной и ногами кирпичи. — Помни, я никогда не хотел его применять, но сейчас это может тебя спасти. Я обещал, что не буду этого делать до самого крайнего случая и вот он наступил. Он говорил что-то еще, но его голос все отдалялся, становился все тише и тише, я словно уплывала на волнах сна и голоса одновременно. А потом он поднял мою руку. Укус немного отрезвил меня, боль прошила замерзшие нервы, но сил дергаться уже не было. Я безвольно ждала, пока он напьется. — У тебя кровь очень густая, это плохо, — Тони отодвинул мою прокушенную руку. Из ранок, кажется, не текло уже ничего. Но я не была в этом уверена. перед глазами плавали серые пятна. А потом он прокусил свою руку и сунул мне под нос. — Пей, — хмуро проворчал Тони. Мне показалось, будто там в голосе промелькнула жалость. Может быть, так оно и было. Для Тони я оставалась жалким бесполезным существом. Дочерью богатея, абсолютно не приспособленной ни к чему из ряда вон выходящему. Ни к жизни в лесу, ни к лишениям, ни к голоду. Сначала мне не хотелось, но прохладная кровь стекла по моим губам, и я невольно облизнулась. Это не вода, но все же жидкость. Его кровь была солоноватой и немного горькой, но я пила что дали. Это был выход. Я помнила из книжек и сказок, как вампиры обращали новичков. Но все же… этот выход нас выручит ненадолго. До тех пор, пока я не оголодаю уже по крови. Потом меня трясло на этот раз уже не от холода, а от превращения. Тони держал меня крепко, не давая вырваться и покалечиться самой или покалечить его. Я царапала облезлый кирпич с отколотым краем, мои ногти превратились в черные когти. Мои глаза наконец-то смогли что-то видеть кроме силуэтов в темноте со слабым светом луны. А мои уши услышали чьи-то шаги… — Кто-то идет, — хрипло сказала я, ощущая себя уже немного лучше. Но голод никуда не делся. Как и жажда. Просто мне хотелось уже не булочку или хотя бы котлету, а крови. Чужой вкусной свежей крови. — Ну что ж, лучше поздний ужин, чем никакого, — Тони вздернул меня на ноги, и я устояла, удержалась. Боль во всем теле отступила. Стало и правда легче. И проще. — Прости, это был единственный выход сейчас, — Тони вздохнул и покаянно опустил взгляд. — Но зато теперь у нас будет полно еды. Теперь они все — еда. Он развернулся и зашагал куда-то в сторону центра разбитого поселка. Я поспешила за ним. Голод обострил мои чувства. Я знала, что впереди люди. Я знала, что их не больше десятка. И я знала, что смогу умыкнуть хотя бы одного. Мы обязательно выберемся отсюда. Потому что теперь у нас была надежда. Мы будем жить. Даже такой ценой.