На вкус, как потерянная жизнь

Его юность отличается от него сейчас. У него более круглые щеки и более широкие глаза, яркость скользит в движениях, а смех разносится по водам Юньмэн Цзян, когда Вэй Усянь пятнадцати лет идет среди оттенков маленьких лотосов. Он смотрит на него, на другого себя, из теней и под слоем плотной темной воды, он чувствует себя лишним, он думает, что это было две жизни назад, если не больше, он едва может отвести свои красные глаза от картины, которую пытается вспомнить; его память не так надежна со времен…неважно, он все равно не помнит даже этого. Вэй Усянь кружится и расцветает в чужом внимании, в чужих любви и уважении, которые он получает, такой же красивый и хрупкий, как нераскрытый бутон водяных лилий — себя он ощущает, как сухое дерево в бесплодных землях, которые он годами делал плодородными, только чтобы всё обратилось в пепел. Вэй Усянь гуляет по ночам, уверенный в своих силах, в безопасности своего дома и города, который любит его, и он усмехается этому, он бы хотел почувствовать то же еще раз, вместо этого все избегали от ужаса перед его силой и мертвых, что танцуют рядом с ним. Вэй Усянь пьет вино и его юное лицо окрашивает румянец, это выглядит довольно симпатично и очаровательно, если его кто-то поймает (кто-то, кто не Мадам Юй, конечно; мне так жаль), он же пьёт до тех пор, пока его не тошнит, пока его не выворачивает наружу, пока он не начнет задыхаться от алкоголя, а потом делает еще один глоток, горе расписывает себя на его костях, а тело ломит от сотни переломов, когда он отпускает контроль темной энергии, а его тело разваливается, он думает, что хотел бы отпустить контроль, развалиться и встретить смерть, как должен был в самом начале, вместо этого он пьет, пьет и пьет вино. — О, привет, — пьяно улыбается ему краснощекий Вэй Усянь, когда он ловит его за руку до падания с пирса, он был бы в порядке, просто протрезвел бы, но почему-то он хотел повод прикоснуться своими окровавленными руками к нему, — мы знакомы? — продолжает юноша, когда он ставит его на ноги, рядом с собой, и тот заглядывает ему в лицо снизу-вверх; он не знал, что настолько стал выше. — Твое лицо выглядит знакомым… — тени скрывают его, ночь благосклонна к нему, а красные глаза едва ли делают его человеком; точно не после того, как он умер, а он проснулся здесь. — Не думаю, — и он оглядывается на мерцающие фонари засыпающего города, на фонари дежурных секты Цзян, он мог бы погасить всё это одним движением руки и привлечь внимание, вынудить их забрать Вэй Усяня из его рук. Спасти Вэй Усяня от него. — О, гонцзы, тогда, может, познакомимся? — кокетничает Вэй Усянь, слишком пьяный, чтобы осознавать и половину странных вещей, которые происходят вокруг; чужие губы манящие и пухлые, когда он думает об этом, чужая жизнь такая горячая с золотым ядром под ребрами, и любовью, которую ему дают почти все, кто знает этого мальчика, радостного и приятного, которого бы никто не назвал чудовищем, который еще не совершил столько ошибок, что из них можно было бы выстроить лестницу к Небесам, чтобы свергнуть богов. У Вэй Ина, Илин Лаоцзу улыбка более резка и искривлена, он думает, что хочет себе часть этой нежной сладкой юности. — Может и познакомимся, как в первый раз, — его холодная рука скользит за теплую шею, притягивая к себе, кусая губы, что на вкус, как вино, сладость и что-то острое, съеденное этим вечером в городе. На вкус, как утраченное прошлое, как потерянное, что он искал годами, как ускользнувший рассудок. Вэй Усянь на вкус, как потерянная жизнь.