Eyes on You

      Прошло несколько дней с тех пор, как Джону разрешили говорить, но пока он не осмеливался произнести больше пары слов за раз и не высказывал свое мнение, если была хоть малейшая вероятность того, что это может привести к спору. Он все еще прекрасно помнил, как болезненно идти против Гоуста.       Он снова стоял в ванне, и эта часть рутины начинала действовать ему на нервы. Безусловно, если бы у него оставалось право выбора, он бы так же принимал душ каждый день. Но один, а не с незнакомцем, который внезапно решил, что если Джон хочет оставаться в живых, то он должен полностью отказаться от своего личного пространства. Джон хотел оставаться в живых. И он пока был жив — избитый, но живой.       Джон смотрел на свое тело, на мочалку, кружащую по его коже — картина, которую он наблюдал множество раз. Тем не менее привыкнуть пока не удалось — насколько захватнической ощущалась вся эта процедура. Если бы Джон захотел, то мог бы попросить Гоуста остановиться — теперь ему было разрешено говорить. Но иметь возможность говорить не означало не бояться это делать. Страх быть наказанным за свои слова глубоко укоренился внутри него. Джон еще никогда не ощущал себя настолько неспособным говорить, как в тот момент, когда ему разрешили это делать. Слова, что он пытался тогда произнести, казалось, прятались в горле, не желая показываться наружу. И когда он открыл рот, из него не вырвалось ни звука, будто кто-то выкрутил громкость его голоса на самый минимум или батарейки успели сесть из-за долгого простоя.       Джон попытался расслабиться — глубоко вдохнуть, а затем выдохнуть все свои тревоги, но те когтями вцепились в его сердце и не желали уходить без боя. Они успели стать частью его личности, и ему иногда казалось, что он уже родился со всеми этими переживаниями, с беспокойством.       И напряжением, превратившим все тело в камень, когда мочалка выскользнула из хватки Гоуста, и его грубые подушечки пальцев напрямую соприкоснулись с кожей.       Джон отреагировал не сразу. Он просто не знал, как именно реагировать. Потому что ничего не изменилось — ни последовательность движений Гоуста, ни запах мыла. Ничего, кроме исчезнувшего барьера. И Джон просто смотрел вниз — на то, как рука Гоуста рисует на его торсе мыльные круги. Это не было чем-то более интимным, чем их предыдущие взаимодействия. Гоуст не пытался смягчить своих движений, он все так же действовал грубо, вот только без разделяющей их мочалки это ощущалось непривычно, незнакомо.       — Поче... — Джон оборвал сам себя, собираясь с мыслями и пытаясь сформулировать фразу наилучшим образом, чтобы она прозвучала как можно более нейтрально. — Почему ты уронил мочалку? — наконец пробормотал он так тихо, что едва слышал сам себя. И оттого не был уверен, что его услышал Гоуст.       — Хотел почувствовать твою кожу под пальцами, — ответил тот.       Между ними повисла напряженная тишина. Джон чувствовал беспокойство и замешательство. А еще он понимал, что ему совершенно не нравится. Он не знал, почему. Это были всего лишь пальцы, просто без мочалки. Те же самые прикосновения, те же самые движения.       — Что если я против? — снова почти прошептал он, моментально прикусив язык, опасаясь, что этим вопросом пересек какие-нибудь невидимые границы. Это чувствовалось совершенно несправедливо — Гоусту разрешалось пересекать черту, тогда как Джону приходилось осторожно ступать по минному полю из правил и ограничений.       — Если скажешь, что тебе не нравится, я снова буду пользоваться мочалкой, — ответил Гоуст и сразу же поднял мочалку обратно.       Так легко? Джон смутился. Он был доволен, этого не отнять, но одновременно сбит с толку. Он не хотел испытывать судьбу, но когда Гоуст взялся за душевую лейку, все-таки решился еще раз открыть рот:       — А если... если я скажу, что хочу принимать душ сам... ты позволишь? — он постоянно запинался, будто боялся, что если произнесет вопрос слишком быстро, то тем самым спровоцирует зверя, спящего внутри Гоуста.       Зверь посмотрел на него ледяными глазами.       — Нет.       Ну, по крайней мере, он попытался. Джон не мог злиться — он хотя бы временно вернул мочалку. Гоуст мог в любой момент снова ее отбросить — через два дня, а может, через две недели. Но это кое-что изменило в их динамике — теперь у него было позволение отказываться от того, что с ним делают. Однако Джон не мог не задаваться вопросом, что тем самым задумал Гоуст — что творилось в его голове, когда он так спокойно отменял свои решения. Не обернется ли это впоследствии витком еще большего кошмара для Джона? Или это уже чрезмерная паранойя?       ***       Он брал курс на укрепление доверия, чтобы одним махом разрушить его, когда придет время? Или действительно решил уважать личные границы Соупа? Не слишком ли поздно для подобного? Раны на лице Соупа просто кричали об этом, однако облегчение, смягчившее все его черты, говорило об обратном. Никогда не поздно построить нечто новое из обломков. И не поздно создать впечатление, что все будет хорошо, что все будет в порядке. А если нет, то Саймон, как обычно, обвинит во всем Соупа и его плохое поведение.       По крайней мере, он смог ненадолго насладиться мягкой кожей под своими пальцами, и эти ощущения накрепко впечатались в его подкорку. Он запечатлел текстуру кожи, мягкость расслабленных мышц, и их напряжение, когда Соуп осознал, что происходит. Саймон солгал бы, если бы сказал, что ему не понравилась легкая паника во взгляде Соупа в тот момент — замешательство жертвы, оказавшейся лицом к лицу с незнакомым ранее хищником, и оттого не знающей, как действовать в этой ситуации. Жертвы, влекомой сигналами тела убегать как можно скорее.       Интересно, что случилось бы, если бы Соупу все еще не было разрешено говорить? Саймон даже не испытывал полной уверенности в собственном решении. Это все усложняло. Он уже не раз задавался вопросом, воодушевление или скука заставили его разрешить Соупу говорить, вариантов получше в голову все равно не приходило.       Вода, смывающая пену с кожи Соупа, частично разбрызгивалась и на его одежду. Если бы Соуп мог принимать душ один, что бы делал Саймон — как бы контролировал его в таком случае? Этот вопрос, к счастью, не нуждался в ответе, поскольку был из разряда несущественных "если", которые никогда не произойдут в реальности. Саймон мог его проигнорировать, именно это он и сделал.       — Ну все, выходи, — приказал он, помещая душевую лейку обратно на подставку, а затем развернул полотенце, чтобы вытереть Соупа.       — А могу я... оставить полотенце? — спросил тот.       Саймон подавил раздраженный вздох. Разрешение говорить определенно являлось ошибкой. Но эту ошибку нельзя было быстро исправить. Укрепление доверия, напомнил он себе. Ему необходимо завоевать доверие.       Молчание — не ответ, но это все, что получил Соуп на данный момент, пока Саймон пытался разобраться, насколько хорошо он будет с ним обращаться и насколько больно будет Соупу, когда все снова полетит в тартарары. Что такого в этом полотенце? Какое утешение оно давало, по сравнению с той болью, через которую прошел Соуп?       — Ладно, — наконец разрешил он, накидывая полотенце на плечи Соупа.       ***       Несмотря на то, что Джон наконец мог говорить без ощущений нестерпимой боли в лице и риска перелома всех костей, его ситуация никак не поменялась. Из полотенца вышла очень плохая подушка, а голос оказался не способен создавать свет, чтобы рассеять темноту подвала. Выходило, что возможность говорить — это последнее, что было ему необходимо.       Из полотенца так же получилось невероятно плохое одеяло — оно едва прикрывало тело, и казалось еще более холодным, чем окружающий воздух. Кроме того, полотенце пахло мылом, которым Гоуст его мыл и отчасти напоминало самого Гоуста. Мысль о том, что тот, возможно, тоже им вытирался, заставила Джона в отвращении откинуть полотенце подальше, игнорируя острую дрожь, пробежавшую по спине. Это было не хуже, чем ощущать чужие руки на своем теле во время приема душа... или было. Джон не хотел сравнивать и выбирать меньшее зло.       Вместо этого он уставился на свои руки. У него не было особых причин это делать — там нечего было рассматривать. Но попытка сосредоточиться на какой-нибудь бесполезной задаче помогала не думать об очевидном дискомфорте, преследовавшем его в каждой точке чертова подвала. Он был буквально окружен предметами, приносящими ему страдания. Предметами, смотрящими на него так, будто у них есть глаза. Ему даже не было нужды их четко видеть, чтобы чувствовать присутствие, как не было нужды видеть ведро и дверь, чтобы вообразить, как они движутся. Джон знал, где стоит каждый из этих предметов, потому что ни один из них, кроме стула, которым его избил Гоуст, не сдвинулся с места.       Позволит ли ему Гоуст спать вне подвала, если Джон вежливо попросит?       Он задался вопросами, осталась ли его кровь на ведре, словно боевой трофей; что сделал Гоуст с его одеждой, которую он был вынужден использовать в качестве... нет, Джон не хотел об этом думать. Ему следовало переключиться на более позитивные стороны ситуации. Например, на то, что ему разрешили оставить полотенце или на возможность снова говорить. Или на совсем нереальные фантазии, в которых он мог выходить на улицу или они с Гоустом ехали в магазин и покупали ему много новой одежды. Он и Гоуст. Потому что как бы Джон ни пытался этого избежать, Гоуст оказывался включен во все прокручиваемые в голове сценарии. Будто Джон не мог отделить себя от него, будто его жизнь больше ему не принадлежала.       Может, он просто был сбит с толку хорошим обращением. Может, начал проявлять симпатию к Гоусту просто за более менее человеческое к себе отношение. Джон же не мог оказаться настолько тупым, правда? Он помнил, как после дней, проведенных в кромешной тьме подвала, хотел, чтобы Гоуст его утешил. Помнил, как жаждал прикосновений и объятий. И да, кажется, он настолько тупой. Потому что эта жажда так и не утихла, как бы он ни загонял ее вглубь сознания. Возможно, Джон не так уж сильно возражал против контакта кожи с кожей. И возможно, это пугало его до чертиков. Он не должен наслаждаться подобным, не должен подобного желать.       Сон, как и всегда, оказался лучшим способом сбежать от мыслей. Джон заставил себя закрыть глаза и принялся дожидаться прихода Морфея.       ***       Если этот спонтанный прилив доброты случился из-за скуки, то что произойдет, когда Саймон решит, что ему больше не скучно? Что сделает, когда решит, что ему надоел голос Соупа? Что если гнев снова возьмет контроль над его телом прежде, чем разум сможет как-то смягчить ситуацию? Убедить себя, что ничего подобного не случится, не представлялось возможным. На самом деле, Саймон никогда не хотел причинять Соупу боль, но при этом не сделал ничего, чтобы остановить себя. Он просто... залечил все, что сломал, будто это как-то могло изменить результат. Он мог сколько угодно винить во всем маску, но прекрасно знал, что это не она.       Внезапно Саймон почувствовал острое желание показать Соупу свое лицо. В этом не было никакой нужды, просто таким образом он пытался избавиться от сильного чувства вины, которое копошилось под кожей и расчесывалось до крови. Нет, даже не чувства вины — иллюзии чувства вины, его неточной копией. Саймон никогда не испытывал ничего подобного, но хорошо знал определение, и оно неплохо подходило к их текущей ситуации.       Он сидел на кухне и снова смотрел на свою балаклаву. Составлял чувство вины из кусочков мозаики, словно головоломку, которую сам вырезал. Он занимался этим по одной простой причине — хотел почувствовать себя чуть лучше. Он не разбирался в эмоциях, но видел, как они проявляются у других.       Саймон убил много людей и знал, что их семьи, скорее всего, были опечалены утратой. Но сам никогда не проявлял печаль, потому что никогда ее не чувствовал. Его никто не научил, как грустить, как быть счастливым, как не доводить гадкие порывы внутри до точки кипения. Ударить всегда было быстрее, чем договориться, а убить — легче, чем попытаться заключить мир.       Саймон посмотрел на экран телефона. Не слишком ли поздно для душа? Однако время всегда было для него относительным понятием и не имело особого значения. Во время миссий он мог сутками не спать, мог в ожидании цели жевать паек в два часа ночи.       Он встал и потянулся, глядя на луну за окном, а затем вышел из кухни.       Горячая вода чувствовалась живительным бальзамом, согревая тело. Казалось, в этот момент он мог забыть обо всем и сосредоточиться лишь на окружающей темноте. Ему не хотелось включать свет и видеть свое тело — там было не на что смотреть. Или, наоборот, слишком много на что было посмотреть. Пальцами задевая очередной шрам, ощущая выступающий бугорок и измененную текстуру кожи, Саймон задавался вопросом, зачем причинил Соупу столько вреда. Хотел, чтобы тот походил на него самого? Или просто завидовал его мягкой коже? Наверное, дело было в несправедливости — Соуп жил, казалось бы, нормальной жизнью, тогда как его собственное существование походило на снова и снова повторяющийся кошмар.       Он мог стоять под душем часами, наслаждаясь теплыми объятиями воды, и лишь луна была свидетелем его уязвимости в те моменты. Луна всегда видела его насквозь — видела его настоящего. Видела боль, которую он пытался скрыть ото всех. За это Саймон ее ненавидел.       Должно быть, Саймон настаивал на том, чтобы самому мыть Соупа, именно потому, что у того, в отличие от него самого, не было ни единого шрама, оставленного жизнью. Единственные шрамы на теле Соупа были оставлены самим Саймоном. Соуп принадлежал ему. И он будет держаться за него до конца, подобно собаке, рычащей на любого, кто пытается отнять у нее кость.       Тем не менее, Саймон не чувствовал ни похоти, ни желания. Он знал определения, и они совершенно не походили на его ощущения. Он не хотел владеть телом Соупа в этом смысле, не хотел обнимать его или целовать. Он вообще не был уверен, чего именно хочет. Прикасаться? Да, конечно. Чувствовать мягкую кожу Соупа под пальцами — это все равно, что есть свое любимое блюдо.       Саймон выключил воду и взял мыло с пляжным ароматом — то самое, которым мыл Соупа. У него вообще-то было свое, но сегодня по какой-то причине ему хотелось пахнуть Соупом. Это казалось правильным. Как это смотрелось с точки зрения морали? Возможно, не очень хорошо, но после всех совершенных им поступков, этот выглядел наименее ужасным.       О, он так скучал по запаху крови, исходящему от Соупа ранее. Скучал по времени, когда ванная комната была наполнена ароматами дезинфицирующих средств. Скучал по страху в голубых глазах, по текущим из глаз слезам, даже по соплям и слюне, превращающим лицо в уродливое месиво. Саймон на горьком опыте убедился, что некоторым людям нравится чужое уродство, ведь оно прекрасно отражает их внутреннее состояние. Саймон был уверен, что внутри него тоже есть уродство, потому что давным давно кое-кто оказал на него огромное влияние — потому что его таким сделали. Ему захотелось выпить это мыло, чтобы хорошенько промыть все свои внутренности.       Вода смыла пену, но не боль — та слишком глубоко врезалась в его кожу, в его душу. Однако ему было приятно хотя бы на пару минут представить себе нормальную жизнь без кошмаров.       ***       Его разбудил звук открывшейся двери. Джон не открыл глаза. Это был не первый раз, когда Гоуст просто приходил посмотреть на то, как он спит. Сначала Джона это серьезно напугало, но он смирился, быстро научившись игнорировать чужое присутствие. Но не чувствовать страх не означало не иметь воспоминаний о боли, воспоминаний обо всех случаях, когда он неожиданно просыпался и смел издавать звуки удивления. Сейчас этого не произойдет — теперь ему было позволено говорить, было позволено удивляться.       Послышался звук передвигаемого стула. Джон остался неподвижен — слишком неподвижен, чтобы не вызвать подозрений, но это мало его волновало. Гоуст ведь не накажет его за то, что он не двигается, ведь так? Что-то подсказывало Джону, что Гоуст, если захочет, может найти любую отговорку для причинения ему боли. Проехавшись по бетону, стул наконец замер на месте. Джону не нужно было открывать глаз, чтобы убедиться в том, что именно сейчас делал Гоуст — конечно, сидел и смотрел прямо на него.       Джон привык ожидать чего угодно — от пожелания доброго утра до ведра холодной воды в лицо. Хотя он был почти уверен в том, что утро еще даже не наступило.       Однако Гоуст ни сделал ничего, просто молча сидел. Джон задался вопросом, а вдруг тот прекрасно знает, что он не спит и просто тихо лежит с закрытыми глазами?       Джон не хотел открывать глаза, втайне надеясь, что Гоуст, словно призрак, исчезнет, если он будет достаточно хорошо его игнорировать. Но Гоуст призраком не являлся, поэтому просто желать его исчезновения было недостаточно.       — Я знаю, что ты не спишь. Тебя выдает дыхание, — наконец подал голос Гоуст, когда Джон уже потерял счет времени в напряженной тишине.       Он приоткрыл один глаз, увидев при этом не намного больше, чем если бы не открывал ни одного.       — Как именно? — спросил Джон, до сих пор удивляясь, что за произнесенными словами теперь не следует боль. В глубине души он опасался, что если из него вырвется хоть слово, ведро или стул просто нападут на него, влекомые некой невидимой силой, которая подпитывалась его собственным страхом.       — Оно ускорилось, стоило тебе услышать звук открывающейся двери. Ты все еще боишься меня?       Слово "да" лучше всего подходило в качестве ответа. Особенно сейчас, когда Гоуста скрывала темнота, и Джон слышал лишь его холодный голос.       — Я... я не знаю.       Джон не мог разглядеть выражение лица Гоуста. Не смог бы разглядеть даже средь бела дня, так как этот человек слишком хорошо скрывал его, как и свое лицо. Хотя, может, оно вообще никогда ничего не выражало. Это предположение сделало Гоуста еще страшнее в глазах Джона. А тишина, последовавшая за ответом, увеличила страх в разы.       — Почему? — через несколько минут спросил Гоуст, когда Джон почти убедил себя в том, что тот ушел, просочившись прямо через одну из стен подвала.       Это был очень странный вопрос. Разве все не очевидно?       — Потому что боль — это все, с чем я столкнулся с тех пор, как ты вырвал меня из обычной жизни, — прошептал Джон так, словно боялся задеть чувства Гоуста. Будто поступки Гоуста можно было чем-то оправдать, будто Джон сам был во всем виноват. Хотя, может, и был.       Он ждал извинений — пусть фальшивых, какие-то другие просто не могли прозвучать из уст человека, избивавшего его за любой громкий вздох. Но все, что Джон услышал — оглушающую тишину из темноты. То, что он мог говорить не означало, что у него появится тот, кто будет его слушать и признает его страдания.       Гоуст просто молчал. И боль, которую из-за этого почувствовал Джон, оказалась куда сильнее любого удара ведром по лицу или оконной рамой по носу.       Он снова закрыл глаза, пытаясь остановить текущие слезы. Он не знал, чего вообще ожидал и почему это делал. Не знал, почему решил, что за броней безразличия Гоуст прячет доброту.       Джон не мог скрыть своего разочарования.