Eyes on You

      Когда Саймон собирался на прогулку, почему-то всегда шел дождь, и приходилось прикрывать сигарету одной рукой. Ну, может, не всегда, но с завидной частотой. Впрочем, возможно, это он сам выбирал самое неподходящее время для того, чтобы выбраться из дома. Возможно, это было как-то связано с его проклятьем, липнущим к коже. Или он просто оказался невезучим. С самого детства.       А возможно, между всем этим не существовало никакой связи. Погода не управлялась высшей силой. Что до его проклятия... в качестве него выступало поразительное сходство с отцом, словно мать вообще не имела никакого отношения к его появлению на свет.       Он не любил своих родителей. Или любил, но просто не мог вспомнить, как должна работать эта концепция, если их никогда здесь не было. Или они, наоборот, были здесь слишком часто? Это сбивало с толку.       Это мать или отец рассказали ему, что курение его убьет? Он был почти уверен, что пули, пробивающие тело насквозь, куда опаснее, чем палочка, набитая табаком. Но, очевидно, родителям лучше знать.       На самом деле, он никогда не считал, что его родители хоть что-то знают лучше.       Чуть дальше по улице сдавался в аренду дом. Саймону нравилось наблюдать за людьми, которые посещали этот дом для осмотра. За семьями, парами, входящими и выходящими из парадных дверей, словно дом был шлюхой, готовой раздвинуть ноги для кого угодно. Это напоминало ему о подростковых годах, когда он пробирался в подобные места, устав от насилия и жестокости, витающей вокруг него и окутывающей густым плотным дымом, который всегда застывал где-то у земли. Если Саймон не мог подняться на ноги, то был обязан вдохнуть его вместе с пинками, кулаками, а также различными предметами, летящими в его сторону, хотя он не обязательно являлся целью. Его детство было столь же дерьмовым, что и взрослая жизнь, за единственным исключением — теперь больше никто не осмеливался причинить ему боль, потому что все прекрасно понимали, осознанно или нет, что он вполне способен ответить тем же или вообще убить.       Дом, сдающийся в аренду, глядел на него своими глазами-окнами, словно дремлющее чудовище, дыхание которого было настолько тихим и медленным, что его никто, кроме самого Саймона, не слышал.       Дом Саймона, напротив, никогда не казался живым — он только и делал, что агонизировал в ритме происходящего в нем насилия, ощущая это как резь в животе и потребность выблевать наружу все содержимое. Наверное, стоило сжечь его дотла.       Он хорошо помнил прошлое и помнил этот самый дом, потому что наблюдал за ним часами, каждый день. Тем не менее, руины тоже умели дышать. Саймон понимал, насколько глупо завидовать бетонному сооружению, но при этом все равно отчаянно завидовал.       Пары, семьи, одинокие мужчины и женщины — он наблюдал за всеми ними, сидя на скамейке. Капюшон прикрывал его волосы, скрывал глаза. Саймон выглядел словно тень. У него никогда не имелось цветной одежды, а в его голове — той части, что отвечала за воображение, — увядало все, к чему он прикасался; умирали все, с кем он разговаривал; а каждый раз, когда он любил, его сердце разбивалось на большее и большее число осколков. Чтобы выжить, ему пришлось научиться безразличию.       Как несправедливо, что безразличие не смогло спасти его от одержимости. Несправедливо, что одному человеку удалось разрушить все его планы. Несправедливо, что на этот раз ему не удалось закрыть глаза и уйти.       Осмотр дома всегда происходил в одно и то же время, в одни и те же дни недели. Саймон каждый раз ждал снаружи, на скамейке, удивляясь, почему еще ни разу к нему никто не подошел — чтобы поговорить или просто попросить уйти. Возможно, они моментально увяли бы, стоило им приблизиться к нему. Возможно, им как-то удалось рассмотреть его татуировки, и теперь они решили, что он состоит в какой-нибудь банде. А возможно, у них настолько хорошее зрение, что они видели каждый шрам у него под одеждой. В любом случае он не злился. Ему нравился покой.       Саймон с точностью мог сказать, что именно нравится дому. Или ему просто хотелось так думать. В своей переполненной насилием голове он воображал, что дом ненавидит семьи, потому что они всегда фальшивые — лишь выставляют напоказ идеальный фасад. А дома не могут нормально дышать, если внутри них нагромождения стен. Наверное, поэтому его собственный дом больше не дышал — Саймону просто не удалось притвориться, что все в порядке.       Дому нравились одинокие люди. Как и самому Саймону. Они приходили с пустым холстом. Если бы Саймону удалось пронаблюдать за ними достаточно долго, возможно, он смог бы скопировать их образ жизни и снова притвориться тем, кем не является. Но он прекрасно знал, что жестокость забралась слишком глубоко в его жилы, распространилась по всем артериям, венам и сосудам в теле. Он знал, что никогда по-настоящему не сможет избавиться от своих темных желаний. Поэтому и был в армии. Вообще-то, ему следовало записаться на терапию, однако слова, которые невозможно произнести, невозможно и услышать.       Домовладелец оказался достаточно стар. Так стар, что годился Саймону в дедушки. Так стар, что мог умереть в любой момент. Он пожимал руку молодому мужчине — возможно, немного моложе Саймона или того же возраста. У Саймона всегда плохо получалось угадывать подобное. Мужчина казался сильным — из тех, кто посещает спортзал каждые несколько дней и придерживается диеты, состоящей исключительно из протеиновых коктейлей.       Что-то внутри Саймона захотело изучить его поглубже.       Если бы он не сидел на той скамейке, то, наверное, никогда не увидел бы Соупа. А если бы он никогда его не увидел, то, наверное, умер бы на какой-нибудь миссии, потому что у него бы не было причин хотеть вернуться домой. Получается, Соуп его спас?       Но хотел ли Саймон быть спасенным?       Ему всегда хорошо удавалось оставаться невидимым. Удавалось буквально растворяться в воздухе, становиться малозначимым для окружающих людей. Своеобразный инстинкт самосохранения, помогающий избежать ударов и застоявшегося дыма, помогающий устоять на двух ногах, помогающий не существовать. Он никогда не носил маску-череп снаружи, это напугало бы людей, сделало бы его слишком заметным и напомнило бы о смертях, причиной которых он стал — прямой или косвенной. Ему не нравилась эта маска. Он понятия не имел, почему вообще до сих пор хранил ее. Он даже не мог вспомнить, откуда она у него взялась.       Саймон всегда был склонен забывать эту часть своей истории. Видел ли Соуп его маску-череп? Может, видел, а может, нет. Это не так уж и важно.       Изучение человека не слишком-то отличалось от изучения какого-нибудь жука. Для начала стоило понаблюдать за ним в естественной среде обитания, запомнить привычки и разработать на их основе план действия. А вот подходить слишком близко не стоило, иначе объект наблюдения мог испугаться и убежать. Поэтому, если они с тем мужчиной когда-нибудь встретят друг друга на улице, Саймон просто кивнет и пройдет мимо. Возможно, тем самым он покажется слишком замкнутым. Впрочем, он и был замкнутым и в любом случае не мог бы стать каким-то другим.       Было нечто особенное в том, чтобы продолжать наблюдать, как его цель занимается своими делами в блаженном неведении. Это заставляло сердце биться быстрее. Но было кое-что помимо этого. Коварная мысль, пробудившаяся в самых потаенных глубинах его разума и глубоко засевшая внутри. Мысль, сконцентрировавшая в себе все самые темные его стороны. Мысль, являющаяся своеобразным болезненным личным вызовом — способом проверить, а действительно ли все вокруг него умирают. Это глупо. Невероятно глупо. Так же глупо, как думать, что дома дышат. Но она не оставляла его.       Что-то внутри Саймона захотело сломать этого мужчину.       Кто-то должен был предупредить Саймона, что именно алкоголь станет единственной вещью, которая планомерно разрушит его жизнь. А может, тому виной был вовсе не алкоголь, а его собственное существование? Может, всему виной были мысли, крутящиеся в его голове, будто заезженная пластинка? Мысли о том, что он ничего не стоит. Никогда ничего не стоил. Даже смерть не хотела ему потакать. Это отлично объясняло, почему он продолжал чудесным образом выживать на миссиях, в то время как другие вокруг него умирали, словно мухи. Именно поэтому ему выбрали такой позывной? Потому что продолжали наблюдать, как он возвращается в одиночестве, неся мертвых на своих плечах. Неся на плечах саму смерть.       Он понятия не имел, когда его интерес изменился так сильно, что наблюдения издалека стало недостаточно. Что желание изучать сменилось желанием захватить и установить власть, забрать в единоличное владение. Быть рядом. Близко.       Джон Мактавиш. Эту информацию было нетрудно найти — имя значилось на всех документах и даже на почтовом ящике.       Нескольких месяцев наблюдения оказалось достаточно, чтобы изучить все аспекты жизни этого человека, его рабочий график и распорядок дня. Все, вплоть до предпочитаемой марки кофе. И на основании всех собранных сведений Саймон понял, насколько легко будет все провернуть — сбить с пути, не вызывая подозрений. Лишь одна трудность мешала его практически идеально выстроенной стратегии. Как избавиться от машины? Большая часть курсов по взлому была посвящена компьютерам. И хотя изученная информация помогло бы ему составить и отправить фальшивое заявление об увольнении, на повестке дня все еще стоял вопрос о том, как надежно скрыть транспортное средство.       Он видел достаточное количество фильмов, чтобы его затопило множеством идей, большая часть которых требовала монтажа и спецэффектов, а этого в реальной жизни не существовало. Он не был знаком с волшебником, достаточно опытным, чтобы испарить машину простым взмахом волшебной палочки. Поэтому просто сидел и наблюдал, пока шестеренки в его голове безжалостно вращались, перемалывая и отбрасывая возникшие идеи. Все, кроме одной единственной.       Пока план полировался до блеска, Саймону удалось разузнать о своей цели практически все. Он узнал о том, что Джон был одинок, и его никто никогда не навещал. Узнал, что если бы кофе был наркотиком, Джон бы стал наркоманом — иронично, учитывая, что сам Саймон злоупотреблял как алкоголем, так и никотином, буквально насилуя свой организм. Узнал место работы, узнал об интересе к искусству. И о талантах в рисовании тоже. Все это он обнаружил, когда приобрел уверенность в расписании Джона — настолько полную, чтобы незаметно проникать в его дом. Со временем это превратилось в рутину — практически повседневное его занятие, когда он не уезжал на задания.       Он поболтал содержимым бокала, уже третьего по счету. Ему не следует пить так быстро, словно перед ним не бокал, а рюмка. Но он давно уже привык. Это угадывалось на его лице и в его глазах, переставших блестеть. Но возможно, это было связано с чем-то другим.       Они не говорили об этом. Нечего было обсуждать. Саймон не нуждался в спасении. В нем никогда не было ничего, что можно было бы попытаться спасти.       Саймон также узнал о мечтах Джона, о его сложных отношениях с семьей, о его жизненных целях, о причинах столь усердной работы. Джон упорно трудился, чтобы быть в состоянии позволить себе этот дом, хотя являлся всего лишь арендатором, тогда как владелец мог в любой момент умереть.       Его работа была связана с искусством. Наверняка он смог бы пойти еще дальше, если бы семья не препятствовала его развитию. Если бы не выгнала его. Саймон не особо в это вникал. Его не интересовало и генеалогическое древо Мактавишей. Ему было бы наплевать, даже если бы все они умерли.       Что причиняло ему реальную боль, если это вообще можно было назвать болью, так это отсутствие каких-либо душевных мучений при отнятии чьей-то жизни. Он не должен быть настолько безразличным. Ему не должно настолько легко это даваться. Он убивал так, словно перед ним были не более чем насекомые.       Ножи всегда импонировали ему куда больше пистолетов. С достаточно заточенным лезвием — они входили в плоть, как в масло. Ему нравилось слышать звуки, издаваемые людьми, когда он втыкал в них нож. То, что он не услышал бы, выстрелив из пистолета. Ему нравился контроль над этим смертоносным оружием — казалось, будто нож являлся продолжением руки, будто Саймон уже с ним родился. Возможно, так оно и было, это хотя бы частично объяснило бы столь жестокое обращение — тривиальная месть за боль, которую он причинил своей матери.        Ему нравились укусы лезвия на коже. Хотя он давно перестал использовать нож на себе. Но у него остались отметины, которые он сам себе нанес. Они причиняли самую сильную боль, хотя и были неглубокими.       Больше всего Джону нравилось делать наброски и рисовать акварелью. У него хорошо получались как портреты, так и пейзажи. Он бережно относился к своим кистям, обращаясь с ними куда лучше, чем с самим собой. Кисти оказались мягкими на ощупь.       И Саймон задался вопросом, а какие на ощупь волосы Джона. Он ни разу не осмеливался подходить к нему слишком близко, даже когда наблюдал за тем, как тот спит, даже когда прижимал его одежду к своему носу и, вдыхая его аромат, думал обо всех вещах, что хочет с ним сделать.       Больше он так не делал. В любом случае не смог бы. Вся одежда Соупа сгорела вместе с домом. И теперь Соуп пах лишь мылом и иногда — самим Саймоном.       Наполняло ли его это чувством собственнической гордости? Жалел ли он, что не запечатал прежний аромат Соупа в баночку? И что бы он с ней в таком случае делал?       Наиболее реалистичный сценарий развития событий сработал бы только в том случае, если бы Джон покинул дом без машины, чего никогда не случалось. Значит, Саймону следовало позаботиться о нем до того, как он заставит машину исчезнуть.       — Гоуст?       Соуп высунул голову из подвала и, заметив Саймона в гостиной, направился к нему.       Его вызвали мысли Саймона о нем? Или это просто совпадение?       — Да?       Они оба выглядели спокойно, словно ничего не случилось. Словно обещание не было нарушено, потому что его никогда и не существовало. Саймон подавил облегченный вздох и вопросительно посмотрел на Соупа. Он понятия не имел, почему чувствовал облегчение, ведь не существовало никаких гарантий, что Соуп его простил. Потому что если один может врать, то это разрешено и другому.       Соуп промолчал. Саймон практически видел, как запустился мысленный механизм в его голове. Разум формировал слова, вертящиеся на языке, но Соуп не решался их озвучивать по какой-то причине.       В итоге Соуп так и остался удручающе молчаливым.       — Что я могу для тебя сделать? — спросил Саймон. Он и подумать не мог, что терпение, выработанное на поле боя, пригодится ему в реальной жизни.       Бурбон отливал золотистым оттенком под лучами солнца. Саймон на секунду взглянул в окно — солнце показалось из-за облаков. И он не смог ничего не собой поделать, сравнивая этот круг света с человеком, что наконец-то решился заговорить.       — Одеяло, — прошептал Соуп. Он сжимал его в руках, перекинув через плечо.       — Да?       — Оно все еще пахнет стиральным порошком.       Саймон никак это не прокомментировал. Понимал, что потоки жалоб все еще не иссякли — видел по тому, как Соуп прикусил нижнюю губу.       — Мне это не нравится.       С ключом владельца открыть машину оказалось несложно. А достать этот ключ не составило труда, ведь теперь владелец машины был заперт в его подвале. Предстоящая миссия по скрытию — это ложь. Как минимум, половина лжи. Конечно, у него имелись определенный цели, которые он планировал достичь. Конечно, существовал риск, что он не вернется. Но учитывая подготовку, через которую он прошел, этот риск сводился к минимуму.       Забрав машину из того места, где он ее изначально оставил, он пригнал ее в такой район, где она точно не останется целой и невредимой, особенно если будет выглядеть брошенной. Он немного помог ей в этом, ножом сорвав номерные знаки и выбросив их в ближайший мусорный контейнер.       Вернуться домой тоже оказалось несложно. Он не продумал заключительную часть плана, но этого и не требовалось. Район был знаком ему с детства. Он знал, к кому обратиться в случае чего и где можно быстро достать необходимое.       — Пахнет не так, как раньше.       В голосе Соупа явно слышалась обида капризного ребенка, и Саймон не смог удержаться от смешка.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Лег с ним спать?       Между ними воцарилась тишина. Секунды растянулись в бесконечность. Щеки Соупа приобрели розовый оттенок — такой же, как когда губы Саймона изучали его тело.       Волна жара окатила его с головы до ног, и он осушил еще одну порцию бурбона, чтобы свалить вину на алкоголь.        Соуп ничего не ответил. Он просто бросил одеяло Саймону на колени и скрылся обратно в подвале.       — Ты же не будешь... — начал Саймон, но прервал сам себя, вспомнив, что собственноручно заставил Соупа провести большую часть пребывания здесь в полностью обнаженном виде. В любом случае дверь в подвал закрылась, и Соуп бы просто не расслышал вопрос.       Саймон взял в руки одеяло, внимательно разглядывая его, затем вернул его к себе на колени и налил еще бурбона.       Кожа Соупа была розовой, а отметины на его теле варьировались от красного до фиолетового. Какие-то из них остались от засосов и укусов, какие-то представляли собой следы насилия.       Вокруг стояла темнота, в которой было сложно разглядеть даже собственную обувь, но это ему не особо мешало. Все, что ему требовалось — быть в полной мере подготовленным и знать свое окружение настолько хорошо, чтобы спокойно передвигаться с закрытыми глазами. Он мог выделить всего несколько часов в день, потому что теперь его ждал Джон. Ну, или ждал не его, а еду. Держать в доме человека оказалось равнозначно тому, чтобы держать домашнего питомца — в первые месяцы они не слишком дружелюбны. Но Джон еще поменяет свое мнение, Саймон был в этом полностью уверен.        Сбор информации о ком-то, кто ему совершенно не интересен, оказался наискучнейшим занятием. Узнать имя и адрес вышло легко, словно он получил их лично. Джозеф Тернер жил с женой, такой же старой и морщинистой, как он сам. Еще у них было двое взрослых детей, но те уже давно выпорхнули из гнезда. Их семейные фотоальбомы отображали глянцевую картинку идеальной жизни — нереально счастливое семейство. По крайней мере, по мнению Саймона. Может, они тоже притворялись все это время? Может, были столь же "хорошими", как и его собственная семья? Если бы их семьи когда-либо встретились, то смогли бы посоревноваться в притворстве?       Однако они не выглядели притворяющимися, даже когда их взрослые дети приходили к ним в гости. В их доме не было густого дыма, расплывающегося по полу, не было пожелтевших пятен, которые бы приоткрывали хроническую, уродливую правду из прошлого. Не было того пассивного запаха крови, который он узнал бы где угодно — ни свежего, ни въевшегося.       Они заслуживали смерти? Саймон не стал об этом думать. Если кто и заслуживал, так это он сам. Но оружие было именно в его руках.       Он пока не знал, как поступит дальше. Слишком легко обвинить во всем утечку газа. Но у него не имелось плана дома и коммуникаций. Он не мог рисковать, не хотел бы взорвать весь район из-за одной пожилой пары. Застрелить их? Убийство оставит следы, так что ему придется тщательно почистить за собой — убрать каждый отпечаток, каждое пятно.       Единственная его здравая идея требовала слишком много времени на подготовку, а у него столько не было — если он хотел, чтобы его новый домашний питомец выжил. Конечно, он мог бы дать ему еды на неделю вперед, однако это не помогло бы ему приспособиться к совершенно иной, непривычной для него жизни.       Убивать посреди поля боя было куда легче.       Одеяло оказалось мягким на ощупь. Хотя, возможно, не таким мягким, каким было до тщательной стирки. Саймон поглаживал его одной рукой, в то время как другой держал одновременно бокал и зажженную сигарету. Одеяло было крепко связано с его личностью, с дымом, с запахом. Саймон знал, что Соуп больше не решится покинуть подвал — не выйдет до тех пор, пока Саймон не разрешит ему или не спустится к нему сам, чтобы отдать одеяло обратно.       Должен ли он лечь с ним спать? Или носить его, как Соуп? Подрочить на него? Какую сторону себя ему стоит показать Соупу?       Или Саймону просто следует прокрутить в голове все события, произошедшие с тех пор, как он купил его. Возможно, тогда оно снова начнет пахнуть правильно. Что вообще правильно?       У ночи имелся свой собственный неповторимый аромат, и Саймон раскрывался в нем, как цветы под солнцем. Ему не требовались ни друзья, ни родственники. Он не нуждался ни в ком, кроме себя самого и Джона. Джон был особенным. Саймон не мог этого объяснить, но он так считал. У Джона имелось то, чего не было у других — он состоял из податливого материала. Был уступчивым и угождающим в глубине души. А Саймон считал, что как раз хорош в том, чтобы ломать таких личностей — складывать их пополам для большего удобства. Почему? Мстил за утраченный контроль? Возможно, лишь таким образом он мог почувствовать, как возвращает украденные у него годы жизни. Хотя прекрасно знал, что то время уже никогда не вернется — что бы он ни делал, сколько бы жизней ни разрушил.       Снова пошел дождь. Саймон поднял глаза к небу, почти ожидая увидеть его насмешливую ухмылку. Волосы на лбу завивались от влажности, и ему пришлось посильнее надвинуть капюшон и вытереть мокрое лицо рукавом. Семья Тернеров ужинала. Он наблюдал за ними издалека, и его единственным спутником в тот момент был один только дождь.       Сон с одеялом показался ему наиболее разумной идеей. Не то чтобы у него не было желания испачкать его, но если учесть, что они даже особо не целовались, как Соуп отнесется к пропитанному спермой одеялу? Впрочем, ему было все равно. Однако подсознательная его часть, которую он задвинул так глубоко, что почти не слышал, изо всех сил кричала, упрашивая побыть нормальным хоть раз в жизни. Хотя бы на одну ночь.       Но солнце все еще высоко стояло над горизонтом, и его свет мягко отражался на листьях, однако тепло не достигало земли. Возможно, если он выведет Соупа на улицу, то сразу станет теплее. А возможно, он просто в стельку пьян.       Как люди вообще умирают неестественным, но при этом максимально естественно выглядящим способом? Было бы куда проще выстрелить в них или перерезать горло, но это моментально расценят как убийство, и ему придется скрываться. Хотя он уже почти призрак, и редко выходит днем на улицу. Но ему все равно не хотелось бы поплатиться комфортом за свои необдуманные действия.       Погруженный в размышления, он наткнулся взглядом на машину этой пожилой пары, и идея моментально оформилась в его голове. Аварии случаются. И часто.       До ночи было еще слишком далеко. Так что, накинув одеяло на плечи, он взял из спальни гантели и вернулся обратно на диван. Когда он тренировался, его нужда в алкоголе и никотине временно уходила на задний план, потому что во время физической нагрузки мысли его не тревожили. Это заставило его задуматься, почему в таком случае он не тренируется больше.       После нескольких подходов на лбу выступили капли пота, и он промокнул их одеялом. В очередной волне жара, прокатившейся по телу, он уже не мог винить алкоголь. Его возбуждала мысль о том, что Соуп будет пахнуть его мускусом, или о том, что он так по-варварски загрязняет нечто чистое? Имело ли это значение? Теперь идея подрочить не казалась настолько уж абсурдной, и Саймон некоторое время обдумывал ее.       Но мысль о том, чтобы сделать это, о том, как сильно он желает прикоснуться к Соупу, в итоге никуда его не привела, потому что страхи оказались сильнее. Они, словно невидимые цепи, все туже и туже затягивались с каждой секундой, заставляя его пожалеть о том, что он выставил свою интимность напоказ. Как бы то ни было, что бы его ни сдерживало, кто бы ни был виноват, когда бы это ни началось.       С ним все в порядке. По крайней мере с женщинами у него все получалось.       Простая физиология. Размышления на тему, как это может случиться, возбудили его, но на этом все закончилось. Стоило ему попытаться хоть что-нибудь предпринять, как он сразу чувствовал отвращение к себе, дрожа от холодного пота, словно его кровь заледенела.       Спать под одеялом было нормально, тренироваться с одеялом было нормально. Но не более.       Ему хотелось бы позвать Соупа сюда? Соуп не упоминал о том, болит ли у него язык или нет. Слишком застенчив? Слишком травмирован?       — Соуп, подойди сюда, — крикнул Саймон достаточно громко, чтобы быть услышанным.       Может быть, это выведет Соупа из себя. Или заставит умолять о чем-то. Или вынудит остаться внизу, потому что подвал — его безопасное место.       К удивлению Саймона, Соуп все же пришел. Он выглядел нерешительно. Не пытался умолять. Просто ждал.       — Как твой язык?       — Странные ощущения.       Между ними повисла тишина. Саймон похлопал себя по коленям, отдавая молчаливый приказ, который, как он прекрасно осознавал, Соуп не смог бы проигнорировать, даже если бы захотел.       — Так и будет, пока не заживет.       Хмыкнув, Соуп скользнул к нему на колени, как и было велено.       ***       Гоуст пах смесью пота, сигарет и своего любимого бурбона.       — Тебе следует бросить пить, — сказал Соуп, глядя в глаза, что казались холоднее тьмы. — Хотя, забудь, — добавил он тут же, сомкнув губы. Ему следовало зашить себе рот, чтобы убедиться в том, что он никогда больше не сможет произнести ни одного неуместного слова. Да, он говорил искренне, даже если его голос мог показаться шепотом. Даже если Гоуст и без него знал это, несмотря на то, что тонул в отрицании. Такие люди, как Гоуст, всегда все знали, но просто игнорировали знаки.       — Открой рот, — приказал Гоуст.       Тело Соупа среагировало куда быстрее него самого. Челюсть расслабилась, а губы приоткрылись. Он почувствовал ласкающее прикосновение пальцев к своему языку, но не предпринял ни единой попытки пошевелиться, несмотря на то, что тело моментально охватил жар. Несмотря на то, что он определенно покраснел. Он даже не закрыл глаза, потому что пристальный взгляд Гоуста запрещал ему это делать.       Соуп старался проигнорировать возникшее между ними напряжение, не уверенный в том, что вообще Гоуст пытается доказать в данный момент и почему решил сделать это именно сейчас. Наверняка, он долго обдумывал происходящее между ними, прежде чем решить действовать.       — Я думал кое о чем, и это вывело меня из себя, — произнес Гоуст, не предпринимая попыток убрать пальцы от языка Соупа, тем самым удерживая его от какого-либо ответа.       Поэтому Соуп промолчал. Замер в ожидании объяснений, если они вообще последуют.       — Думал о том, что хотел бы с тобой сделать.       Соуп вопросительно приподнял бровь, чувствуя как на кончике языка начала собираться слюна. Если он не закроет рот в ближайшее время, она стечет прямо им на колени. Но Гоусту было, похоже, все равно.       — Меня взбесило кое-что. Подумав обо всех этих вещах, первое, что я почувствовал — страх. И до сих пор чувствую.       Ощутив, как пальцы наконец ослабили хватку на его языке и покинули рот, Соуп сглотнул накопившуюся слюну и утер губы ладонью.       — Но ведь ты уже прикасался ко мне.       — Не так интимно.       — Мне показалось иначе.       — Только показалось.       Соуп нахмурился.       — Я не понимаю.       — Ты болел. Все было по-другому, даже наш разговор. Не по-настоящему.       — Да, это действительно было похоже на сон. Я горел изнутри, а ты, кажется, говорил о своих родителях. Я помню эту часть.       Они посмотрели друг на друга, словно попали под очарование невидимых сил.       — А потом мы почему-то поцеловались, — прошептал Соуп.       Они могли бы остаться в том пузыре, что сами создали. Или лопнуть его и притвориться, что произошедшее между ними никогда не повторится. Они могли бы позволить своим рукам блуждать, исследовать, прикасаться. Или оттолкнуть друг друга и снова огородиться высокими стенами.       — Зачем ты позвал меня сюда? Я рисовал.       Это ложь. Он замерзал без своего одеяла.       — Чтобы помочь мне разобраться кое в чем, — ответил Гоуст, мягко обхватив его шею.       — И как? У меня получилось?       — Нет, ты сделал только хуже.       — Почему?       — Потому что я хочу тебя.       Их губы не встретились в поцелуе, однако напряжение, зависшее между ними, сгустилось и наэлектризовало окружающий воздух. Оно казалось еще сильнее, чем в прошлый раз, когда лихорадка руководила большей частью поступков Соупа. Наверное, именно поэтому он чувствовал себя полностью готовым. Или потому что тоже этого хотел. Даже больше, чем Гоуст. Или по какой-то другой причине.       Гоуст сместил руку к горлу, ощутимо сжимая. Но не настолько, чтобы почувствовать опасность. Он закатал балаклаву таким осторожным движением, словно боялся лопнуть пузырь, и поцеловал Соупа, врываясь в его рот языком.       Соуп был обнажен. Ему ничего не требовалось снимать. При нем даже не имелось одеяла, которое могло бы выступить своеобразным защитным барьером. Ничто не могло помешать Гоусту трогать его там, где ему заблагорассудится. И, самое главное, Соуп не возражал.       Он попытался напомнить себе, что его касается убийца, но это мало помогло. Прикосновения ощущались мягкими, нежными и при этом слегка грубоватыми.       Гоуст оторвался от его губ и уделил внимание шее, помечая свободную от своей хватки кожу поцелуями и засосами.       Соуп прикрыл глаза, одной рукой для устойчивости обхватив плечо Гоуста, а вторую безвольно свесив к своему бедру, и откинул голову назад — как он объяснил себе, для комфорта, а вовсе не потому, что ему хотелось большего.       Гоуст исследовал его тело, водя ладонью по коже, находя лишь одному ему понятные маршруты, обводя контуры тела, в частности груди и живота.       — Ты собираешься остановиться, как в прошлый раз?       — Было бы жестоко, если бы я так сделал, не так ли? — Гоуст опустил ладонь ниже, прямо к бедру Соупа и некоторое время ничего не предпринимал. До тех пор, пока Соуп не застонал. — Да?       — Ты же сказал, что не остановишься, — нахмурился Соуп.       На губах Гоуста расцвела улыбка, которая, скорее всего, была бы заметна даже под маской.       — Я такого не говорил. Хм, я мог бы заставить тебя умолять.       — Но это ты боишься прикоснуться ко мне.       — Следи за языком, — предупредил Гоуст, но это прошло мимо ушей Соупа.       — А ты меня заткни, — поддразнил он, возможно, подписывая себе смертный приговор.       Гоуст ничего не ответил. Однако пошевелил рукой, и Соуп был готов позволить ему это. Они оба нуждались друг в друге — неважно, насколько нездоровые или даже токсичные оказались у этого причины.       Соуп солгал бы, если бы сказал, что в данный момент испытывает полную уверенность в себе. Для него все это было столь же ново, как и для Гоуста. И в какой-то степени ему тоже было не по себе от этой идеи, хотя он старался не показывать своего состояния. Вовсе не потому, что они оба мужчины, а скорее из-за их ситуации в целом. Между ними не должно было возникнуть такой близости. Его не должно было влечь к человеку, который бил его. К человеку, который его сломал.       Ему хотелось обманываться. Хотелось убедить себя, что им манипулировали. Хотя, возможно, так все и было. Или ему просто требовалось почувствовать, что он все еще держит бразды правления собственной жизнью.       Гоуст не торопился. Его длинные пальцы медленно и основательно проходились по несколько раз по одному и тому же участку обнаженной кожи, прежде чем перейти к другому. Словно ему не хотелось пропустить ни одного сантиметра кожи Соупа. И даже больше. Словно он желал вскрыть Соупа и погрузить руки в его внутренности.       Он действовал на удивление осторожно, что резко контрастировало с другими их взаимодействиями. Например, когда он резко и без усилий кидал Соупа на пол, заставляя его почувствовать себя ничтожеством. В каком-то смысле, так оно и было, глупо отрицать очевидное.       Соуп опустил взгляд к промежности Гоуста, подмечая еще одну немаловажную деталь. В то время, как он сам был полностью обнажен, Гоуст и не пытался снять с себя хоть что-нибудь. Его одежда не всегда состояла из одной только ткани. Она выглядела как высокие неприступные стены вокруг замка, лежащего в руинах.       Просунув ладонь между своих бедер, Соуп коснулся Гоуста, и по его телу пробежала дрожь — от кончиков пальцев до самых ступней. Ему даже пришлось прикусить губу, чтобы не ахнуть от неожиданности.       Они посмотрели друг другу в глаза, практически утонули друг в друге. Слова не требовались. Их значение оказалось преувеличено. Слова все равно не смогли бы в полной мере выразить все происходящее сейчас.       Соуп не умолял. По крайней мере не вслух. Но его глаза, похоже, производили похожий эффект.       Гоуст позволил ему коснуться себя. Ненадолго, всего на несколько секунд, а затем оттолкнул жадную руку. В его глазах отобразилось слишком много эмоций, чтобы каждая из них имела смысл. Что он чувствовал? Что они чувствовали? Смущение, нужду, голод по прикосновениям? Возможно, все вместе.       Неожиданно Гоуст подался к нему и вновь утянул его в поцелуй.       Соупу так хотелось стянуть с него чертову балаклаву. Он был готов даже закрыть глаза, если Гоуст не хотел, чтобы на него смотрели.       Соуп мог вести себя хорошо, послушно. Как в тот раз, когда высокая температура пригвоздила его к матрасу.       — Пожалуйста...       Итак, он все-таки начал умолять, не уверенный, о чем или о ком именно. Не пожалеет ли он впоследствии, что вообще попросил? Но это его не остановило. Его губы все еще оставались прижаты к губам Гоуста, но слова, хоть и приглушенные, оказались вполне различимы.       Однако Гоуст все равно оттолкнул его.       — Что "пожалуйста"? Тебе придется быть точнее, — подразнил он, нарушив их близость лишь для того, чтобы поиздеваться.       Но Соуп слишком глубоко погряз в этом псевдо-удовольстии, чтобы о чем-то побеспокоиться. Слишком далеко зашел, чтобы позволить Гоусту заставить себя отступить.       — Маска. Сними ее... — он жаждал увидеть человека, который похитил его, словно музейный экспонат, и поместил в столь незначительное помещение, как подвал.       Что ему оставалось делать? Что — думать? Он находился в ужасе, но любопытство все же взяло верх.       — Показать лицо? — снова ухмыльнулся Гоуст.       Соупу захотелось стереть ухмылку с этих губ. Поцелуем или как-то иначе — он еще не определился.       — Да, — кивнул он в подтверждение, готовый подобрать кучу синонимов и причин, почему заслужил увидеть человека под маской.       — Пока нет.       — Почему? Боишься, что я убегу, как только увижу тебя?       Гоуст ничего не ответил. И Соуп не смог перечислить ему все заготовленные причины, потому что почувствовал хватку на своем горле, на этот раз довольно ощутимую — такую, что через несколько секунд у него закружилась голова.       — Разве я не предупреждал, что тебе следует следить за языком?       — Не уверен. Ты бил меня так сильно, что я стал забывать обо всем на свете, — хрипло рассмеялся Соуп. Его голос звучал сипло. Частично из-за удушья, частично из-за руки, обхватившей его член.       — Считаешь себя забавным?       Ни один из них больше не смеялся. Они оба боролись за то, чтобы не лишиться рассудка, чтобы не уподобиться животным, устроившим драку за контролирующую позицию, которой вообще не должно было существовать. Они не кусались, но царапались, впиваясь ногтями в кожу, внимательно вглядываясь в лица друг друга в ожидании, что один их них сдастся — преклонит колени и начнет умолять о большем.       — Если я буду вести себя хорошо, покажешь мне свое лицо?       — Почему тебе так хочется его увидеть?       — Я это заслужил.       — Правда?       Соуп кивнул, изо всех сил пытаясь контролировать дыхание, когда Гоуст начал двигать рукой по его члену — мучительно медленно, удерживая на тонкой грани между удовольствием и разочарованием. Когда шершавая подушечка большого пальца огладила головку, ему пришлось приложить усилие, чтобы не дать глазам закатиться, а бедрам — податься навстречу прикосновению в жажде его продлить.       Но это не помогло. Пропасть между ними сокращалась настолько быстро, что это ошеломляло. А ощущение табу так глубоко врезалось в их разумы, что казалось угрозой — по меньшей мере, обещанием того, что вслед за нарушением придут темные и мрачные времена. Было бы крайне нелогично, если бы все решалось вторжением в личное пространство друг друга. Если бы только у них имелось правильное решение. Если бы они только знали... Но знать все — скучно. И что бы он сделал, будучи не в состоянии сбежать?       — Слишком просто было бы согласиться сейчас, — сказал Гоуст. На самом деле он мог бы даже не отвечать, Соуп все равно не слушал, полностью растворяясь в удовольствии и не реагируя на внешние раздражители, вслушиваясь в биение своего сердца, стучащего в груди в ритме мелодии, известной лишь им одним.       Ему не хотелось, чтобы это прекращалось. Не сейчас. Не когда они уже столько раз терпели неудачу в создании пузыря. Не когда Гоуст все еще окружал себя стенами, обнесенным колючей проволокой по периметру. Да, стены стали куда тоньше, но все еще разделяли их. Соуп задавался вопросом, сознательно ли Гоуст ослабил свои защитные стены или они уменьшились лишь из-за случайности, простого совпадения?       Ему хотелось сохранить ощущение тел, прижатых друг к другу, в своих воспоминаниях. Надежно запереть где-нибудь в уголке сознания, вместе с остальными хорошими вещами. Подальше от ежедневного ужаса и психологического насилия. Несомненно, это лишь подтолкнет его ближе к собственному падению. Но он был готов пойти на подобные жертвы ради нескольких часов свободы.       Гоуст наконец ускорился. И контроль, который Соуп все еще старательно держал над своим телом, начал медленно, но верно ускользать из пальцев.       — П...подожди. Когда я смогу увидеть его? — спросил он между вздохами и стонами, которые не смог бы сдержать, даже если бы хорошо постарался.       Все его тело горело. Разум был расфокусирован. Он мог сосредоточиться лишь на руке и запахе, слишком хорошо знакомом для ощущения комфорта. Запахе незнакомца, убийцы, похитителя.       Соуп так мало знал о человеке, чьи руки в данный момент приносили ему наслаждение.       — Когда я решу, — ответил Гоуст, крепче сжимая хватку на его члене в надежде таким образом заткнуть. По крайней мере Соуп подумал именно так. Впрочем, чтобы заставить его замолчать, требовалось гораздо большее.       — Ты боишься? — прошептал он, пытаясь проигнорировать пульсирующий жар, скручивающийся внизу живота. Но это было выше его сил.       Он изо всех сил вцепился Гоусту в плечо.       — Ах...       ***       Боялся? Нет, Саймон не был напуган. На самом деле он не испытывал страха. Лишь имитировал его. Если кто-то и должен бояться, так это Соуп. Нет, Саймон просто соблюдал осторожность.       Его лицо, вероятно, было развешано по стенам, окружено портретными рамками и лицами родных, о которых он старался вообще не думать. Его лицо — бледная копия отцовского. Лишь набросок. Одним словом, разочарование. Зеркала были безжалостны, напоминая ему о том, на что он отказывался смотреть. О том, что пули недостаточно сильны, чтобы уничтожить его. О том, что он, похоже, недостаточно отчаялся, чтобы закончить все это самолично. Наверное, все еще существовала тонкая нить, удерживающая его на плаву. Саймону не хотелось бы, чтобы такие чистые глаза, как у Соупа, отражали его лицо. Не хотелось бы увидеть переход от чистого удовольствия к незамутненному отвращению в его выражении. Похожий переход он наблюдал у себя, когда нечаянно ловил свое отражение. Похожий переход он наблюдал и у своего отца.       Это ни в коем случае не страх. Неуверенность.       Он оставался тем, кто контролировал эту ситуацию. Он использовал свои пальцы, чтобы доставить наслаждение мужчине, что сидел на его бедрах, и заставить его потерять всякую опору — что бы тот ни пытался сделать, за что бы ни цеплялся.       Его ужасало, насколько сильно он этого желал. Жажда близости оказалась куда сильнее желания выкурить сигарету или сделать глоток бурбона. Будто Соуп был сделан из всех этих веществ вместе взятых, не оставляя Саймону никакой возможности сопротивляться. Вкус его губ напоминал нечто знакомое, но давно забытое. А возможно, никогда не испытанное им за все годы жизни.       Его тело и разум столкнулись в неравной борьбе за справедливость. Борьбе, которая бы не имела никакого смысла для окружающих, если бы кто-то стал ее свидетелем. Борьба, важная лишь ему одному. Он полагал, что доминирует над своим сердцем так же, как и над разумом, но происходящее заставило его задуматься, насколько большой властью над ними он на самом деле обладает.       Погруженности в мысли совершенно не означала, что он не сосредоточен на Соупе. Не означала, что он не сверлит взглядом его лицо — порозовевшее, покрытое испариной, с зажмуренными глазами и приоткрытым в экстазе ртом. Соуп бился от удовольствия в руках человека, который заставил его страдать сильнее всего на свете. Как интригующе все-таки устроен человеческий разум.       — Ты собираешься испачкать мою одежду? Это не слишком-то вежливо, — произнес Саймон, опуская взгляд на сочащуюся предэякулятом головку члена.       Соуп с отчаянием покачал головой, еще сильнее сжимая хватку на его плече. Однако легкий дискомфорт не помешал ему. Наоборот, помог удержаться на двух ногах, потому что нагретая кожа Соупа ощущалась настоящим заклинанием. Завораживала, сводила с ума. Саймон едва мог бороться с этим наваждением. Он касался ее намного чаще, чем следовало. Касался такими способами, которые не отражали его реальных чувств — по крайней мере тогда, когда он начал что-то испытывать к Соупу.       Соуп звучал великолепно. Все эти тихие стоны и хныканье. Все его тщетные старания задержать оргазм. Интересно, он еще осознавал все возможные последствия своих действий? Последствия, что уже не раз демонстрировали ему свое уродство. Это было запечатлено в крови Саймона, записано в его генетическом коде. Возможно, даже в звездах, парящих над ними, когда ночь входила в самую темную фазу.       Саймон не позволит ему бороться с этим.       — Отпусти себя, я не разозлюсь, — прохрипел он. Его голос был пропитан нежностью и заботой до такой степени, что он сам этому удивился. Не то чтобы он не мог имитировать любой тон. Но он еще никогда в жизни не ощущал себя настолько искренним, как в данный момент.       Если Саймон остановится, у них больше не будет иного шанса. Они просто не смогут воссоздать такую же близость, как сейчас. Почему? Потому что он бы больше никогда не рискнул вновь показаться таким уязвимым, не допустил бы этого. Хотел ли он остановиться? Хотел ли оторваться от этой мягкой кожи, перестать гладить ее пальцами, водить по ней губами, изучая ее текстуру, желая впитаться в нее, слиться с ней?       Соуп послушался. Как только он получил разрешение, то сразу же принялся вскидывать бедра, трахая его кулак. Больше не было дерзких комментариев, куда-то делись гордые ухмылки. Осталось лишь восхитительное отчаяние. И Саймон смотрел, чуть крепче сжимая ладонь на его возбужденном до предела члене. Он смотрел не вниз, а скорее на нахмуренное лицо Соупа — на его сведенные брови, прикушенную губу. Картина, посланная прямиком из ада. Колдовство, удерживающее мертвой хваткой. И он позволил этому произойти.       — Вот так... Тебе хорошо?       Соуп кивнул, медленно разжимая зубы на нижней губе, чтобы ответить. По крайней мере попытаться это сделать. Судорожный вздох, последующий за невнятным бормотанием, послал волну возбуждения прямо в член Саймона.       — Хочешь знать, о чем я думал, прежде чем позвал тебя сюда?       Соуп снова кивнул, и его глаза слегка приоткрылись.       — Я хотел кончить на твое одеяло, чтобы оно пахло мной. И на вкус было бы точь-в-точь, как я.       Ему больше нечего было терять. Они оба уже потеряли все, что можно. Со дна ямы, которую они сами себе вырыли, падать было некуда.       Реакция Соупа того стоила. Член дернулся в хватке Саймона, тело напряглось, и Соуп подался ближе, прижимаясь лбом к его плечу, которое он до этого стискивал в поисках опоры. Пальцы другой руки сжали его футболку. Дыхание участилось и начало сбиваться.       — Блядь...       Соуп кончил, и горячие струи разлились по руке Саймона.       Он потер пальцы друг о друга, осознавая, какими скользкими они стали. Осознавая, что это сперма Соупа. Осознавая, что хочет еще.       Хочет увидеть, как Соуп сломается.       — П...п...прости, — прошептал Соуп откуда-то из изгиба его шеи.       Саймон вытащил его из этого укрытия, любуясь румянцем на щеках и замечая бегающий взгляд. Соуп старался не встречаться с ним глазами, и ему это не понравилось.       — Посмотри на меня.       Он поднес чистую ладонь к щеке Соупа, ощущая тепло его кожи, затем завел руку дальше — к его затылку, пальцами расчесывая отросшие волосы. Наконец он зацепился достаточно хорошо, чтобы крепко зафиксировать голову Соупа на месте.       — Это было чертовски горячо.       ***       — Я не имел в виду... — Соуп не смог закончить предложение, прервавшись на стон, потому что Гоуст снова обернул руку, испачканную спермой, вокруг его члена. Он попытался отстраниться, чтобы помешать этому, но Гоуст нажал ему на затылок и притянул ближе к себе, вовлекая в новый поцелуй.       Соуп чувствовал ошеломление, неспособный сосредоточиться ни на чем, кроме покалывания и жжения в теле. Он приоткрыл рот, впуская язык Гоуста и углубляя поцелуй. Рука на его члене двигалась мучительно медленно.       Это длилось часами. А возможно, пришли лишь секунды. Соуп просто потерял счет времени. Время в принципе больше не имело для него смысла. Желание заменило собой всю кровь в его жилах и управляло каждым его движением.       — Можно я тоже прикоснусь к тебе?       В глазах Гоуста плескалось сомнение, но, тем не менее, он взял руку Соупа и положил ее на свою промежность, все еще скрытую одеждой, давая молчаливое согласие.       И это понравилось Соупу куда больше, чем он был готов признать.       Снова пришлось напоминать себе, что перед ним убийца, похититель. И это далеко не полный список его преступлений.       Но Соуп не позволил этим знаниям остановить его. Не когда они зашли слишком далеко. Не когда защита, казалось, ослабла настолько, что он смог проникнуть внутрь крепости и взглянуть на Гоуста с той стороны, которую еще ни разу не видел.       Даже если он не мог видеть румянец, выступивший на щеках Гоуста. Если румянец вообще выступил. Впрочем, его буйного воображения оказалось вполне достаточно для удовлетворения любопытства.       — Ты возбужден, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Гоусту. Ему показалось, что если он произнесет это вслух, то правда запечатлится в реальности, и он не провалится неожиданно в бездну грез, которая грозилась поглотить все то, о чем он мечтал с тех пор, как оказался заперт здесь.       — Я все еще человек, когда дело касается чего-то подобного.       — Кто бы мог подумать, — хихикнул Соуп, неудачно пытаясь скрыть свою нервозность.       Он немного приспустил штаны Гоуста и нерешительно смотрел на его член долгие секунды, пытаясь осмыслить происходящее, но затем все же робко прикоснулся к нему пальцами. Он еще ни разу в жизни так не прикасался к мужчине, и хотя чувствовал под рукой пульсирующий жар, все равно не мог поверить в то, что делал в данный момент. В нем поселилась странная уверенность, что Гоуст в любой момент остановит его. Что Гоуст лишь дразнит, испытывает, не более.       Но Гоуст молчал. И Соуп начал осторожно двигать рукой, так сосредоточенно всматриваясь в каждое свое движение, что глаза запекло. Ему не хотелось как-то навредить, не хотелось, чтобы Гоуст почувствовал хоть малейший дискомфорт. Он должен был узнать, как все устроено. Да, он понимал, как доставить удовольствие себе. Но сейчас все было иначе, потому что он своими руками усадил Гоуста на пьедестал, которого тот не заслуживал. Он возвел Гоуста в божественный ранг. Сделал его Богом. Богом подземного мира.       — Скажи мне, если я сделаю что-то не так, — прошептал он, глядя на откинутую на спинку дивана голову Гоуста, на его прикрытые глаза, на закрывающую нос балаклаву. Сейчас было бы так просто взять и снять ее.       — Быстрее, — невнятно рыкнул в ответ Гоуст.        И Соуп ускорился, ощущая, как от одной мысли о том, что Гоуст получает удовольствие, по его спине пробежала дрожь возбуждения.       Гоуст являлся человеком. А у людей имелись потребности. Это нормально.       Но на самом деле ничего не было нормальным. Ни текущая ситуация, ни их отношения, ни его эмоции. Тем не менее, ему не хотелось, чтобы это заканчивалось. Не хотелось терять то внутреннее тепло, то утешение. Каким бы фальшивым оно ни было.       Возможно, как раз эта самая ненормальность и заставила Соупа проявить инициативу. Как можно медленнее он сполз с колен Гоуста, стараясь не потревожить его, не дать ему открыть глаза. Казалось, если его глаза откроются, то мечта разобьется, а пузырь — лопнет, снова оставив их обоих в непрошенном холоде.       Гоуст не открыл глаза, но спросил, что делает Соуп. Его голос звучал веревкой, накинутой на шею. Соуп замер, подбирая в голове ответ, который не заставил бы его выглядеть совсем отчаявшимся, хотя они уже далеко ушли от этой нервозности.       — Мне хотелось бы попробовать кое-что, — наконец сказал он, положив руки на бедра Гоуста. Никогда еще он не прикасался к нему так — с невероятной, внеземной нежностью. Осознание этого заставило его притормозить и дважды подумать о своих действиях и их последствиях. — Если ты мне позволишь.        Гоуст сохранял молчание. И Соуп решил истолковать отсутствие ответа как разрешение продолжать.       — Можно я тебя раздену?       Это был опасный вопрос. Едва ли баланс между двумя возможными ответами был хоть немного равномерен.       И снова его ждало молчание, целая вечность ожидания ответа. Наконец Гоуст кивнул, и Соуп поспешил стянуть с него штаны, пока он не передумал.       Видеть его полуобнаженным казалось настоящим грехом. Это ощущалось как табу, грозящееся сжечь сетчатку, если он продолжит смотреть слишком долго.       Соуп рискнул коснуться ладонью обнаженного бедра Гоуста, ощущая мягкость волосков под пальцами. Он огладил кожу, в то время как вторую руку передвинул выше, в нерешительном поиске руки Гоуста — в стремлении ухватиться за нее. Гоуст дал ему это сделать, но сам едва обхватил его в ответ. По крайней мере пока.       — Останови меня, если тебе что-то не понравится, — возможно, этого вообще не стоило говорить. Гоуст и так без колебаний укажет на все его ошибки, если сочтет нужным. Но Соуп все равно произнес эти слова перед тем, как, придерживая член Гоуста, обхватить губами головку.       В ответ он услышал стон и ругательство — звуки, которые отдались вспышкой возбуждения. Удовольствие ощущалось немного по-другому, и сердце билось в такт диссонирующей мелодии — быстрее, чем когда-либо. Так быстро, что его биение чувствовалось почти болезненно. Происходящее между ними не было любовью из романтических комедий — не той, которую можно увидеть по телевизору или услышать в песнях по радио. Нет, эта любовь являлась уникальной. Ядовитой и даже, возможно, смертельной.       Соуп точно не знал, чего ждал от вкуса. Наверно, чего-то ужасного, отражающего всю подноготную их рутины. Чего-то, делающего все происходящее имеющим хоть какой-то смысл. Но нет. По языку разлился чуть горьковатый привкус. Безусловно, надеяться на сладость было глупо, но и сказать, что он его ненавидит, он тоже не мог.       Все это вызывало привыкание — то, как губы скользили по головке; то, как пальцы обхватывали основание; то, как ощутимо оглаживали венку, отчетливо выделяющуюся и пульсирующую; то, как резко выдыхал Гоуст, явно взбудораженный происходящим.       Соуп не мог видеть, закрыты ли его глаза или нет, но зато прекрасно чувствовал мягкое давление руки на свой затылок. Руки, красноречиво побуждающей продолжить начатое.       Он не стал сопротивляться. Не стал бросать вызов силам, превосходящим его по мощи — силам желания, овладевающего его телом и разумом с ненасытностью дикого зверя. Он постарался погрузить в рот хотя бы половину длины, прикрывая мгновенно заслезившиеся глаза. Комфорт ощущался иначе. Растяжение губ вокруг полностью возбужденного, толстого члена, рука, запутавшаяся в волосах, на этот раз нажимающая куда сильнее — все это оказалось совершенно незнакомым ощущением.       — Блядь, Соуп, — застонал Гоуст, в его голосе слышалось явное нетерпение. Угрожающая нотка чего-то большего, гораздо более интенсивного. Это проявлялось в том, как напряглось его тело, как участилось дыхание, как громко зазвучало быстро бьющееся сердце. Соуп понимал, что спустя минуты, а быть может, даже секунды, аккуратные манеры сменятся чем-то более плотским. Чем-то более напоминающим его настоящего.       Эти изменения, и правда, не заставили себя долго ждать. Гоуст слегка сменил положение: ноги уперлись в пол, словно проращивая невидимые корни, рука, что до этого едва держала его собственную, крепко сжала его пальцы. Соуп поспешно внял негласному предупреждению, словно чуть более длительное ожидание могло привести к негативным последствиям. У него едва имелось время на то, чтобы приспособиться к длине, но он все равно постарался взять как можно больше, почти задыхаясь.       Он переместил руку с основания члена на бедро Гоуста, сильно впившись пальцами в кожу, будто в отместку за внезапный дискомфорт. Это не было больно, но горло все равно немного саднило.       ***       Рай и близко не был бы столь же хорош.       Все выглядело сюрреалистично. Блаженство, которое он испытывал, охватывало все его тело. Он не пытался быть нежным. Не делал ничего, чтобы успокоить Соупа. Потому что не видел никаких признаков того, что ему следует остановиться. Никакого рвотного рефлекса. Его член скользил в горле так, словно оно было создано для этого. Соуп послушно принимал его почти на всю длину, и его стоны посылали волны удовольствия, прокатывающиеся вдоль позвоночника Саймона.       — Блядь, ты чувствуешься потрясающе, — слова похвалы слетели с губ прежде, чем он успел об этом подумать.       Соупу, похоже, пришелся по душе неожиданный комплимент, потому что он стал еще более нетерпеливым, стараясь принять все до конца. И у него получилось — его нос уперся в дорожку волос на животе Саймона.       Саймон содрогнулся от внезапного прилива возбуждения, и его бедра неконтролируемо подались вверх.       — Дай мне трахнуть твой рот, — он не спрашивал разрешения, но в его голосе явно слышались нотки отчаяния. А ему не хотелось бы показывать Соупу свою слабость.       Однако Соуп, похоже, был слишком увлечен, чтобы заметить это. С членом в горле, с кулаком, сжимающим и дергающим его за волосы — должно быть, он и без того перенасытился ощущениями.       Саймон понятия не имел, что на него нашло. Откуда взялось столь внезапное желание. Но теперь, когда он распробовал, то попался на крючок. И оттого был напуган, потому что контроль, который он так долго умудрялся сохранять, разлетался вдребезги, как стекло. А осколки оказались слишком мелкими, чтобы можно было попытаться вновь собрать их в единое целое.       Он мог бы притвориться — ведь у него это хорошо получалось, — что происходящее является результатом месяцев воздержания. Но притворство работало лишь до тех пор, пока в игру не вступало сердце. И каждое прикосновение, каждый поцелуй ощущались как укол тончайшей иглы — едва заметный поначалу, но чересчур болезненный впоследствии. Он мог бы закрыть глаза и убедить себя, что видит сон, но это тоже вряд ли бы сработало, потому что часов сна, которые он мог себе позволить, оказалось бы недостаточно, чтобы уместить в себя все это сновидение.       Соуп даже не пытался сопротивляться, когда Саймон отпустил его руку и обхватил голову, удерживая ее неподвижно, прежде чем начать медленно толкаться в его горло.       Стоны стали звучать на октаву ниже, голова вновь откинулась на спинку дивана. Притворство не сработало, потому что они зашли слишком далеко. Они оба уже не могли мыслить рационально, и в дальнейших действиях их подгоняли лишь чистые инстинкты.       Саймон продолжал трахать горло Соупа до тех пор, пока низ его живота не напрягся. Тогда он замер, тяжело дыша. Он хотел, чтобы происходящее длилось и длилось. Хотел наслаждаться каждой секундой. Просто на случай, если все это окажется сном. Или единичным случаем, потому что стоит его разуму включиться обратно, тот вряд ли даст повторить подобное. А воспоминания о прошлом охотно ему в этом помогут.       Он довел себя до грани еще несколько раз, используя Соупа в качестве игрушки для собственного удовлетворения, прежде чем полностью остановиться и поднять Соупа с пола почти без усилия, за что должен благодарить годы усиленных тренировок.       — Ты так хорош... Лучший рот, что я когда-либо трахал.       Соуп выглядел ошеломленным. По его подбородку стекала слюна. Саймон собрал ее кончиками пальцев, чтобы затем засунуть их в рот Соупа, чувствуя обжигающий жар.       — Трахни меня, — заскулил Соуп. Это звучало как нечто среднее между мольбой и приказом. Как основная потребность организма. Как логичное продолжение, следующая страница в истории, которую они писали.       Саймон огляделся по сторонам. Диван явно не подходил для подобного.       — Здесь?       Соуп покачал головой. Возбуждение, должно быть, совсем затуманило его рассудок, потому что он указал на дверь, которая всегда оставалась для него эгоистично закрытой. Указывал на комнату, которой особо никогда не касался свет. Комнату, доверху набитую созданиями прошлого.       — Нет, — это прозвучало сухо и безэмоционально, почти разрушило ту близость, которую они разделяли.       — Почему?       Почти. Но не совсем.       Соуп наклонился вперед — так близко, что почти коснулся губами уха Саймона. Так близко, что было слышно легкую дрожь его дыхания.       — Я сделаю все как надо, обещаю.       — Почему не в подвале?       Соуп покачал головой, и настала очередь Саймона спрашивать, почему.       — В подвале все всегда кончается тем, что ты убегаешь...оставляешь меня позади. Но я не хочу этого, не сейчас.       Саймон не мог отрицать сказанного. Как бы он ни пытался сформулировать причины в своей голове, ни одна из них не имела столько влияния, чтобы перевесить его страх привязанности. Он всегда избегал близости любой ценой.       Но чего он избегал сейчас? Они ведь уже зашли так далеко, коснулись каждого дюйма тел друг друга, изучили все изгибы. От чего здесь можно было убежать?       — Я уже бывал в твоей спальне ранее. Видел ее. Обещаю, меня ничего не напугает.       Мысли продолжали кружить по его голове, но Соуп заткнул их очередным поцелуем, который на вкус напоминал наркотик. Напоминал кражу его личности — точнее, личности человека, за которого он себя выдавал. Он не мог принять подобного. Вернее, не умел. Это не должно было выглядеть такой уж большой проблемой — трахнуть кого-то в комнате, в которой он спал. Однако все же казалось серьезным нарушением его приватности.       Беспокойство просочилось в каждый укромный уголок тела, вновь напоминая о том, что травма, с которой он вынужден иметь дело каждый день, не так поверхностна, как ему хотелось бы.       Но какая-то часть Саймона доверяла Соупу. Верила, что его присутствие сделает только лучше. Послужит своеобразным якорем, за который он в итоге сможет зацепиться, когда начнет тонуть.       В итоге Саймон не дал явное согласие, но поднялся с дивана и направился к закрытой двери прямо с Соупом на руках, впиваясь пальцами в нежную кожу так, чтобы оставить следы.       Однако перед дверью он застыл.       — Я не могу...       — Можешь, — прошептал Соуп, вырываясь из его рук. — Просто закрой глаза.       Саймон сам не понял, когда позволил их динамике настолько измениться. Но знал, что паника, разъедающая изнутри, мешала ему мыслить здраво. И поэтому послушался, разрешая себе на этот раз побыть уязвимым. Со временем все придет в равновесие, вернется к обычному распорядку. Но сейчас он закрыл глаза, смутно осознавая, что Соуп вполне может воспользоваться этим шансом, чтобы навредить ему или даже убить. Последнее было бы очень смело с его стороны.       Но ничего из пронесшихся в голове вариантов не случилось. Он услышал, как дверь тихо открылась, а затем его осторожно завели внутрь комнаты.       Соуп отошел и щелкнул выключателем, прежде чем снова взять его за руку и потянуть к кровати.       — Вот так. Ложись, — сказал он, и Саймон опять послушался, сбитый с толку собственной готовностью.       Да, эта комната была наполнена кошмарами. Но все же оставалась только комнатой.       Он никогда бы не подумал, что они оба зайдут настолько далеко на одном и том же игровом поле.       Он лег на кровать, и через несколько секунд почувствовал, как Соуп вновь оказался на его коленях, наклонился и вовлек в поцелуй, опершись ладонями ему на грудь.       — Видишь? Ничего ужасного не случилось.       Как ни старался, Саймон не смог услышать насмешку в его голосе. Даже намек на улыбку. Поэтому он медленно открыл глаза, глядя на такое близкое лицо Соупа.       Вокруг Соупа сиял ореол, его обнаженное тело сверкало, купаясь в искусственном свете и солнечных лучах, каскадом падающих от окна. Солнце могло только позавидовать мощи его свечения. Возможно, эта мысль была чрезвычайно глупой, зато она заставила что-то внутри Саймона смягчиться — что-то, давно, по его мнению, потерянное в следствии войн и лишений.       ***       Он это сделал, чтобы отомстить за месяцы страданий? Или в попытке исцелить ту крупицу человечности, что оказалась скрыта под отвратительными слоями насилия? Соуп не был уверен. Ему следовало бы отомстить Гоусту за каждый свой шрам, за каждую ссадину на своем теле. Но не так. Не когда они оба околдованы происходящим. Хотелось бы верить, что он не отзеркаливал своего похитителя, что сохранил хоть немного эмпатии внутри себя. Когда все вокруг рушилось, он держался за нее, словно за буй в бушующем море.       Или, возможно, он сделал это из эгоизма? В порыве жажды исполнить все свои желания, наплевав на то, что хотел Гоуст. Как сам Гоуст делал много раз до этого.       Но месть должна подаваться холодной. А не когда он все еще является пленником их отношений.       Хотел ли он выбраться? Не слишком ли удобно и свободно чувствовал себя в клетке? Разве прикосновение кожа к коже не казалось более знакомым и родным ощущением, нежели руины его дома? Это нечестный бой. Он всегда это знал.       Он скользнул руками под футболку Гоуста, приподнимая ее достаточно, чтобы разглядеть подтянутый пресс. Это логично. Гоуст просто обязан выглядеть сильным, а его мышцы — рельефными, создавая на коже подобие рисунка, который Соуп мог скопировать на лист бумаги.       Гоуст позволил ему касаться себя, но не сводил с него глаз. Он смотрел с такой сосредоточенностью, что у Соупа начала кружиться голова. Это был еще один вид застенчивости, вызванный не физической наготой, а скорее легкостью, с которой, казалось, Гоуст мог его прочитать. Так, словно все его мысли транслировались на его собственное тело. Впрочем, Гоуст не особо торопился постичь все тайны.       Гоусту потребовалось много времени на то, чтобы поднять руку и осторожно погладить Соупа по щеке — так, будто он касался его в последний раз. Это вызывало беспокойство — чувствовать, как грубые руки становились настолько осторожными. Чувствовать всю эту пронзительную двойственность. Но Соуп не стал бы сейчас жаловаться, чтобы не портить момент. Особенно теперь, когда он в полной мере выразил свои потребности и заставил Гоуста остаться.       Прикосновение несло за собой утешение. Но не исцеляющее, а скорее опьяняющее, затягивающее внутрь, вцепляющееся мертвой хваткой и высасывающее душу, если у Соупа она все еще оставалась. Утешение, ощущающееся на вкус как кровь, а на ощупь — как ожоги. Утешение, на которое никто бы не пошел, будучи в здравом рассудке. Но это все, что было у него сейчас.       Он вновь наклонился и обхватил ладонями лицо Гоуста, частично проникая пальцами под маску. Желание приподнять ее обжигало, но он сопротивлялся ему как мог, вместо этого прижимаясь губами к губам Гоуста в, по меньшей мере, сотом по счету поцелуе. На самом деле он давно сбился со счета, точнее никогда по-настоящему и не считал, сколько раз они поцеловались. Он даже не планировал заходить настолько далеко. И сейчас цеплялся за поцелуй лишь для того, чтобы продлить происходящее между ними. Ему хотелось, чтобы они остались в этом пузыре навсегда. Но пузырь рано или поздно лопнет, и шансы на повторную близость устремятся к нулю, потому что Гоуст снова сбежит, как и всегда.       Мог ли он винить Гоуста? Имел ли право судить? Соуп, который так упорно пытался избежать очевидного, который прилагал столько сил, пытаясь оставаться тем, кем больше не являлся.       — Ты когда-нибудь делал это с мужчиной? — спросил он, снедаемый любопытством.       Ответ Гоуста не окажет никакого влияния на его потребности и желания, но он просто не мог не задать вопрос.       — Нет, — беззаботно ответил Гоуст. Или несколько смущенно? Впрочем, он был хорошим актером.       Соупу моментально захотелось заверить его в том, что он точно знает, как это делается. Но единственный опыт с мужчиной, который имелся у него за плечами, опыт с его собственной рукой. Наверно, не было особой разницы. Главное, следить за реакцией Гоуста, позволяя ей направлять себя по верному пути, как северная звезда, которая не светит.       — Я тоже, — прошептал он в попытке усмирить собственное беспокойство. Или, возможно, в попытке усмирить монстра, лежащего под ним.       Они еще никогда не находились в таком положении. Гоуст, распростертый на кровати, выглядел слабым. Но его глаза оставались ледяными. И каждый раз, когда их взгляды встречались, Соуп чувствовал дрожь, воспоминание о травме, застрявшее в глубине разума, словно комок в горле.       Он понятия не имел, с чего начать, к чему в первую очередь прикоснуться, чтобы пазл наконец сложился. Изначально они являлись слишком разными частями, чтобы суметь составить вместе цельную картинку. Однако Гоуст постепенно отщипывал от него кусочки, придавая необходимую форму. Хуже всего то, что они оба знали об этом, но делали вид, что ничего не происходит.       Щеки Гоуста приобрели насыщенный красный оттенок и нагрелись под прикосновениями. Глубоко вдохнув, Соуп набрался смелости для первого решительного шага. Впрочем, им не к чему было готовиться физически, а их психика была раздроблена на кусочки, и еще какое-то количество боли ее бы не напугало.       Теперь Соуп точно знал, что у возбуждения есть запах, есть вкус, но нет лица. Он мог бы снова умолять, даже встать на колени, но что-то подсказывало, что тем самым он ничего не добьется. А возможно, сделает только хуже. Это могло бы все остановить. И тогда он бы вновь оказался один. И это на целый один раз больше, чем ему требовалось.       Если его разум горел от чрезмерных размышлений, то тело пылало от несколько иного огня. Пламя лизало его самые чувствительный места еще до того, как до них дотрагивался Гоуст, который внезапно решил вернуть себе контроль. Поменяв их местами, он придавил Соупа своим весом к кровати. В этом было уже куда больше смысла. Потому что маленькая птичка с раздробленными костями никак не могла победить дьявола.       — Я подумал, что ты никогда не сдвинешься с места, — сказал Гоуст с явным раздражением в голосе. — Поэтому пришлось взять все в свои руки, — добавил он в итоге, словно хотел прояснить свои доводы. Словно тело Соупа уже не принадлежало ему.       Гоуст пустил в ход все свои клыки и когти, прокладывая известный ему одному путь по телу Соупа, всем видом демонстрируя собственнический характер. Будто у кого-то могли возникнуть сомнения. Соуп ощущал, как ослабевали последние крупицы его сопротивления, как спина выгибалась на кровати, когда рот Гоуста измывался над его сосками. Он ощущал себя больше предметом, нежели человеком. Его стоны эхом разносились по комнате, отражались от стен и возвращались обратно к нему непристойным гимном. Его глаза были сомкнуты, что лишь усиливало все ощущения: от удовольствия, проникающего в его тело, до тепла, разливающегося под кожей и заставляющего скорее даже чувствовать звезды, чем видеть их.       Он не мог сравнить происходящее ни с чем из того, что испытывал ранее. Его разум одновременно отключился и работал на полной скорости, и это сбивало с толку. Он обнаружил, что активно пытается расслабиться, пытается насладиться моментом, но мысли о том, чем все может закончиться, если Гоуст так решит, не давали ему покоя.       — Не останавливайся, — заскулил он, когда Гоуст сжал его бедра, прижимая его ближе к себе. Их члены терлись друг о друга. Это на полную разожгло желание, закрутило упругую пружину внизу живота и подтолкнуло к краю.       Соуп обхватил Гоуста за шею, пытаясь втереться в него, пытаясь найти опору. Он чувствовал себя так, словно был готов растаять, растечься по этой кровати, если тотчас не уцепится за что-нибудь. Он был готов сгореть дотла, если не сможет удержать связь с реальностью, потому что все происходящее между ними выглядело настолько сюрреалистично, что больше напоминало сон.       Но Гоуст, похоже, тоже не желал отпускать его. Судя по резким укусам, судя по пальцам, впивающимся в кожу, оставляющим белые следы, причиняющим боль.       Они оба знали только боль. Общались посредством боли. Особенно когда слова были недостаточно убедительны, а глаза кричали недостаточно громко.       — Трахни меня, — повторил Соуп с куда большим рвением, чем прежде. Его терпение подходило к концу. Казалось, если он прождет еще хотя бы минуту, то обязательно сойдет с ума.       — Скоро, — Гоуст хотел сказать что-то еще, но сдержался. Это была бы угроза или похвала? Его имя?       Соуп не стал уточнять. Он лишь представил то, что понравилось бы ему больше всего, и улыбнулся про себя.       "Скоро" наступит тогда, когда Гоуст так решит.       ***       Они дополняли друг друга. Были словно магнитами, которые так старательно отталкивают от себя и сами отталкиваются, что оказываются только ближе один к другому. Ближе, чем когда-либо. Саймон чувствовал это всем своим существом. Предвидел все, что должно было произойти, если он даст этому случиться. Они слишком далеко продвинулись, чтобы поворачивать назад. Слишком близки к головокружительному спуску вниз, чтобы суметь уйти. Отрицание лишь заставило бы их ощутить потрясение, заставило бы их потерять способность отличать правильное от неправильного. Он и без того был дезориентирован, когда дело доходило до Соупа, который сейчас лежал под ним. Который заставил его увидеть то, что он так старательно пытался игнорировать. Который открыл ему глаза одной лишь силой своего присутствия. Который заставил его эволюционировать через разрушение. Саймон испытывал ужас от той силы, какой обладали глаза Соупа. И руки Соупа, лежащие поверх его маски. Никогда еще он не чувствовал себя настолько открытым и беззащитным. Соуп не делал ничего, лишь следовал своей интуиции. Он же не мог все это спланировать, так?       Соуп вряд ли смог бы нарочно сделать свою кожу такой сногсшибательной на вкус. Когда Саймон скользил по ней языком, от всепоглощающего возбуждения у него кружилась голова. Их души словно переплелись, пылая в экстазе. Невинность, что держала их порознь, испарилась, будто ее и не существовало вовсе. Чувства между ними сформировались на страданиях, крови и криках. И до сих пор ничего не изменилось. Саймон впивался зубами в податливое тело под ним, наслаждаясь рваными стонами Соупа, впитывая его беспокойство, выраженное в яростном движении рук, сжимающих балаклаву. Нет, Соуп не хотел снять ее, скорее призывал Саймона поторопиться.       — Не открывай глаза, — приказал Саймон, полностью осознавая, что даже если Соуп сейчас ослушается, он, вероятно, и не вспомнит увиденного, потому что ощущения, о которых он определенно не задумывался раньше, сейчас, вероятно, переполняли его через край.       Соуп едва заметно кивнул, и изумленно приоткрыл рот, стоило Саймону снять с себя балаклаву и надеть ее ему на голову, прикрывая глаза тканью. Теперь он в любом случае мало что увидит, даже если решит ослушаться приказа.       — Она пахнет тобой, — прошептал Соуп, глубоко втягивая носом воздух.       — Тебе нравится? — спросил Саймон, продолжая начатое и наслаждаясь каждой секундой их близости. Он снова принялся изучать тело Соупа языком, заставляя того издавать все более и более развратные стоны.       — Это приятно...       — А будет еще лучше, — пообещал он и, опустив руки к бедрам Соупа, скользнул ладонью по коже к тому единственному месту, которого избегал с тех пор, как они начали. Дело было вовсе не в том, что он боялся прикоснуться к заднице другого мужчины в сексуальном плане. Наверное, он просто боялся причинить боль, несмотря на то, что пользовался языком насилия все время. Но то была бы другая боль, затрагивающая те части приватности Саймона, что уже агонизировали внутри него.       — Скажи мне, если будет слишком больно, — добавил он, нежно касаясь входа указательным пальцем. Но не начал проталкивать его внутрь немедленно, а потратил немного времени на то, чтобы изучить каждый изгиб, каждую текстуру, будто что-то в теле Соупа отличалось от того множества тел, которых он касался на протяжении всей своей жизни. Безусловно, ничем не отличалось, однако ощущения оказались совершенно другими. Может, дело было в их ситуации или динамике. Либо в чем-то еще, крывшемся глубоко внутри них.       Нервозность быстро сменилась любопытством, когда он заметил изменение в стонах, вздохах и беззвучных мольбах. Когда Соуп начал двигать бедрами так, словно надеялся получить хоть что-нибудь внутрь себя. Что угодно. Нетерпеливый, жаждущий прикосновений, которые так редко ему доставались. Если вообще доставались.       Саймон не мог долго противостоять искушению.       Он использовал предэякулят Соупа в качестве импровизированной смазки, не желая причинять боль и одновременно с тем прекращать то, что он делают, ради поиска другого решения. Первый палец вошел с некоторым сопротивлением. И Саймону потребовалось время, чтобы заставить Соупа расслабиться. При этом он постоянно отслеживал его состояние. Отслеживал каждую гримасу, сравнивая ее с вытащенным из памяти выражением лица, отражающим боль и страдание, которое он не раз наблюдал у Соупа. Но единственный дискомфорт Соупа сейчас выражался лишь в жалобных стонах, и не более.       Другой рукой он обхватил член Соупа, чтобы уравновесить боль и удовольствие. И это сработало, потому что Соуп начал издавать такую комбинацию из стонов и поскуливаний, которая сбила с толку даже его самого, судя по лицу.       Глаза Соупа сейчас наверняка были либо расфокусированы, либо вообще закрыты. Саймону нравилось представлять, с какой интенсивностью их взгляды могли бы встретиться в этот самый момент, если бы подобное было возможно. Нравилось видеть, как удовольствие тяжелой вуалью накрывало Соупа, пригвождая его к кровати, лишая сил сделать хоть что-то, помимо просьб о большем.       — Какой ты жадный.       Саймон использовал собственный опыт, собственные знания о человеческом теле, собственную наблюдательность — все это для того, чтобы привести Соупа туда, куда ему хотелось. К чистому повиновению.       — Готов для второго?       Соуп кивнул, сжимая в кулак простыни и выгибая спину. Он то ли умолял о большем, то ли наоборот, пытался избежать более глубокого проникновения. Это так приятно? Украшали ли слезы его щеки, скрытые тканью?       Одна мысль о том, что после Саймон снова наденет эту маску, заставила его член дернуться. Они еще никогда не были настолько крепко связаны. Даже когда целовались, даже когда лежали вместе на матрасе. Ничего из этого не ощущалось так.       Для второго пальца он использовал собственную слюну, которую сплюнул прямо на вход, чем вызвал удивленный вскрик, который заставил его усмехнуться.       — Это не смешно, — капризно произнес Соуп, и зашипел, стоило Саймону толкнуться в него сразу двумя пальцами.       Член Саймона снова дернулся. Возможно, немного боли — это не так уж и плохо.       Третий палец он добавил довольно быстро, потому что его терпение было уже на исходе. И Соуп лишь усугублял его нетерпеливость, подаваясь бедрами навстречу каждому толчку.       — Ты прав, это не смешно, — это куда больше. Гораздо больше, чем Саймон когда-либо предполагал. Это било напрямую в ту его часть, которую, как он думал, надежно запер. Это медленно убивало, разрывая сердце для Соупа, давая Соупу возможность вмешаться в его работу, несмотря на то, что он усиленно старался держать его закрытым.       То, что они делали сейчас, Саймон мог бы сделать с кем угодно, особенно если бы оказался достаточно пьян. Хотя нет, он врал себе. Ложь не станет правдой, даже если повторить ее тысячу раз.       Однако он продолжал говорить себе, что Соуп — просто человек, похищенный, удерживаемый против воли. Человек, который долго прожил в его компании, находясь так близко и при этом так далеко, запертый за всеми этими стенами. Человек, который заставил его увидеть, как выглядят люди, находящиеся под постоянной угрозой. Человек, который вынудил его жаждать вкуса кожи, прикосновений, близости и единения.       Ложь не могла рассказать правду.       Сердце забилось быстрее, а клетка вокруг него принялась таять, обнажая давно забытую сторону. Саймон наклонился и, толкнувшись пальцами так глубоко, как только возможно, поцеловал Соупа. Его поприветствовали, словно долгожданную воду в пустыне. Рот Соупа жадно приоткрылся навстречу, и их языки спелись так тесно, словно успели соскучиться друг по другу.       Соуп стонал ему в рот, обнимая за шею и не давая отстраниться. Саймону и не хотелось, однако приходилось прикладывать всю свою силу, чтобы не рухнуть на него сверху. Возможно, именно для этого он так усердно тренировался в армии. Возможно, судьба заранее знала, что должно произойти.       Соуп не сделал ни единой попытки отпустить ни его губы, ни шею, даже когда Саймон вытащил пальцы и убрал руку с члена.       — Я не планировал тренироваться сегодня, — пробормотал он прямо в мягкие, ненасытные губы.       — Врешь. Я видел гантели в гостиной, — сказал Соуп, ненадолго разрывая дистанцию между ними, из-за чего Саймон почувствовал дискомфорт и нечто такое, чему не смог дать точного названия, но это согрело его тело. — Я на самом деле хочу увидеть твое лицо.       — Позже. Возможно, — это не было обещанием. Как не было и способом заставить его замолчать. Скорее отсрочкой на то, чтобы хорошенько подумать, взвесить все "за" и "против". В основном, "против", потому что он не видел никаких "за". Что это даст Соупу? Что это даст ему самому? И вот они снова здесь. Он слишком долго отторгал свою идентичность, что иногда даже забывал, что ему достались, в основном, лишь черты отца. От мамы у него были только светлые волосы, которые ему тоже не нравились. Слишком сухие, слишком пористые. Слишком... неправильные.       — Позже, — повторил за ним Соуп, словно проецируя слово на реальность.       Саймон кивнул, хотя Соуп этого не увидел. А затем приказал обхватить его за бедра и приставил член ко входу.       — Без презерватива?       — Мне это не нужно, потому что ты принадлежишь мне, Соуп, — сказал Саймон, начиная проталкиваться внутрь и ощущая, как Соуп сжимается вокруг него.       Рот Соупа приоткрылся в беззвучном стоне, а глаза, вероятно, широко распахнулись от шока. Это было слишком? Недостаточно? Саймон не хотел причинять ему слишком сильную боль, поэтому он замер, ожидая, пока дыхание Соупа не вернется к более менее нормальному ритму.       — Дыши, — прошептал он ему на ухо, когда снова наклонился, медленно покачивая бедрами и вслушиваясь в стоны, которые ему действительно нравилось слышать.       Стоило Соупу немного привыкнуть, он позволил себе двигаться посильнее, вынимая член наполовину длины, прежде чем снова толкнуться обратно, чем каждый раз вызывал у Соупа рваные вздохи.       Саймону тоже хотелось бы увидеть его лицо: как закатываются его глаза на очередном сильном толчке, как кривятся губы, а рот — выдает очередной красивый стон. Саймону не обязательно было спрашивать Соупа, нравилось ли ему, достаточно было лишь наблюдать.       — Черт, какой ты тугой... — прохрипел он, позволяя голове упасть на ключицу Соупа и чувствуя, как пальцы Соупа моментально запутались в его волосах.       ***       Соуп не думал, что когда-либо испытывал подобное. Запах Гоуста щекотал нос и вызывал в мозгу короткое замыкание, чего не случалось раньше. Он ощущал себя пьяным от аромата одеколона, к которому, казалось, уже давно привык. Все его чувства растворялись, оставляя после себя лишь элементарные химические реакции. Он не был в состоянии связно мыслить. Единственное слово заполняло его разум, мерцало прописными буквами перед глазами — "Больше". Ему нужно больше. Он хотел этого.       Он почувствовал легкую боль, когда Гоуст начал протискиваться в него с мягкостью потакающего зверя, но вскоре и та сменилась на жар, наркотик. Возможно, он тоже стал не более чем зверем, алчущим и отчаянным. Возможно, они оба давно уже вышли за рамки человеческой формы, превратившись в сущности, жаждущие секса, словно вампиры — крови, а зомби — мозгов. Он обязательно вонзит свои клыки настолько глубоко, чтобы оставить метки.       Он не помнил, как часто прикасался к волосам Гоуста раньше. И прикасался ли вообще. Не помнил, запускал ли в них пальцы, сжимал ли их в кулаке, стараясь чтобы жар, раздирающий тело изнутри, не плавил все его тело. Каждый вдох и выдох ощущался как напалм, который сожжет каждую клеточку его тела, если он не будет осторожен.       Он чувствовал горячее дыхание на своей коже, слышал низкие стоны и ругательства, произносимые шепотом, когда Гоуст позволял себе расслабиться, отказываясь от самоконтроля.       Они оба потерялись в чем-то, что оказалось куда больше них. В чем-то, что так старательно надеялись оттолкнуть. В чем-то, далеко выходящим за рамки насилия. Любовь — неподходящее для этого слово. Недостаточно сильное. А вот одержимость... Да, они были одержимы.       Дыхание сбилось, стоило Гоусту ускориться без предупреждения, и Соуп чуть сильнее дернул его за волосы. Глаза так и норовили закатиться.       Он знал, что Гоуст не может его видеть, и жалел об этом. Однако ему не хотелось предавать его доверие, поэтому он изо всех сил старался положиться исключительно на свое воображение, пытаясь изобразить перед собой черты человека, который, как бы грубо это ни звучало, сейчас был в нем по самые яйца.       Он позволил своим пальцам скользнуть от затылка Гоуста к уху, затем к шее и губам. Это заставило Гоуста замедлиться, поднять голову и наверняка растерянно на него уставиться. Соуп улыбнулся про себя.       — Что ты делаешь? — спросил Гоуст, когда Соуп продолжил свое небольшое исследование. Он уже повторил очертания его носа и не собирался останавливаться на достигнутом.       — Изучаю твое лицо через прикосновения, если мне нельзя на него смотреть.       Он почувствовал, как Гоуст на секунду сжал губы, а затем наклонился к нему и легко поцеловал. Прямо через ткань балаклавы, которая какое-то время назад сползла ему на рот.       Соуп ничего не мог с собой поделать, губы сами собой растянулись в широкой улыбке.       — Это за что? — спросил он, испытывая внезапное головокружение. Небеса словно стали ближе. Это не было поцелуем, скорее выражением чувств. Чем-то, что Соупу хотелось схватить и прижать к себе.       Гоуст не ответил. Вероятно, потому, что и сам не знал. Или потому, что не хотел облекать свои действия в слова, чтобы они не стали выглядеть более реальными.       Но Соупа это не отпугнуло. Он наслаждался бабочками в животе. Чистым счастьем, которое, казалось, поселилось внутри него — среди демонов и монстров. Его печаль была все еще велика для секунды блаженства, поэтому избавиться от нее не представлялось возможным. Они упали слишком низко, чтобы солнце смогло добраться до них, но все равно Соуп находил утешение в объятиях, в губах на своей коже, в пальцах Гоуста, прикасающегося к нему так, как никто и никогда не касался, во внимании, таком остром, что это причиняло боль.       Гоуст снова ускорился. С каждым толчком его бедра ударялись о заднюю поверхность бедер Соупа, заставляя дыхание сбиваться, а тело — выгибаться дугой.       Он более не владел собой. Свобода не имела значения, если нет тела.       Глаза снова начали закатываться, когда рука сомкнулась на его горле.       Соуп отпустил Гоуста и сжал в пальцах простынь, стараясь найти опору.       Слишком много? Недостаточно? Ему хотелось бы, чтобы это закончилось, или, наоборот, продолжалось вечно? Что если они застрянут в этом моменте? Что если больше не смогут жить без этого? Что если подвал станет еще холоднее, чем был раньше? Что если одеяло, которое они оставили в гостиной, будет слишком сильно пахнуть Гоустом, и это испортит ему настроение? Что если уже слишком поздно?       На очередном толчке его настигло всепоглощающее удовольствие, от которого побелело в глазах, а рот приоткрылся, выпуская наружу стоны, которые Соупу хотелось бы приглушить, но которые эхом разнеслись по всей комнате, словно мириады нот. Мысли почти полностью растворились, оставляя место лишь пустоте.       — Блядь, Гоуст! — заскулил он, хватая Гоуста за плечо и впиваясь ногтями в кожу. Тот, казалось, совсем не возражал, слишком погруженный в собственное удовольствие, чтобы хотя бы поднять голову.       — Внутри тебя так хорошо. Блядь, не сжимайся вокруг меня... — зарычал Гоуст, и его движения на несколько секунд приобрели совершенно хаотичный характер. Но затем он все же немного замедлился, тяжело дыша.       Гоуст приподнял балаклаву и снова его поцеловал — так, словно пытался съесть заживо. Соуп ответил ему тем же.       — Еще, — только и смог выдавить из себя Соуп, умоляюще вжимаясь в губы Гоуста. Слезы обжигали глаза, грозясь пролиться в любую секунду. О, как бы он хотел открыть свое лицо. Как бы хотел, чтобы их взгляды встретились, а эмоции — вышли на поверхность.       Какое выражение застыло на лице Гоуста? Нахмурены ли брови? Закушена ли губа в попытке заглушить звуки, вырывающиеся из горла? Где лежит другая рука — та, что не душит его в данный момент?       Пальцы Гоуста шершаво соприкасались с нежной кожей на шее и ощущались, как острые лезвия. Гоуст соблюдал осторожность, разжимая хватку ровно в тот момент, когда Соуп начинал ощущать слишком сильное головокружение, словно мог чувствовать его или читать мысли.       Соуп не был достаточно сосредоточен, чтобы попытаться разобраться в остатках своих мыслей. Поэтому он позволил им улетучиться из головы, неуверенный в том, что могло бы наполнять его разум, если бы не Гоуст и не его член, безжалостно толкающийся внутрь.       Соуп сформировался так, как этого хотел Гоуст. Был разбит и переделан, чтобы уместиться в коробочке у него на ладони.       Дрожь и волны жара разрывали его тело на части способами, которые он не мог постичь, способами, которые заставляли его видеть звезды. Из горла вырвался очередной стон, еще более громкий и отчаянный, проносящийся рикошетом сквозь пространство и время только лишь для того, чтобы вернуться назад и влиться в их уши. Если бы они могли видеть друг друга, между ними бы вспыхнул настоящий огонь — от трения тел, от желания, которое они испытывали, от жажды, которую не в силах унять никакой субстанции.       Похоже, Гоуст потерял последние нити самоконтроля и сдался. Он сжал бока Соупа и, полностью вытащив член, вогнал его обратно с такой силой, от которой у Соупа потемнело в глазах. Тело перестало ощущаться, а яма удовольствия внутри расширилась до космических масштабов. Ему казалось, что он вот-вот умрет и возродится вновь. Никто не являлся настолько же опасным, как мужчина, овладевающий им и теряющий всякий контроль.       Никто и ничто не было настолько же смертоносным, как монстр, выпущенный на волю.       Но Соуп все равно умолял о большем, подаваясь бедрами навстречу, встречая каждый толчок, желая, чтобы Гоуст вошел еще глубже. Изменил форму его внутренностей, если это необходимо. Он понятия не имел, что им овладело, никогда раньше он так ни на кого так не реагировал. Никогда раньше он не чувствовал себя настолько завороженным, одержимым доставляемым ему экстазом.       Его стоны были заглушены поцелуем. Зубы и языки вновь столкнулись, от возбуждения перехватило дыхание.       Гоуст, скользнув рукой между их телами, крепко обхватил его член и начал дрочить в такт толчкам. Прошли буквально секунды, прежде чем спина Соупа выгнулась в последний раз, а пальцы монстра украсились белыми потеками.       Гоуст последовал за ним через несколько толчков, помечая собой его внутренности, ставя свое клеймо, ощущающееся отметиной от ожога.       ***       Саймон посмотрел вниз — на распростертое под ним тело, внезапно теряя уверенность в том, как ему действовать дальше. Как заботиться о Соупе, как дать ему все, что необходимо. Он глядел на маску, закрывающую большую часть лица Соупа — на свою маску, которую он собственноручно надел на его голову, повинуясь порыву. Он не прикасался к ней, не торопился двигаться. Нет, он замер от осознания.       Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Он медленно вышел из Соупа и лег рядом с ним.       — Не открывай глаза, — приказал он, и им тут же овладело странное чувство, которое ему совершенно не понравилось. Чувство имело четкий привкус сожаления. Снова. Ему захотелось возненавидеть себя. Захотелось встать и сбежать. Но он заставил себя остаться неподвижным еще ненадолго.       После Саймон снял маску с Соупа, глядя на его зажмуренные глаза. Но не торопился надевать ее на себя.       — Когда я увижу твое лицо? — голос Соупа звучал тихо, с придыханием.       У Саймона не имелось ответа. Ни одного, достаточно подходящего. Поэтому он промолчал.       Время шло. Через секунды, минуты, а может быть, часы, Саймон наконец сел. И вздох, который сорвался с его приоткрытых губ, мог заставить стены дрожать. Затем он поднялся на ноги и огляделся, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь.       Они сделали это. В его спальне.       Они занимались сексом в его спальне.       Ему потребовались все имеющиеся силы, чтобы не рухнуть на пол.       — Ты можешь встать?       Соуп повернулся к нему и покачал головой. Саймон закатил глаза, не понимая, действительно ли он чувствует раздражение или просто притворяется. Он подошел к Соупу и взял его на руки, словно невесту на свадьбе. Он все еще был обнажен, но это являлось его наименьшей проблемой. Ему требовалось срочно вырваться отсюда — из наполненной кошмарами тюрьмы.       — Душ или ванна? — спросил он.       — У меня... есть выбор? — на губах Соупа заиграла улыбка.       — Да.       — Тогда ванна.       Как только они оказались в ванной, Саймон поставил Соупа на пол и, прежде чем выйти и закрыть за собой дверь, приказал ему наливать воду.