Воспоминание

Он вошёл в мою жизнь внезапно — как летний ураган, как запах ночных цветов, как перезвон колоколов в полудрёме. Я встретил его случайно на даче у друзей, среди смеха, танцев и дразнящего аромата сирени, которым пропитался этот томный, тягучий вечер. Был конец июня, когда вечера особенны той бесценной лёгкой прохладой, что омывает изнурённое дневным зноем тело, расслабляя, обманывая, делая голову лёгкой, а мысли — беспечными. Его звали Гера — коротко, просто, почти грубо. И в этом имени, в этом человеке было что-то первобытное, неукротимое, чего я никогда не встречал среди своей среды. Привычные мне мужчины казались сдержанны, церемонны, учтивы, а подобная развязность скорее свойственна была цыганам, то есть людям не нашего круга. Гера не был красив в общепринятом смысле. Чуть смугловатая кожа, чёрные густые волосы вились буйной копной, нос с горбинкой, белые зубы с выделяющимися клыками, слишком яркие губы, резкие движения, очень мужские, дерзкие. Но когда он смеялся — а смеялся он низко, бархатно — казалось, весь мир замирал. Его глаза, серые и бездонные, словно говорили: «Я знаю о тебе всё. И мне это неважно. Я никого не осуждаю и не позволю судить себя». Его взгляд будил во мне мальчишеский азарт и странную, почти животную жажду. Я до этого не понимал телесную близость между мужчинами, хоть и не осуждал. Какое мне есть дело до того, что творится за запертыми ставнями и закрытыми дверьми? Но Гера всколыхнул во мне нечто тёмное, подспудное, как вызывает одновременно страх и любопытство огромный спрут, всплывающий из глубин. Мы почти не говорили той ночью. Так, пара изучающих взглядов, с десяток учтивых фраз, разделённые перестуком хрустального стекла тосты. Музыка играла в комнате, свечи горели на столах, раздавался звон сдвигаемых бокалов. В какой-то момент он взял гитару и под лёгкий перебор запел низким, драгоценным голосом с гортанным переливом. И всё затихло, даже далёкая гроза за рекой, отблески которой сверкали в окно весь вечер. Хозяйка этого вечера — Вера — замерла, не донеся до полных губ тонкую сигаретку. Голос лился, обволакивал, ласкал, заставляя краснеть душно, стыдно и мечтать о несбыточном. Твоё дыханье — шёпот у виска, Как вспышка молнии, но тянется века. Мгновенье тонет в омуте огня, И всё, что есть, сгорает для меня. Твои глаза — безбрежная гроза, В них ночь кричит, теряя образа. Касание дрожит, уходит в тень, Как яркий, но бесстыдно краткий день. И губы, что пьянили, как вино, Смеялись тихо: «Это лишь одно». Но в миг, когда всё кончено, в ночи Вся вечность снова падает в лучи. Мы знали — это ветер, свет звезды, Который не коснётся никогда воды. Но этот отблеск в душу всё равно Пронзил, как стрелы вечное звено. Когда оборвался низкий голос, на некоторое время на нас опустилась тишина, оставляя время на осознание только что услышанного нового романса, рассказывающего о мимолётности страсти и бесценности любви. — Ах, какая прелесть, Гера! Как верно, как сильно вы спели! Чьи это стихи? — воскликнула Вера, прижимая тонкие руки к груди в несколько наигранном, театральном жесте. И я впервые заметил, как она неестественно жеманна. — Мои, — выразительные губы Геры изогнулись подобно луку, и я застыл, замер, поражённый их движением, словно он пронзил меня стрелою. — Вы открылись для меня с новой стороны! — игривый тон Веры раздражал, но, к моему удовольствию, остался тем не менее без внимания. — Простите, Вера, я герой не вашего романа, — мягко и низко сказал Гера, отчего я покрылся мурашками. Волна жаркого, стыдного предвкушения окатила меня. А он отложил гитару, встал, поклонился сразу всем и никому и просто подошёл ко мне. Несколько мгновений смотрел сверху, а после взял за руку и повёл к дверям, как если бы это было неизбежностью и ничего такого крамольного в этом нет. Ни намёка на стеснение, ни тени сомнений, ни даже вопроса о том, готов ли я познать мужскую любовь. Его комната в соседской даче была небольшой, пропахшей запахами цветущей сирени, табаком и чем-то терпким, мужским, что невозможно описать. Он молча сверкал на меня глазами из полумрака, а потом решительно стянул с себя блузон и брюки, снял небрежно пятка о пятку летние парусиновые туфли, оставшись в одном белье. Я и прежде видел немало мужских тел, в бане или на реке, но Гера, казалось, был создан для того, чтобы соблазнять, чтобы без слов разжигать страсть. Его тело — всё состоящее из резких линий, с сухим рисунком мышц, поджарое, как у рабочей гончей, с длинными ногами и руками, с широким разворотом плеч, — было странным образом влекущим. Тёмные кружки напрягшихся сосков, подрагивающий живот, дорожка тёмных волос, теряющаяся за резинкой, внушительная выпуклость мужского возбуждения, такая лестная, такая откровенная, заставили меня замереть в восхищении и изумлении. Тот час, что мы провели вместе, был подобен буре. Он не был нежным, робким или жеманным. В его прикосновениях, в его голосе и движениях было что-то дерзкое, мощное, на грани боли. Впрочем, чего ждать от мужчины, который точно знает, чего хочет, и не боится это взять. Всё происходило так естественно, так смело, что я, привыкший к сдержанности, деликатности, неловкости или смущению, почти растерялся. Его руки скользили по моему телу, его волосы пахли чем-то горьковатым и свежим, его язык был напористым, а прикосновения — сильными, захватническими и собственническими. И всё это — его решительность, его кожа, его запах — смешалось в одно необъяснимое чувство, в котором было что-то первобытное, дикое. Это было грязно, дерзко, почти на грани. И, возможно, именно поэтому — незабываемо. Я помню, как он шептал что-то, но не нежности, а дерзкие, порой даже грубоватые слова, от которых кровь стучала в висках. Когда всё было кончено, и я лежал, глядя бессмысленно в потолок и осознавая себя, свою суть, своё естество по-новому, он засмеялся — тихо, самодовольно, драгоценным бархатным низким переливом. Видя моё состояние, он молча вытащил из ящика сигарету, закурил, не спрашивая разрешения. Я смотрел на его долговязый силуэт в тусклом свете лампы. Гера не пытался выглядеть красивым, не пытался прикрыться или изобразить сожаление или смятение. Он был полон довольства и удовлетворения. Его волосы растрепались, прилипли ко лбу, на шее виднелся красный след от моих губ, вены на руках набухли и, обозначившись, подчёркивали мужскую красоту кисти. Он затянулся и сказал почти с усмешкой: — Ну, теперь ты точно запомнишь меня. Он оказался прав. Я не знал, откуда он взялся, вроде как гость соседей, куда исчезнет после той ночи. Он не оставил мне адреса, не обещал встреч, не требовал признаний. Утром его уже не было, как будто он растаял вместе с предрассветным туманом. Лишь несколько тёмных волосков на подушке да постыдное пятно удовольствия на простыне. Но я помню его до сих пор. Помню каждое его движение, каждую его улыбку, помню то тёмное, томное наслаждение, в котором он меня утопил. Никто другой не смог так разжечь меня и одновременно — разрушить. Его смех, его запах, его дерзкий взгляд — всё это осталось со мной, в самых затаённых и сладких уголках памяти. Может быть, это и есть любовь? Или что-то совсем другое — первобытное, дикое, необузданное. Что-то, что невозможно забыть. Но с тех пор в постели я всегда предпочитал исключительно мужчин, всё ища среди них Геру и не находя...