Невысказанное

На протяжении веков Кроули собирал коллекцию ласковых прозвищ, которыми он ни в коем случае не называл Азирафаэля. Сам Азирафаэль разбрасывается "дорогими" как конфетти, и хуже всего то, что он имеет в виду именно их. Иногда (часто) люди действуют Азирафаэлю на нервы, но они дороги ему, как дети, которым нельзя доверить свои драгоценные книги, но чьи поцарапанные коленки всё равно лучше целовать. И ругать за беспечность. "Дорогой" означает "мой драгоценный", "мой ценный", а со временем превратилось в существительное: "мой дорогой". Кроули знает, что в каком-то смысле обращение "мой дорогой", "милый мальчик" или "мой дорогой друг" вовсе не является чем-то особенным, а в каком-то смысле это самая особенная и невероятная вещь на свете - то, что Азирафаэль так запросто включает демона, врага, в круг своих привязанностей. Как будто Кроули принадлежит этому месту, как будто он заслужил это. (Если бы я содрал кожу на колене, ты бы поцеловал его ? Я бы обрадовался ругани. Никто не целовал меня лучше, когда я сделал последний случайный шаг в огненную яму, и мои крылья сгорели, и кости сломались, и лава сожгла мою кожу до чешуек. И никто не ругал. Никто не считал нужным говорить мне, что я мог бы сделать лучше. Ты, только ты считаешь, что я могу сделать лучше. Я дорог только тебе). Кроули тоже называл людей "дорогими", когда это было модно. Мой дорогой мальчик, дорогой старина, дорогая штучка, дорогая леди, дорогой старый портье. Но никогда Азирафаэля. Потому что его коварный раздвоенный язык мог соскользнуть и сказать "дорогой", потому что это одно из имён, которые он использует в своей голове. Самый драгоценный, самый ценный. Дорогой друг, случайный союз, возникший из-за близости в Саду. Вызванный косыми взглядами и улыбками, хрупкой вежливостью, негласным соглашением о том, что ссориться просто неприятно и лучше, когда рядом есть кто-то, с кем можно поговорить. Где-то в XVI веке "дорогой" превратилось в "дорогуша", а затем в "милый". Азирафаэль неожиданно озорно улыбался, его глаза сверкали, он говорил что-то совершенно нелепое и милое, о, дорогой. Милый. Это тоже было невозможно. Кроули не должен был любить сладкое (а там было: "моя любовь, мой возлюбленный", невозможно произнести, когда он вообще не должен был любить.) "Милый" - опасное двойное значение "ты мил моему сердцу", единственное, что, чёрт возьми, стоило вынести из XIV века, опасно переходящее в "ты мой" в XVI веке. Так много слов, чтобы описать многочисленные достоинства Азирафаэля. ("Я влюблён в тебя". Кроули впервые услышал это в XVII веке и был так смущён своим не демоническим румянцем при виде такого совершенства, что проклял все дороги на острове, превратив их в грязь. Ангелы должны были быть существами любви; как люди придумали столько слов, чтобы выразить это)? "Мой милый, дорогой, сахарный". Так много слов для Азирафаэля, для радости, которую Азирафаэль находил во всём, что было сладким в этом мире, будь то еда, ветерок или музыка. "Голубь". Впервые в Риме, когда это было модно. Смотрел на светлые волосы, нежное выражение лица, вспоминая, как давным-давно расправлялись идеальные мягкие крылья. Это имя никогда не покидало Кроули, всплывало в его голове каждый раз, когда он хотел обнять что-то мягкое, зарыться в него. Мой голубь, милый голубь. "Ягнёнок; куколка; уточка; малыш". Совершенно нелепые имена для существа из огня и стали, святого воина, который мог бы отправить Кроули обратно в ад в любой момент, существа с ужасающим интеллектом. Почти неотразимые слова для существа с мягким облаком волос, которое смягчало свою ангельскую свирепость мягкой плотью и нежными улыбками. Чьё лицо озарялось радостью от угощения, кто играл в авантюриста, обманывающего нацистов, кто был серьёзным, озорным и совершенно восхитительным. Восхитительно, мой восторг. О, Кроули не переставал называть Азирафаэля разными именами. Моё желание, моя страсть, огонь в моих чреслах, мой, мой, мой, мой. Самое невозможное из всего. (Но Кроули выплакал их в одиночестве ночью, когда желание стало невыносимым, и всё, что у него было, - это он сам и его собственное желание, бесполезно растрачиваемое. "Демоны рождены для похоти", - сказал он себе, - "не пятнай его своим отчаянием. Он ангел"). Ангел. Ангел был в безопасности. Ангел был констатацией факта. Кроули не любил ангелов. Он сам был одним из них, и это было чушью, лучше быть демоном, адским пламенем и всем остальным. В конце концов, тот факт, что он не любил ангелов, а Азирафаэль не любил мерзких демонов, был ценен сам по себе, потому что они знали, что являются исключениями, а что может быть более особенным? А потом, когда случилось чудо, когда мир не рухнул, и они не были уничтожены, и перед ними открылось будущее нашей стороны, и самым чудесным образом руки Азирафаэля обняли его сзади, а любимый рот прошептал слова любви ему на ухо, как будто Азирафаэль тоже сдерживал их веками... ... было слишком много ласковых слов. Они душили Кроули. Он не мог выбрать одно. Поэтому вместо этого он поцеловал его. Нежно, благоговейно... а потом губы Азирафаэля раскрылись навстречу его губам, и наружу вырвались тоска, огонь и собственничество, и они целовались глубоко и страстно. Когда их губы разомкнулись, из них вырвалось: - Ангел. Азирафаэль. Мой собственный. Возможно, это самое запретное проявление нежности из всех. Заявляя о своих правах. Его охватила паника, но он крепче обнял Азирафаэля, погружая пальцы в его мягкую кожу, безмолвно умоляя его не уходить. Азирафаэль поднял нежные пальцы (о, эти прекрасные пальцы) и погладил острую скулу, словно она была самой мягкой вещью на свете. - О, Кроули. Желание моего сердца, - выдохнул Азирафаэль, и, возможно, именно это они все и имели в виду.