Последствия любви к криминалу

      Сломанный каблук, случайный поцелуй, испорченный незначительной деталью вечер – все это такие мелочи, на которые обычный человек вряд ли обратит внимание. Да, обычный не обратит, но только не она. Любой, знающий ее хоть всю ее жизнь, хоть совсем недавно не посмеет про нее выразиться словом «обычная», она явно не вписывается в рамки этой простой, обыденной, размеренной жизни, иначе зачем ей, на первый взгляд среднестатистической пенсионерке, лезть во всевозможные расследования преступлений и более того действительно оказывать помощь следствию, если не делать всю работу за него? Любые мелочи, любые зацепки она подмечала уже по привычке, такой след наложило ее беспрестанное, активное вмешательство в уголовные дела. Переезд в «Лесную сказку», на самом деле, сильно изменил Марфину. А многочисленные преступления, достойные страниц романов, хоть и ужасно пленили ее интерес и желание разобраться, все-таки отложили заметный отпечаток на ее поведении. Когда-то пологавшуюся только на свой ум Марфину сейчас нельзя было и узнать в новой Марфиной, наученной уже на своем опыте, что одного ума и даже смекалки мало для поимки преступника, здесь важны и психология, и умение проникнуть в голову преступника, и какое-то очень редкое чутье на него, что дается далеко не каждому. Чутье… Оно особенно обострилось у женщины в последнее время и стало ведущим чувством и в жизни, и в работе. Агата уже давно, еще после ситуации с Холодовым, когда и ее разум, и ее сердце были так жестоко обмануты этим бездушным человеком, стала более внимательна к своему «я», помимо логики теперь и оно было на важном месте в ее жизни, она больше не могла позволить себе обмануться насчет кого-нибудь еще. Может быть, поэтому сегодня она сильно напряглась, когда ее сердце неприятно кольнуло, может быть, это было не просто так, может быть, это что-то значило. Как только они с Лопатиным начали подходить к «Пикнику», ее охватило чувство, что дальше идти ей не нужно, словно случится там что-нибудь плохое, потом этот каблук, случайно попавший в щель, но верно отменивший все ее планы, связанные с «Пикником» на вечер, тот самый сломанный каблук, может быть, спровоцировавший этот случайный поцелуй с Лопатиным, который только больше укоренил мысль, что нужно уносить отсюда ноги чем быстрее, тем лучше. Все казалось случайностью, но на деле больше смахивало на тайные знаки самой судьбы. Та отчего-то уверенно берегла Марфину. Жаль, наша жизнь не строится на таких знаках судьбы, даже всесильной судьбе было не под силам уберечь эту женщину от новых потрясений. Нечего было и рассчитывать, что подробности той неприятной лично для Агаты встречи Холодова с бывшей и мечущей на звание настоящей любовницей не дойдут до ушей женщины. Колко, еще больнее, чем тогда у ресторана, неприятно, обидно и до отчаянья противно. Противно от ложных надежд, что питать не было смысла, противно от собственного чувства обиды и разочарования, противно от униженной женской гордости и противно от самого человека, что заставил чувствовать все это вместе. Тут вспомнился все-таки неслучайно сломавшийся каблук, поцелуй с другом-соседом-любовником, вернее тем, кто жаждал получить статус ее любовника, эта неприятная ноющая боль в груди, и пазл сложился в картинку. Может быть, сама судьба не хотела, чтобы она знала о таком примитивном, но оттого все равно не менее мерзком поступке уже бывшего возлюбленного и любовника. Но Марфина узнала, и сама об этом пожалела. Иначе сейчас она бы и дальше продолжила думать о своей теории, что какой-то человек, явно связанный со всеми уголовниками, промышляет недоброе здесь в поселке, что, возможно, это Холодов. Быть может, сейчас Агата бы даже начала искать доказательства невиновности бывшего судьи и оправдания ему, но вместо этого она вновь и вновь прокручивала у себя в голове донос Нины Ивановны, на редкость сплетницы, этот пересказ о вечере «для всех нас удивительно резко изменившего направление своих притязаний Игоря Борисовича и его, кажется, новой пасии». Ощущались ли свежие подробности о личной жизни Холодова как измена и предательство? О да, бесспорно. Иначе бы сейчас Агата Денисовна не сидела бы в одинокой гостиной, для нее непонятно, когда и как опустевшей, и не попивала бы от безысходности обжигающий горло от непривычки коньяк. Вообще Агата Денисовна не пила, это дело явно презирала и всякий раз сторонилась предложенного стакана, этим в свое время она удивила самого Холодова и, может, даже слегка разочаровала, ведь тогда ему пришлось весь вечер шарахаться от спиртного, подобно Марфиной, и свыкнуться с мыслью, что эту женщину так просто не заполучишь, ведь она всегда трезва, рациональна и разумна. Хотя увидь такую картину, что происходила сейчас в доме Марфиной, Холодов вряд ли бы обрадовался бокалу в руке Агаты, а тем более причине, по которой этот бокал там оказался.       Было тихо, даже чересчур, во всегда громком и буйном доме сейчас, казалось, не было ни души. Ни телевизора, ни игровой приставки, ни смеха, ни голоса – ничего не было слышно. И ничего не светило в доме, одна только свеча, несмотря на полную исправность электричества. И вот так, словно в богом забытом месте, она сидела совершенно одна, сама стараясь не произвести ни звука. Она каждую секунду думала о том, что вот-вот кто-нибудь зайдет к ней, она даже никого определенного не ждала, просто нутром, даже спиной, что была повернута к двери, чувствовала, что скоро эта дверь откроется. Это чувство, к счастью или несчастью, помогало ей совсем не расклеиться, не залиться горькими слезами, не закричать от боли во всю глотку. Ей этого хотелось где-то в глубине души, но мозгом она понимала, что вряд ли когда-нибудь вообще восстановится после такой истерики и сможет скрыть ее наличие, и поэтому она тихо, будто притаившись, скрывая, плакала в одиночестве, смешивая катившиеся по лицу слезы с коньяком, что лился вовнутрь с удивительной скоростью, и наслаждалась запахом обреченности, что витал сейчас в воздухе. Она чувствовала уже образовавшийся ком в горле, неприятную влажность по всему лицу и растекшийся макияж, ощущала, как легко проникали в желудок капли коньяка, не приносящие уже ни чувства легкости, ни удовольствия, чувствовала, что плачет уже не от чего-то, а скорее по наитию. Рукой трогала мягкий ворсистый плед дивана и понимала, что тот служит ей единственной поддержкой, даже ее верной подруги Сири здесь не было, ее забрали дети. А она осталась одна, совсем одна. Чувствовала ли она себя забытой, брошенной, оставленной всеми, самой одинокой женщиной в мире? Как никогда прежде. Данная обстановка явно не располагала к чувствам более позитивным, и скудное времяпрепровождение Агаты, казалось, не имело уже ни начала, ни конца. Она смотрела в одну точку, не шевелясь почти, да и не желая выходить из такого состояния, стакан так и оставался в ее руке, но к нему она больше не притрагивалась. Прошли ли пара часов или только несколько минут, она уже не могла сказать. Наступило какое-то мутное, сонливое состояние, когда реальность не то что расплывается, она не ощущается вообще. Ее начало знобить, отчего она закуталась в плед еще сильнее, но это не помогало. Глаза болели, словно из них ушла вся влага, и они высохли, подобно глазам компьютерщика, что несколько часов, а то и суток, не отрываясь, смотрел в экран монитора. Она начала часто моргать, с каждым раз все сильнее, до боли, лишь бы не заснуть, но не заканчивала зевать. Локоть постоянно норовил соскользнуть с подлокотника дивана, как бы Агата его не ставила, тем самым словно нарочно пытаясь уронить женщину с дивана, ведь локоть был ее единственной опорой. Агата попеременно, едва успев удобно устроится, спадывала с дивана. Совсем уж рассердившись на свои вечные дерганья туда-сюда, она откинулась на подушки сзади, укрывшись пледом по самую голову, и прикрыла глаза. Совсем скоро она провалилась в сон, будто кто-то подлил ей в коньяк мощное снотворное.

***

      Входная дверь шумно зазвучала для такого до непривычности тихого и пустынного дома. Темнота, света нет. Мужчина, зашедший в гости, явно засомневался, что он попал сюда в нужный час, может быть, тогда никого нет дома? Да нет, дверь то нараспашку, неужели бы Кольцовы-Марфины так не поосторожничали? Совсем на них не похоже. Холодов прошел в гостиную, в ту ее часть, что была не так далеко до кухни. В абсолютной темноте мужчина практически напоролся на кухонный гарнитур, уронив при этом еще какой-то прибор. От резкого шума уже глубоко спящая Марфина проснулась, резко вскочив на ноги, явно со сном позабыв, что за минувший вечер она выпила алкоголя больше, чем за последние года в целом. Не устояв на ногах, она осела на пол, создав в тишине различимый шум, от которого теперь Холодов дернулся в сторону, опять задев что-то, лежащее на кухонном столе. От вновь возникшего шума Агата дрогнула плечами, попыталась встать, но, оказавшись на четвереньках, поняла, что в данный момент это верх ее возможностей, поэтому попыталась дотянуться до тумбочки, где были уже затухшая свеча и спички. Наверное, будь Холодов настоящим преступником, вором, он вряд ли бы стал ждать, пока какая-то пьяная, явно лишенная координации женщина пытается зажечь свечу. И трезвую Агату, попавшую бы в такую ситуацию, явно напрягло бы то, что какой-то неизвестный ей, потому что вокруг темнота, человек тихо, мирно ждет, пока зажжется свет, и станет видно его лицо. Да какой настоящий преступник будет рад тому, что его лик вскроется? Никакой. Но пьяную Марфину сейчас не смещало то, что она на четвереньках пытается зажечь трясущимися руками свечу, свечу на минутку, когда под рукой есть телефон с фонариком и на худой конец недалеко расположенный выключатель, что «вор» смирно ожидает своей «расправы», а с Марфиной можно было не сомневаться, что она обязательно бы произошла, да и впринцепе, что в ее дом так просто и нагло зашел какой-то посторонний человек. – Вы кто? – слышится испуганный, но в то же время резкий и наседающий голос женщины, и наконец-то зажигается свеча. Холодов, щурясь от внезапной светлоты, изо всех сил старается раскрыть глаза, чтобы посмотреть на нее. Конечно же, он ее узнал, ее было невозможно не узнать по ее характерному голосу. Как только мужчина побеждает в этой игре со светом, он наблюдает самую странную картину из всех, что ему приходилось когда-либо видеть. Агата, стоя на четвереньках, также щурясь от света, как и он пару мгновений до этого, старается разглядеть его, потому что в отличие от нее, он не произнес ни звука. Ее явно бьет мелкая дрожь то ли спросони, то ли от чего-то еще. Ее еще и шатает плюсом. Холодов впадает в сильное недоумение и уже бежит к ней, беспокоясь и готовясь оказывать ей любую помощь. Но Марфина, замечая движение в свою сторону, ставит свечу на пол, садится и начинает ерзать по полу, отодвигаясь назад, а когда понимает, что встреча неизбежна, в испуге закрывает лицо руками. – Да не бойся, это я, глупая, – мягко успокаивает ее мужчина, нежно касаясь ее локтей. В одно мгновение Марфина оказывается в вертикальном положении и сразу же попадает в объятия Холодова, что налету ловит норовившую снова упасть женщину. Ей даже не нужно сейчас видеть для того, чтобы понимать кто перед ней… Но она все равно моргает, и как только глазам возвращается возможность видеть, она смотрит прямо ему в глаза уверенно и смело. Но стоит ей только увидеть его, встретиться взглядами, взгляд ее теряет уверенность, туманится. От такой близости ее пробивает еще большая дрожь, нездоровый организм страдает от резко забившегося сердца и вновь появившегося кома в горле. Злая ли это шутка судьбы или, может, все-таки она все еще спит, но он здесь перед ней и держит ее в своих руках. Опять он. Причина всех ее страданий, сомнений и терзаний. Человек, заставивший ее вспомнить, что она все еще жива, даже молода, и она также красива и, быть может, сейчас как никогда прежде. И человек, который в одно действие сумел сбросить ее с самого высоко пьедестала. Он. – Что ты здесь делаешь? – с отвращением спрашивает она, рывком отталкивая его от себя. Она неуверенно доходит до дивана, на ее удачу находящегося в нескольких шагах от нее, и падает на него с шумом, насилу отворачиваясь от Холодова. – Тот же вопрос я хочу задать тебе, – он вновь применяет какой-то свой прием, который магическим образом на нее действует. Его такой привычный спокойный, тихий, чуточку даже серьезный голос вводит ее в странное состояние, по телу бегут мурашки, виски начинают гудеть, и ей почему-то хочется и не хочется ему отвечать одновременно. Он садится рядом на диван, а она уже по какой-то глупой и неуместной привычке отодвигается, тут же слышится приглушенный смешок, который по непонятной причине выводит ее из себя, она тут же оборачивается на него и хочет что-то возразить и, может быть, даже выгнать его в такой поздний час из своего дома, но он смотрит на нее так ласково, трепетно, с нежностью и чем-то еще, что нельзя описать словами, что ее порыв быстро сходит на нет, и она, обняв себя руками, смотрит в одну точку перед собой, партизански молча. – Ты что, пила? – не сумев поймать ее взгляд, он осматривает мимолетом гостиную и замечает рюмку с еще оставшимся там содержимым. Спрашивает ее, не укоряя, но удивляясь и настораживаясь, ведь он как никто знает – она не пьет. – Какая теперь уже разница… – бросает она обреченно, нехотя и как будто стыдясь. Еще больше уворачивается от его взгляда, тогда как он смотрит на нее в упор, видя, что она сжимается вся под его пытливым взглядом. – Ты смотришь на меня, словно на заключенную. Прекрати. – говорит она недовольно и строго, и он теряется, старается проморгаться и посмотреть на нее другим, более нежным взглядом. Хотя он знает, что и его она не одобрит. – И почему ты пила? – она дергает головой, давая понять, что отвечать не хочет, но он стоит на своем – один только его взгляд говорит о том, что сдаваться он не намерен. Ей резко опять колет сердце – в памяти болезненно всплывают воспоминания о том, почему она действительно пила. Ей хочется отвертеться, увернуться, улизнуть – все то, что она так активно практиковала с ним в последние недели. Но сейчас, кажется, сделать это у нее не получится. Раньше, когда она сцеплялась с ним, у нее всегда было свободное место, пространство, куда можно было всегда уйти, убежать от него и от разговоров с ним, сейчас этого пространства не было, не было даже воздуха, весь он казался в этом помещении спертым, удушливым. – Я же не спрашиваю, чем ты промышляешь в свободное время, вот и ты меня ни о чем не спрашивай. – она делает попытку дать заднюю, на что Холодов к удивлению и раздражению Агаты смеется, и он, и она знают, что пока она не даст ответ, он от нее не отстанет. И слово «промышляешь», явный намек на что-то, который она употребила неслучайно, явно желая насолить ему, припомнить что-то, о чем он сам не ведает, хотя по ее предположениям совсем наоборот, не помогает Агате избежать искреннего диалога, который так давно жаждет получить от нее Холодов. – А ты спроси меня, я тебе отвечу, – она невесело усмехается, – Смеешься? Смех – это хорошо… – вслух рассуждает он, вызывая на ее лице непонимание и раздражение, – Но смеяться хорошо, когда есть от чего, да и когда трезв. Вот поэтому я и спрашиваю у тебя, в чем причина, почему ты пила? – он смотрит на нее пристально, очень внимательно, заглядывая в самую душу, на его лице даже появляется прищур, настолько он в нее вглядывается, надеясь хоть так заставить ее сказать правду. Она в этот раз глаза не отводит, но поджимает губы, вновь остро чувствует этот ком в горле и налившиеся слезами глаза, хочется шмыгнуть носом, но она замирает, не хочется, чтобы он все понял, чтобы догадался, хотя она итак знает, в глубине души чувствует, что все ему сегодня расскажет, не сможет скрыться от него, не сможет выгнать его из дома, не сможет просто рассердиться как всегда и задеть его. Нет… в этот раз он сам не уйдет. – Причина пить была… Но тебе о ней знать необязательно. – она улыбается дежурной улыбкой, но голос у нее дрожит, хотя она и старается это изо всех сил скрыть, взгляд вновь отводит, смотря вперед и незаметно, как ей кажется, пускает пару слезинок. А он все видит, сердце у него сжимается, невозможно для него ни видеть ее такую до боли в груди расстроенную, ни терпеть больше это недоверие и колкость. В следующую секунду она уже чувствует у себя на лице аккуратные движения его пальцев, он стирает с него соленую жидкость, сочувственно глядя, и она на миг позволяет себе расслабиться, забыться и прикрыть глаза. – Расскажи мне, пожалуйста. – он вместе с ней погружается в это забытие, прикрывает глаза и продолжает наслаждаться ее бархатной кожей под его подушечками пальцев. Но ему крайне важен ответ. Он, преодолевая желание растянуть этот момент навечно, отрывает свою руку от нее, отчего она сразу просыпается, открывает глаза и снова смотрит на него по-прежнему строго, и просит ее, если не умоляет, не прекращая попытки заглянуть ей в сами глаза. Ее берет дрожь, сковывает все тело, она и не помнит уже, чтобы мужчина так просил ее о чем-нибудь, если ее вообще когда-нибудь так просили о чем-нибудь. – А что ты хочешь от меня услышать? Что я страдала по тебе? Из-за тебя? Ну хорошо. Получай свою правду, если так хочется, если у тебя такое огромное желание меня добить. – она резко воспринимает его просьбу в штыки, будто вспоминая, какого она о нем мнения. – Да. И пила я, и рыдала я здесь из-за тебя, Холодов. Ты мне жизнь всю испортил, ты меня сломал, уничтожил. Сначала своей связью с уголовниками, оперирующими здесь, а потом и связью со этой твоей… как ее там… – на глазах вновь появились такие ненужные, непрошенные слезы, она резко зажестикулировала руками, словно из воздуха можно выцепить имя «этой», – Не знаю, как зовут. Брюнетка, с которой ты провел и бурный вечер, и страстную ночь! – она вскочила с дивана – сидеть с ним плечо к плечу не было сил, скопившиеся в глазах слезы медленно потекли по лицу, а ее всю колотило то ли от боли, то ли от злости. Холодов, до поры до времени слушавший молча, задумчиво, как бы стараясь сложить пазл, сейчас испуганно округлил глаза, лицо приобрело бордовый оттенок негодования. На словах про брюнетку его явно осенило, и как же умело Жилкина, знавшая, какого мнения Агата была о Холодове все это время, склеила все так, что легко можно было поверить, что он действительно последний подлец, не то что промышляющий чем-то (в чем его так активно обвиняла Агата), так еще и не любящий никого (особенно Агату), тот, кто так по-свински, подло играет на чувствах других. Всю душу его наполнила такая обида несправедливости, что он тоже не смог усидеть на месте. Агата соблазнительно рядом стояла, отвернувшись. В одно мгновение, находясь в каком-то подвешенном состоянии, он решил одно – он сделает это, во что бы то ни стало. Холодов в одну секунду подобрался к ней, захватил ее в свои объятия и без всяких предисловий поцеловал. Она замерла, резко потеряв все свои силы и поэтому даже не пытаясь дать хоть какой-нибудь отпор ему. Все ее тело обмякло в его руках, казалось, если бы Холодов ее не держал, она бы свалилась мертвым грузом прямо на пол. Губы, сначала зажатые, мягко поддавались его губам, сминались, поцелуй набирал обороты. И внезапно, в момент, быть может, наибольшего удовольствия, когда сердце уже начало ликовать, а эндорфин выделяться, все кончилось. Она плавно улизнула из его рук, пока он с закрытыми глазами, как мальчишка, пытался вновь найти ее лицо. Когда он растерянно открыл глаза, она уже находилась в паре метров от него, около кухонного гарнитура, и тщательно вытирала губы, кривясь. – Что настолько был противен поцелуй? – спросил он в своей уже устоявшейся манере, так нарочито резко и холодно он общался только с Агатой в моменты их размолвок, со всеми остальными Холодов просто не церемонился – говорил все как есть с одинаковым выражением лица, без каких-то особых чувств. С Агатой сердце его горело, тело невольно поддавалось глупой идее везде следовать за ней, руки искали ее руки, постоянно хотелось ее касаться, быть просто рядом – она действовала на него каким-то магическим образом. Она зажигала в нем бурю эмоций, причем совершенно противоположных. В одно слово ей удавалось его разозлить, в одно движение успокоить, в одну язвительную шуточку влюбить, в одно действие задеть и обидеть до глубины души. – Не столько поцелуй, сколько тот, с кем он был. – она вновь улыбается дежурной улыбкой, отворачиваясь от него, стараясь как можно естественнее себя вести, ведь он ни в коем случае не должен увидеть, как залилось ее лицо краской, как отчаянно бьется сердце, приводя грудную клетку в движение. И Холодов действительно ничего не замечает то ли по тугоумию своему, то ли из-за внезапной взявшейся обиды. Он чувствует укол сердца, недовольно хмыкает, кривясь от ее вновь такого противного поведения по отношению к нему, проходит по невидимой линии на кухне, черча неизвестные фигуры, он собирается с мыслями, думает, пытается перебороть это неприятное и больное чувство в груди, чтобы вернуться к тому, зачем он сюда пришел – серьезному разговору с Агатой, который окончательно расставит все точки над и. – И вот за что ты так со мной? – выпаливает он, вмиг подойдя к ней. Она возмущенно оборачивается, хочет что-то сказать, глаза напротив горят, словно кошачьи, в этой темноте, настоятельно прося ответа, но она вновь замолкает, едва приготовившись и открыв рот, чтобы признаться, или накричать, или что-то проистерить, не выдержав. И он злится от этого еще больше. – Да сколько можно издеваться? – он подходит к ней вплотную, хватая за плечи, и начинает потрясывать ее, чтобы привести в чувства эту застывшую фигурку, – Ты постоянно молчишь! Ты постоянно уходишь, не высказав, не рассказав! Как? Вот как я могу понять, что случилось, что я сделал не так, в чем ты меня подозреваешь, если ты постоянно молчишь? – она смотрит на него испуганно, удивленно и как-то оскорбленно, из глаз медленно текут слезы, а она, не замечая их, в упор смотрит на Холодова, глазами высказывая ему то, что она никогда не смогла бы сказать словами. Там и боль, и обида, и непонимание, и женское оскорбление. – И ты мне еще будешь что-то предъявлять, Холодов?! – говорит она голосом, уже сильно отражающем ее расшатавшееся внутреннее равновесие, психуя и вырываясь из его рук. Садится на недалеко стоящий стул, прикладывая ладонь к щеке, и уже там в открытую, то ли не сумев справиться с накатившими чувствами, то ли желая, чтобы он наконец увидел плоды своих творений, заливается слезами.       Ему становится вмиг очень совестно, она так непривычно подрагивает свои тонкими плечами, на которые в последнее время пало слишком много, взгляд его смягчается, и вот он уже маленькими тихими шагами подкрадывается к ней, надеясь через секунду не получить пощечину. Он скоро опускается около нее, вставая на колени, чтобы быть с ней наравне. На ее руки неожиданно ложатся его руки, и удивление на время скрашивает ее слезливое состояние. Она смотрит. Просто, без желания задеть, без хорошо скрываемой обиды, без язвительности, так, как не смотрела на него уже долгое время. И сам этот факт вызывает на его лице легкую улыбку, которая возможна в такой ситуации. – Я тебя люблю, Агат, – говорит он без прикрас и долгий предисловий, словно давно уже ей во всем этом признался, а сейчас эта фраза стала такой уже привычной и обыденной, каждодневной. Она спокойно прикрывает глаза, словно надеясь отдохнуть или собраться с мыслями в ту ничтожную секунду, пока они закрыты, вздыхает и уже вскоре вновь открывает глаза. Она ничего не отвечает, будто он сейчас ничего и не говорил. Не отворачивается, не психует, не плачет уже, не отталкивает его, но молчит. Он устало кладет голову ей на колени, не видя, но ощущая, как она слегка приободряется от этого. – Скажи что-нибудь, пожалуйста, – он прислоняется спиной к ножке стула, закидывая голову, смотря на нее глазами котенка, она улыбается невольно краешками губ, и также невольно ее рука прикасается к его немногочисленным волосам на голове, начиная слегка водить по ним, он боится дыхнуть в такую сокровенную, особенную минуту. – А что ты хочешь от меня услышать? – Твоя любимая фраза на сегодня, – усмехается он, но, замечая ее строгий взгляд и остановившиеся руки, предпочитает замолчать, – Ну, например, в чем конкретно ты меня подозреваешь и почему? Есть ли какие-нибудь другие подозреваемые? – он говорит так спокойно и ровно, что ее это даже удивляет. – Я думаю, что у тебя вполне была возможность спекулировать все эти преступления, что происходили в «Лесной сказке», потому что всех преступников независимо от их сферы деятельности, будь то убийство, грабеж, похищение, объединяет железобетонно одно – они все проходили через твои руки, во всех делах судьей выступаешь ты. А кто как не судья знает, на что способен преступник? Тебе было это выгодно. – И что, ты думаешь я обогащался за счет того, что они награбили, и убивал своих врагов их руками? – он ошеломленно на нее посмотрел, отодвинувшись так, чтобы смотреть ей в глаза. Его лицо не выражало гнева, даже обиды и огорчения, разочарования или оскорбления. Только искреннее непонимание. В ответ на его вопрос она безучастно пожала плечами, и это его задело куда больше, нежели сам факт ее недоверия к нему, такого огромного недоверия, что она не только допускала эту бредовую мысль, но даже упорно верила в то, что это действительно он. Холодов озадаченно задумался. Чем можно было доказать свою невиновность, кроме громких речей о добропорядочности? И кто действительно был замешан в этом? – У них есть еще кое-что одно общее. Они все выходцы из «второго дыхания», Лопатин твой где руководит. – говорит Холодов, поразмыслив. В речи его слышна та самая щепотка горечи, спеси и обиды, которые люди всегда очень ловко скрывают, когда те смешиваются в одном флаконе, однако никогда не могут спрятать их наличие до конца. И Агата все это замечает. Он говорит это с явным пренебрежением, но без капли язвительности, и это не обижает ее, не выводит из себя, а, наоборот, заставляет всем своим существом отторгать, отрицать этот мнимый факт, что ее и Лопатина что-то связывает. В один момент от этого становится противно. – Он не мой. – строго утверждает она. – Ну, наверное, тогда оттого ты с ним целуешься у всех на виду. – она оборачивается на него с округленными от удивления глазами и чувствует неприятное сожаление в груди и даже вину, словно это она сама поцеловала тогда Лопатина, словно это она пригласила тогда его на это «свидание». Она чувствует это напряжение, повисшее в воздухе, эту тучу с электрическими разрядами над их головами. Она слышит и горечь в его голосе, и обиду, и недовольство. – Холодов, ты ревнуешь что ли? – и она почему-то, может быть, на нервной почве смеется. Факт того, что он ее ревнует неожиданно приятно радует. Так по-девичьи, будто она еще неопытная, абсолютно чистая душой молодая девушка, хочется улыбаться. – А как тебя можно не ревновать? – спокойно изрекает он, и уголки ее губ стремительно ползут вверх еще дальше. Он добродушно усмехается, радуясь, что она улыбается. Ей идет. Минута, может быть, секунда, а может быть, и целая вечность, по крайней мере явно ощущалось, что этот момент не имел ни конца, ни края, проходят, и улыбка плавно сползает с ее лица. Она медленно погружается в свои прежние раздумия, и на лице ее опять тревога, в глазах страх, видно, как внутри нее идет настоящая борьба. Ей хочется ему верить, она даже готова забыть об этой Жилкиной (уже забыла), и все ее существо склоняется к тому, чтобы перестать играть в эту игру и все вернуть. Но проклятый голос разума не может отпустить ее ни на секунду, он изводит ее, словно палач свою жертву, когда не может отрубить ей голову с первого раза. Слишком сильно она обожглась для того, чтобы так быстро последовать зову сердца. – Скажи мне что-нибудь, чтобы я поверила, что это не ты. – и он смотрит на нее так чувственно, даже с каким-то искренним сожалением, сожалением оттого, что хочет, очень хочет доказать ей свою невиновность, знает, как ей необходимо лично убедиться в этом, увидеть доказательства и голые факты, но не может… И эта боль в голосе и уже такая явная мольба с ее стороны сводят его челюсть от пробежавшегося через нее нервного импульса. Он обнимает ее обеими руками, стоя на коленях на полу, прижимаясь щекой к ее щеке, и разделяет с ней ее слезы, которые уже без причины так предательски вновь текут по ее лицу. – Ну, во-первых, я повторюсь, что я люблю тебя. И я не врал никогда. Все взгляды, все прикосновения – все было по-настоящему. И так как я люблю тебя по-настоящему, так сильно, как не любил, наверное, никого раньше… – здесь он сделал лирическую паузу, увидев ее замешательство, она явно намекала на Катю Конгратьеву (которая до сих пор, как думала она, занимала особенное место в его сердце), одной хитрой, довольной улыбкой и кивком головы он дал ей понять, что это давно не так, на смену больной, трагичной первой любви пришла она, новая, настоящая, самая сильная из всех любовь к ней, Агате, – я никогда не сделал бы ничего тебе во вред. Во-вторых, я до сих пор не вижу ни одной разумной причины, зачем мне нужно было бы это делать. Чтобы заработать денег? Но я не жалуюсь на свое материальное состояние. Да и где мне прятать все эти сокровища? Можешь послать Эдика с обыском ко мне, он ничего не найдет, потому что просто негде все это прятать. По поводу моего архива? Может быть, я знал, что когда-нибудь встречу тебя, любительницу расследовать запутанные преступления? – он притворно хитро приподнял уголки губ, вгоняя ее в краску и смущение и вызывая на ее лице такую давно забытую, лучезарную улыбку, – На самом деле, это единственное, что осталось у меня от прошлой жизни… От энергичного молодого судьи Холодова. – она сочувствующе посмотрела на нее, положив в знак поддержки руку ему на плечо, он ей нежно улыбнулся. – И, кстати, с Жилкиной у меня ничего не было, – он увидел, как в один момент она просияла, хотя и казалось, что она напрочь забыла о существовании этой дамы, и не мог не почувствовать этот луч света, проникнувшего и в его грудь тоже, – Нет, ну было когда-то очень давно, но… – он замешкался, пожалел, что вообще начал это говорить, растерянно опустил глаза, а когда поднял их, увидел, как она бодро закачала головой в знак того, чтобы он не вздумал продолжать это до смешного ненужное уточнение в его рассказе, и засмеялась от его растерянности. Он даже в шутку рассердился на нее, щёлкнув по носу, за весь тот страх, который ощутил в один момент, – страх, что сейчас все закончится, что она не так поймет, и их снова будет ждать терновая стена, не позволяющая им быть рядом. – А у меня с Лопатиным, – почувствовав, что необходимо это сказать, прибавила она. Теперь и его лицо просияло, – Хотя он и рассчитывал на кое-что, песни мне пел, что хочет, чтобы мы дальше шли рука об руку… – говорила она серьезным тоном, затевая какую-то свою игру, что Холодов вмиг насторожился, – Но я его отвергла (здесь послышался облегченный вздох), хотя он предложение мне сделал… – она загадочно отвернулась, начав для виду перебирать волосы, чувствуя, как Холодову сводит челюсть от таких интересных подробностей. – Но ты же отказала ему? – проговорил он с надеждой таким голосом, что только дурак мог не услышать эту нервную дрожь и полную растерянность. – Сказала, что подумаю. – она искренне старалась не улыбаться, желая сохранить эту таинственность, напряжение и такое сладостное для нее – его волнение. Видя, как он злится, как сдерживает себя, чтобы не показать весь тот ужас, который испытывает сейчас, она с каждой секундой все больше убеждалась – он ее любит. – И что надумала? – звучит уже низкий, совсем раздраженный и обиженный его голос. А она уже вовсю готова смеяться над его злостью, над ее такой очевидной провокацией и над тем, что под влиянием своих чувств Холодов ее даже не распознал. На лице ее вырисовывается хитрая улыбка, и она, подумав, что достаточно его помучила, решает приоткрыть завесу тайны. – Что все-таки ты не смог бы сыграть и любовь со мной, и всю эту игру. У тебя выражение глаз слишком ясное. Ты сейчас лопнешь от негодования. – и она громко засмеялась. А вот Холодову было не до смеха. Он сурово и вновь непонимающе на нее посмотрел и начиная складывать элементы пазла воедино, пришел к мысли, прямо противоположной той, которая должна была его настичь. – Так ты это специально? Это была проверка для меня? И Лопатин не делал тебе никакого предложения? – он делает такое предположение, от которого Агата, особенно та, что так давно уже представала перед ним в последнее время, должна была вспыхнуть, огорчиться или в конце концов сказать что-нибудь колкое и унизительное, но женщине явно было слишком весело, чтобы она смогла опуститься до таких мелочей. Продолжая свою игру, Агата вновь заулыбалась пуще прежнего. – Почему не делал? Делал. Кольцо даже дарил. И не думай обо мне так плохо, якобы я могла бы, находясь в таком состоянии, придумывать планы по твоему разоблачению. – Агата, просто скажи мне, что ты ему ответила. – он смотрит на нее взглядом побитой собаки, кладет руку ей на колено, и всем свои уже несчастным видом заставляет ее расколоться. – Я думала, ввиду всех обстоятельств, ответ будет очевиден… – она предпринимает последнюю попытку поиздеваться над ним, но его расстроенное лицо, страх за то, что ввиду возраста с ним может что-то случиться, и сам Холодов, резко засобиравшийся уйти молча, заставляют ее сдаться окончательно. – Я сказала ему: «Но я другому отдана и буду век ему верна». – она улыбнулась настолько искреннее широко, насколько только могла, сам чеширский кот мог посоревноваться с ней в обаятельности улыбки, и, поверьте, он бы проиграл. Мужчина обернулся, тут же подобрался к ней, заняв свое прежнее положение, взял в руки ее запястья, и все равно до конца не веря, что все это время она в открытую его дразнила, уставился на нее, словно в ожидании продолжения фразы (как будто бы оно здесь было необходимо). Ее его реакция искренне рассмешила и умилила. – Если ты вдруг не знаком с русской классикой… – игриво произнесла она и в следующую секунду уже была прижата к мужскому телу крепкими объятиями, а губы ее были захвачены губами Холодова.       Могут ли месяцы горькой обиды, моральных терзаний и вечного стремления сбежать от этого одного человека куда подальше исчезнуть в один момент, испариться, словно их никогда и не было? Могут ли забыться и собственная, задетая мнимыми обидами гордость, и с терпким привкусом на кончике языка осознание своей неправоты, и неприятное колющее чувство в груди, создаваемое разочарованием в самом себе, и самое главное – может ли забыться уже, казалось бы, давно привитая привычка держать его, этого самого человека, на расстоянии благодаря только этому долгожданному, как никогда необходимому, горячему, страстному и чертовски приятному, но всего одному поцелую? Она не знала. Да и не думала об этом, сейчас, находясь в его крепких объятиях, отдаваясь всецело этому порыву чувств, ей меньше всего хотелось думать о чем-то подобном. Зачем? Ведь все решено. Может быть, действительно кто-то там повыше распорядился давно насчет ее и его жизненного пути. «Судьба» – как сказал ей когда-то сам Холодов, а она и не поверила… «Может быть, и правда судьба…» – соглашалась она сейчас, смотря на чистое небо, укутавшись в теплый плед и не теряя возможности прижаться посильнее к нему, все-таки самому любимому Холодову. – И все же, я задал бы этому Лопатину… хотя бы за то, что он посмел воспользоваться тобой и ради своих целей сделать тебе предложение… – задумчиво и грозно произнес мужчина, в очередной раз возвращаясь к теме, особо его интересовавшей. Все-таки мерзавец Лопатин был слишком близок к Агате. А вот ее похоже все перестало интересовать в один момент, когда она оказалась на том же месте, по тому же поводу, как много месяцев назад, здесь, на этом уединенном причале, с ним, ее спутником жизни и настоящей любовью, Холодовым. И из всегда интересующейся, слишком везучей на то, чтобы влезать в разного рода передряги, любопытной и дотошной местной жительницы-детектива она превратилась в просто любящую и любимую, счастливую женщину. Благодаря ему. – Ну может он и не планировал ничего такого совершать, а уж тем более использовать меня в своих дрянных целях. Может я ему действительно приглянулась… – она говорила отвлеченно, бездумно и не вкладывая особый смысл в свою речь. Разве интересовало ее хоть что-нибудь в этом мире, кроме этого короткого, ничтожного по сравнению со всем остальным момента счастья? Но волновало Холодова. Не из вредности, обиды и злости на Лопатина, справедливости, такой излюбленной, в конце концов, а из-за элементарной тревоги за ее жизнь и безопасность. Поэтому мужчина кипятился как чайник, когда любимая так наивно продолжала думать о самом мерзком, по его мнению, самом гнусном из всех человеке, так безалаберно относиться к собственной безопасности. – Не будь такой наивной. – Не будь таким ворчливым. Какое мне дело до твоего Лопатина. – бросила она раздраженно, хотя нисколько не раздражалась, он улыбнулся, хотя и не показал виду. – Разве это сейчас важно? – она обернулась на него, теперь явно желая продолжить дискуссию, хотя больше осудить за то, что он таким варварским способ старался испортить их совместный пикник. А он улыбался. Оказалось, она особенно красива не только когда командовала, ни когда выстраивала картину преступления, и ни даже когда злилась и ругалась на него вот так, как сейчас не зло и по-доброму, она была красива всегда и везде и более всего, когда не держала на него обиду, была собой и была просто рядом, в такой близкой зоне досягаемости. – Я просто волнуюсь за твою безопасность. – он взял ее ладонь в руки и сожалеюще посмотрел на ее красивое, озаренное улыбкой лицо. – Давай не сейчас? – попросила она, состроив притворно умоляющую мину. А разве мог он ей хоть в чем-то отказать? Она заулыбалась пуще прежнего, когда он оставил все эти дурацкие мысли на потом, и прижалась к его плечу, захватив его за руку. – Ну раз ты не хочешь говорить о важных (он сделал акцент на это) вещях, давай поговорим о другом… – он замолчал в неловкой паузе, раздумывая и мешкая, как правильнее начать, а она, уже будто зная о чем пойдет разговор, вся засветилась и, предчувствуя что-то хорошее, смущенно улыбнулась в ожидании. – Ну давай. – прозвучал практически по-детски радостный голос. – Давай поженимся. – выпалил он, а она, вроде бы даже уже настроенная на что-то подобное, округлила от удивления глаза и на несколько секунд потеряла дар речи. – Ты ответишь что-нибудь? – сглотнул он, почувствовав неприятное дежавю и в миг испугавшись за свой такой резкий поступок, который мог сбить ее с толку, засомневавшись в одну секунду, что она ответит согласием. Но Агата тут же, отмерев от удивления и странным образом нахлынувшей на нее радости, заулыбалась, показывая этим всю свою любовь, все трепетное свое отношение к нему, хотя и решила не упустить шанс поиграть на его нервах. – Ты так заревновал меня к Лопатину и оскорбился его предложением руки и сердца мне, что решил действовать наверняка? – не волнуйся так сильно, Холодов бы, будучи человеком, прежде всего знающим Агату и ее повадки, сразу увидел бы огонек озарства в ее глазах и такую слишком выдаваемую со всеми потрахами ее ухмылку, но каждую секунду где-то на подсознательном уровне дрожа от страха, что она может уйти, испариться в любой момент, мужчина сейчас замешкался и принялся оправдываться и объясняться. И только ее уже совсем не скрываемая издевка спасла всю ситуацию. – Ты снова издеваешься! – наигранно обиженно произнес он, и, подобрав нужный момент, когда она засмеялась, схватил ее в свои объятия и крепко прижал к себе, дыша ей в районе шеи. – Твой ответ – да? – уверенный, что сейчас наступит самый счастливый момент его жизни, счастливо спросил он, но в ответ – тишина. Она напугала его до безумия, заставив ощутимо биться сердце и работать в каком-то ненормальном режиме все остальные органы. – Агат? – подозрительно спросил он, чувствуя напряжение и как никогда большую необходимость увидеть ее лицо. Все ушло в один миг. Еще перед тем, как она посмотрела на него и ответила, перед тем, как он понял, что совсем скоро и ему, и ей предстоит привыкнуть к изменившемуся статусу, на интуитивном уровне, он вдруг почувствовал ее, прочитал, узнал все ее чувства и эмоции, увидел, не смотря, ее уставившуюся на лице улыбку. – Я подбирала цитату из «Евгения Онегина» для ответа. – Не знал, что ты любишь русскую классику. – Ты многого обо мне не знаешь. – Узнаю. – они флиртовали друг с другом, даря такие откровенные, светлые, и в то же время соблазнительные и игривые улыбки. Они флиртовали в своем стиле, понимая, что нет никакой необходимости флиртовать из интереса, чтобы завлечь, раззадорить, они флиртовали по-особенному, но так же страстно и горячо, как и все те, кто флиртовал по выше указанным причинам. Они флиртовали, чувствуя как никогда наслаждение и моральное насыщение оттого, что находятся рядом, оттого, что уже почти официально принадлежат друг другу, оттого, что больше нет никаких преград, ни внешних, ни внутренних, оттого, что на место наконец-то встала недостающая деталь их общего пазла.       Они медленно уходили дальше, гуляя по темнеющему, вечернему поселку, где в этот момент, казалось, не было ни души. Они попросту не замечали никого и ничего. Они уходили дальше, идя рука об руку, в обнимку, шли в светлое будущее, зная, что там будет все хорошо, там они обязательно будут вместе.