Нужен

Дане должно быть всё равно на него. Так почему он не может пройти мимо? Почему мечется между «помочь» и всё же съебать в закат. Кто они друг другу? Даня убеждён, что абсолютно никто. Но уйти не может и слушать чужие хрипы тоже больше не в силах. Он всё ещё слышит глухие удары кулаками о тело, спрятанное под слоем одежды, когда на дрожащих ногах подходит всё ближе. Дане не страшно получить в морду, ему страшно взглянуть в эти карие глаза и потонуть в них окончательно. Сколько он держался? Сколько не подпускал новенького к себе, просто из страха, что станет ненужной обузой в его жизни? Повиснет мёртвым грузом и потянет за собой на дно. Даня ведь там с самого своего младенчества, как только вылез из влагалища своей алкашки-мамы. У него была возможность вырасти более-менее нормальным человеком только из-за своей бабушки, что тянула его из этого болота до четырнадцати лет, делая всё, чтобы Даня не стал таким, как она. Чтобы не связал себе руки жгутом и не затуманил разум героином, она отдавала последнее. И Даня бы отдал свою жизнь, своё сердце, только чтобы она прожила чуть дольше, чтобы он мог ещё хоть денёк подержать свою бабушку за морщинистые руки и поблагодарить за всё, что она сделала. Но Даня не смог, не успел. Кажется, он так мало говорил ей слов любви, что это начало его потихоньку сжирать. Дане было больно, как больно всем утратившим кого-то по-настоящему родного. Его бабушка была своеобразным стоппером, благодаря которому это самое «дно» казалось ему давно прошедшим этапом. Местом, в которое он больше не вернётся. После похорон Даня впервые напился с матерью на кухне. Он чувствовал себя настолько дерьмово сидя за столом обшарпанной кухни, видя стопку перед собой и уже изрядно выпившую мать. На мгновение ему даже показалось, что они похоже даже больше, чем он думал. Но хотел ли этого сам Даня? Никогда. Но почему-то вновь оказался с ней в самом низу, там, куда всегда боялся вернуться. Такие как Даня любви не заслуживают. Они скулят он безысходности и скребут грязными, поломанными ногтями стены, лишь бы хоть на миллиметр выбраться из своего кошмара. Такие как Даня точно не для веселья и счастливого брака, такие как Даня только для грязи и слёз. Но почему в моменте ему так не кажется? Почему, когда цепкие пальцы хватают за чужие плечи и отталкивают от скрючившегося парня, Даня чувствует в себе какое-то до боли странное, но знакомое чувство? Удар. Дане попали в челюсть, кулак у этого парня одназначно крепкий, но Дане некогда раздумывать об этом, когда рядом всё ещё хрипит Максим, пытаясь подняться, а в морду Кашину прилетает ещё один удар. Плевать. Сейчас у него лишь одна цель, которая сейчас не в самом лучшем состоянии вновь сползает по стене. Даня стоит на учёте уже года два, это значительно связывает ему руки, но не сковывет насовсем. Драки не красят, может, только девчонок, а Даня давно понял, что на одних разговорах далеко не уедешь. Щека и челюсть болят, но терпимо, пока парень почти под руки ведёт Макса в мужской туалет. Их медсестра не может похвастаться большим ассортиментом медикаментов в своём ящике, навряд ли там даже аспирин найдётся. Хотя в туалете не то, чтобы атмосфера располагает к осмотру на наличие сломанных рёбер и целостности носа. Но Дане ли жаловаться на условия? Не ему уж точно. — Не успел прийти, уже себе проблемы нажил. Как можно холоднее, хотя казалось бы, а зачем? Дане хватает одного взгляда на Макса, чтобы брови, очевидно выдывая своего обладателя, сожалеюще надломились, а нижняя губа оказалась зажата между зубами. Но, возможно, Максим даже и не заметил этого, учитывая, как старательно он пытался не блевануть на чужие потрёпанные кроссовки. Не малых усилий Дане требуется, чтобы усадить своего одноклассника на подоконник, заставив опереться на стекло. Вид у него и правда совсем неважный, но почему Дане всё ещё не плевать на это? Макс ведь не кто-то особенный, во всяком случае в этом себя парень убеждает очень старательно, пока смотрит на разбитую бровь и губу, оценивая весь масштаб. Но в карие глаза всё ещё не смотрит, понимая, что в таком случае эта тёмная бездна точно его засосёт. Хочется просто сбежать. Позвать на крайний случай учителя и смыться, не отвечая ни на какие вопросы, но это странное чувство всё ещё отзывается внутри поразительно сильно. Один момент и Даня уже задирает грязную толстовку вверх, пальцами прощупывая, проверяя целы ли все рёбра. И либо Макс просто везучий, либо этот гопник дубасил его недостаточно сильно. На расспросы времени нет, Дане ещё на подработку бежать после школы, потому самое необходимое, а именно перекись и вата, оказываются в руках почти моментально. Трудно не обзавестись самым необходимым, когда живёшь в дерьмовом районе, куда даже полиция уже заебалась приезжать. — Терпи, — коротко отзывается Кашин видя слабое сопротивление и слыша чужое шипение, на которое старательно не обращает внимания. Зараза не спросит больно ли тебе, когда попадёт в кровь, через грязь. — Я думал ты меня ненавидишь. Хриплое и заставляющее сердце биться в дикой агонии. Даня не ненавидит, Даня боится любой близости с людьми, но сам себе в этом признаться не может. Прощаться тяжело, особенно, если к человеку привязан. Проще быть одному и не переживать, что в один момент тебя оставят с глубокой раной в душе, которая не зарастёт и через несколько лет. Но Макс… Бывают же исключения из правил, которые только больше ебут твой мозг, чем упрощают жизнь? Здесь примерно то же самое. Но Макса в голове от чего-то держать в мыслях хочется и это проблема. Для Дани почти смертельно иметь с кем-то связь, а Макс с самого первого дня пытался её построить. Пытался говорить, начать общаться, лишь только холод со стороны заставил Макса чуть отступить, но совсем ненадолго. И Даню это коробило, Даню это раздражало, но он в противоречие собственным установкам никак не мог выкинуть этого кудрявого из своей головы. Бывало, ловил себя на мысли, что совсем не прочь коснуться хоть одного завитка самыми кончиками пальцев, лишь за тем, чтобы проверить их мягкость. И эти мысли всё продолжали копиться и пугать. Дане страшно, но почему ему так хочется Макса…оберегать? Это настолько странные мысли, что Даня берёт дополнительные смены, чтобы ничего не соображать под конец дня и просто отрубиться на своём полуразвалившемся диване. Но с утра это снова повторяется. — Не понимаю о чём ты. Всё также стараясь более отстранённо, но разве Даня был хоть когда-то хорош в вранье? Однажды у него случилась истерика в попытках доказать полицейскому, что он ничего не крал из магазина, но, как можно понять, никто ему не поверил. И Макс тоже не верит, это можно проследить в его прищуре и кривой ухмылке, пока Даня наконец выкидывает грязную вату в мусор, заканчивая с его лицом. На этом полномочия Дани кончаются, он мог бы просто позорно выбежать из туалета и помчать в раздевалку за курткой, но не двигается. Стоит на месте, всматриваясь в лицо Макса, лишь неловко сжимая в своих руках бутылёк с антисептиком. — Ты ведь так старательно меня не замечал, игнорировал любые попытки взаимодействия, а теперь? Что поменялось? Даня не знает. Он и сам то понять себя не может, думал спихнуть всё на какое-никакое воспитание бабушки и это преславутое «слабым нужно помогать». Но Даня не настолько тупой, чтобы поверит в такую хуйню. Но и правду он принимать не хочет. Даже думать себе запрещает о том, что ему на самом деле очень даже хочется иметь кого-то рядом, что ему это нужно. Что Макс заинтерисовал его по-настоящему не только своим напором, но и как человек. Даня достаточно наблюдал за ним всё это время, чтобы понять кто такой Тарасенко. — Не знаю. Честно, настолько, что даже на зубах ощущается осадок этой правды. Правда не знает, что конкретно ждёт от всего этого и почему сорвался именно сейчас. Чувству долго было неоткуда взяться, да и сам Даня не такой по натуре, но? Вопрос остаётся открытым до неприличия. Максим не выглядит злым или неудовлетворённым ответом Дани, он будто бы вообще злиться не умеет и брови свои никогда не хмурит, в неодобрительном жесте. Даня и правда слишком много о нём вспоминал, чтобы сомневаться хоть в каком-то своём суждении. Пауза затягивается, никто не спешит нарушить её первым. Они просто наблюдают друг за другом, в непонятном, для них самих, ожидании. Внезапно накатывает почти титаническая усталость, кажется, что тело Дани наконец перестало испытывать стресс и просто смогло расслабиться впервые за несколько лет. Захотелось присесть, но это означает уйти отсюда, бросив Макса одного, а этого хотелось гораздно меньше. — Может, согласишься со мной погулять? Секундное молчание и новый приступ липкого страха и напряжения, но рот, почему-то, раскрывется сам собой: — Пошли. Это что-то настолько необдуманное и невероятное, что даже у Макса на секунду мелькает удивление в глазах. Хочется заплакать, но Даня ведь взрослый и самостоятельный мальчик, чтобы опускаться до такого, что ему было не позволено ещё с семилетнего возраста. Единожды он нарушил эту установку, когда стоял у гроба, смотря на мёртвое тело своего самого родного человека. Но почему-то казалось, что она скоро будет не единственной, кто заслужил это звание в больной рыжей голове. И пусть тревога быть покинутым гложет где-то на подкорке сознания, Дане хочется верить, что он Максу может быть нужен, ведь в том, что Макс нужен ему он, может и не сейчас, но точно поймёт и убедится.