полёт на Луну

Впервые за два года что-то нарушает утреннюю рутину Джуёна. Он начинает день на рассвете, вываливаясь из постели, чтобы скорректировать навигатор свободной рукой, пока другой ловит вырывающийся изо рта зевок. Пятнадцать минут растяжки на эркере сменяются беглой проверкой труб и шестерёнок острова, настройкой хрупкого часового механизма в самом центре парящей мастерской. Затем, с завтраком в одной руке и сумкой с инструментами в другой, работа начинается на скромной пусковой платформе: регулировка крыльев, проверка ускорителей, бесконечная переделка проводки и ремонт двигателей. Это рутина, комфортная, сформированная в результате недель изучения чертежей, знакомства с внутренним устройством острова и развития навыков использования бесчисленного количества инструментов, хранящихся на чердаке мастерской. Каждый день пробегает для Джуёна как песок сквозь пальцы. Солнце пробивает брешь в океане облаков, небесные киты тихо, но мелодично кричат под свист ветра. Мирная, прекрасная картина, словно песня для крови в жилах Джуёна, взывает к тем его частям, которые мечтают летать. Но впервые за два года, с завтраком в одной руке и инструментами в другой, он находит на пусковой платформе кого-то ещё. — Прошу прощения, я могу чем-то помочь? Первое, что замечает Джуён в незнакомце — козырёк и маску. Зелёное синтетическое стекло в бронзовых рамках вставлено в обработанную кожу, а из-под потрёпанных швов кепки проглядывает проблеск солнечно-коричневого цвета. Изношенные пряжки удерживают на месте бронзовый респиратор, и Джуён невооружённым взглядом может различить потёртости и отполированные круги — следы износа от постоянного пользования. — Я увидел твой парящий остров и шаттл, и подумал, что приземлюсь, чтобы взглянуть, — головным убором не скрыта лишь полоска медовой кожи и зарождающаяся странная волчья улыбка. — Надеюсь, я ничему не помешаю? — Нет, совсем нет, — незнакомец весь состоит из лёгких, как пёрышко, движений и хрупких костей. Кажется, что его тело при каждом движении отрывается от земли. Он напоминает Джуёну аккуратный ажурный каркас из бальзового дерева: аэродинамичный и упругий, каким-то образом вписывающийся в воздушные потоки. — Доброе утро. Остальная часть его тела тоже покрыта обработанной кожей, которая мало чем отличается от воздушных клапанов острова, которые Джуён привык менять. Сильные плечи под множеством слоёв, пластины соединены аэрогелем в каждом суставе и мышце — своего рода гибкий и прочный каркас, тянущийся от его позвоночника. Как будто набросок из толстого дневника на чердаке Джуёна сошёл со страницы и плавно поплыл по окружающим его воздушным потокам, описывая круги вокруг корпуса в центре пусковой платформы. — Эти ускорители очень мощные, — незнакомец наклоняется ниже, пальцы скользят по пластинам шаттла. В том, как он обращается с каждым компонентом и частью машины, есть своего рода почтение, осознаёт Джуён. Затянутые в перчатки пальцы нежные и ловкие, в них отчётливо читается тяжесть опыта или, возможно, чего-то более тяжёлого. — Ты ведь знаешь, что ветер нынче достаточно силён для полёта даже почти без помощи двигателя, правда? — Я знаю, — Джуён переходит на ту сторону пусковой платформы, где находится незнакомец. Его кожаная униформа отличается изысканной отделкой: золотые болты и хорошо смазанные соединения. — Хочешь войти? У меня осталась кое-какая еда с завтрака, но я смогу развлекать тебя только до заката. Мне нравится проводить вечера в одиночестве. Извини. Незнакомец наклоняет голову, и пряжка на стыке его уха и челюсти слегка ослабевает. — Очень мило с твоей стороны, но я, пожалуй, уже пойду, — он выпрямляется, затягивает ремни респиратора, и едва заметное подобие ямочки исчезает из поля зрения Джуёна. — Не нужно извиняться, ладно? Спасибо, что позволил мне взглянуть на твой корабль. Затем он отступает к краю пусковой платформы, всё дальше, дальше, дальше и… Незнакомец откидывается назад, и Джуён мчится к краю, чтобы посмотреть, как он исчезает в хлопковом тумане внизу. Он оглядывается на недостроенный корабль с его огромными ускорителями и аэродинамическими крыльями, корпус из поющей стали вместо кожи. Почти без помощи двигателя, да?

☾

Уже поздний вечер, когда Джуён ныряет обратно в мастерскую, покрытый машинным маслом и нуждающийся в рубиновом конденсаторе. Когда он возвращается на пусковую платформу, незнакомец ждёт там, его пальцы играют с застёжками его головного убора. — Извини, не хотел застать тебя врасплох, — его голос, свободный от респиратора, наконец прорезает воздух, и Джуён наблюдает, как его ловкие пальцы справляются с защитными очками. — Я собирался приземлиться раньше, но ты нырнул внутрь как раз когда я прилетел. Кепка теперь полностью снята, и ветер треплет волосы незнакомца. Пятнышка золотого практически скачут в воздухе и развеваются в затухающем свете солнца. Невидимая сила, кажется, тянет уголки его рта, подталкивая их к яблочкам щёк, и Джуён видит его ямочки даже сквозь смазанность его полуулыбки. — Меня зовут Джи Чанмин, кстати. Он протягивает ладонь в перчатке в знак приветствия, и Джуён сжимает её своей ладонью (своей покрытой маслом, грязной, потной ладонью!), почти скрывая её из виду своим рукопожатием, прежде чем побледнеть от состояния своих ногтей. — Прости за грязные руки! Чанмин смеётся, и это трогательный звук, который кажется слишком лёгким даже для самого ветра. Его глаза — полные луны, когда открыты, полумесяцы, когда щурятся от веселья. — Ничего такого, к чему я не привык. Я не расслышал твоё имя? Джуёну охота спрыгнуть с острова. — Джуён. Ли Джуён. — Приятно с тобой познакомиться, Ли Джуён. Чанмин отрывается, чтобы заглянуть под открытую обшивку корабля, наклоняется, чтобы рассмотреть поближе. — Ого, этот двигатель потрясающий. Теперь я немного лучше понимаю выбор ускорителей. Подкравшийся закат окружает остров сияющим светом, и пальцы Чанмина живо движутся по механизмам, проверяя клапаны и постукивая по циферблатам. — Он почти готов, но мне не хватает рубинового конденсатора для блока питания, — Джуён чувствует непреодолимое желание пнуть свой верстак при входе. Ему следовало бы заскочить за деталями в его последней поездке за едой, может быть, немного лучше спланировать свои чертежи и графики. Было бы замечательно показать Чанмину, кому-нибудь, кому угодно, результаты всего этого: бесчисленных ночей, проведённых за зарисовками углём, кровоточащих пальцев и защемлённых нервов. — Я всё равно закончил на сегодня. Я не смогу починить двигатель, пока не спущусь в следующий раз за припасами. Чанмин оживляется, выпутывается из внутренних процессов корабля. — Тогда мне пора! Ты же говорил, что любишь проводить вечера в одиночестве, да? И в Чанмине есть что-то такое, в его лунном взгляде, медовой коже и ямочках, что заставляет Джуёна усомниться в себе. — Да. Тем не менее, я ценю, что ты заглянул, — он делает паузу, а Чанмин застегивает маску обратно, — два дня подряд. На это Чанмин снова щурит глаза, а затем надевает очки и опять направляется к краю пусковой платформы. Тут Джуён вспоминает, о чём хотел его спросить, и бежит за ним как раз когда тот начинает наклоняться над краем. — Подожди, как ты вообще сюда попал? И когда Чанмин наклоняется к ветру, падая, восходящий поток воздуха набирает силу, и конструкция на его спине приходит в действие, разворачиваясь, как закат над океаном облаков. Это кожа, аккуратно натянутая на каркас, отрегулированная и удерживаемая вместе любовно налаженными шестерёнками и механизмами, и он летит, оседлав бриз, ныряя и выныривая из тонкого дождевого облака. Он смотрит вниз, и Джуён почти начинает представлять себе ухмылку под маской Чанмина, линии, которые каждая улыбка прокладывает в уголках его губ. Чанмин ныряет под облака и исчезает, а какая-то часть Джуёна, какой-то уголок, более далёкий от тепла и золота полудня, наполняется завистью. Потому что он тоже хочет летать, хочет подняться выше дуги солнца по небу, с помощью гудящих ускорителей и хорошо смазанных двигателей, идеально изогнутых крыльев, прорезающих ткань звезд. Там, наверху, целый мир, начертан в космосе булавочными уколами света, всё более и более далёкий и настолько огромный, что у него захватывает дух. Что-то большее, чем простор, который он наблюдает каждое утро, запредельное, что простирается за горизонтом. И Луна. Как будто подвешенная невидимой рукой, безмятежная и зовущая его к себе. Светящаяся. Джуён хочет её достичь.

☾

— Поберегись! Что-то тяжёлое падает у ног Джуёна, и он с визгом роняет гаечный ключ. Чанмин ещё не приземлился, кружит над ним, но Джуён слышит треск его приближающегося смеха, когда наклоняется, чтобы поднять свёрток. — Ты не мог меня предупредить? — выпад нерешительный, и он это знает. Чанмин пожимает плечами, когда приземляется на пусковой платформе, планер складывается обратно к его лопаткам с удовлетворённым шипением воздуха. Сам свёрток хорошо завёрнут в шпагат и коричневую бумагу, достаточно многослойную, чтобы смягчить падение. Джуён не исключает, что Чанмин так тщательно спланировал доставку сюрприза, что снова и снова оборачивал коробку бумагой с тенью улыбки на губах. — Технически я предупредил! Я сказал тебе поберечься, — Чанмин дует губы, снимая очки — это смехотворное зрелище. — Давай, открой его. Он бросает Джуёну ножницы с его верстака и забирается на один из ящиков на пусковой платформе. Семь слоёв бумаги и шпагата спустя, на ладони Джуёна оказывается рубиновый конденсатор. — Ты нашел один... для меня? Чанмин мычит. — Я знал, что тебе нужна деталь для двигателя, поэтому пошёл и достал её для тебя, — он наклоняет голову набок и стучит ногами по деревянным стенкам ящика, полный энергии и какого-то воздушного духа. — Это было несложно. Джуён предполагает, что на его лице пробегает что-то вроде ужаса и недоверия, и Чанмин разражается объяснениями вперемешку со сдавленными смешками: — Правда! Твой плавучий остров находится почти прямо над Поселением 4, и я быстро смотался, чтобы достать его для тебя. К тому же, я привык к длительным полётам, — его глаза гордо щурятся от признания или чего-то ещё, что Джуён не может разобрать. — Это был всего лишь час пути. — И всё же тебе не нужно было менять свой маршрут. Но спасибо, — в ответ Чанмин сияет, и скрытая, непостоянная часть Джуёна желает, чтобы Чанмин чаще отказывался от респиратора. — В любом случае, как ты узнал, что мы так близко к Поселению? Глаза Чанмина загораются, он спрыгивает с ящика и приземляется на носки, гибкий и умелый. Даже его движения прорезают бриз, когда он лезет в задний карман, и Джуёна встречает карта, любовно выполненная на коричневой бумаге. Чанмин достаёт из-за пояса потёртый уголёк и прижимает карту к поющей стали шаттла. Коричневая бумага местами протёрта, загнута до точки разрыва в определённых сгибах. Тем не менее, Джуёну она кажется красивой. Контуры каждой горной цепи и реки нарисованы почти любовно, с пологими склонами и чёткими линиями, простыми, но яркими в чернильном угле. — Я никогда раньше не видел таких карт. На это Чанмин вспыхивает румянцем, бронза становится розовым золотом в свете утреннего солнца. — На самом деле, я их нарисовал. Джуён прослеживает пальцем контуры каждого ориентира, отмечает тропы торговых дорог и паровых путей. Города, посёлки и острова обозначены плавным, но очаровательно блочным шрифтом, и Джуён позволяет себе думать о Чанмине, прислонившемся к скале или дереву у реки, делающем наброски и подписи осторожной рукой. — Это… вау, — и Джуёну не нужно разыгрывать это, чистый трепет и удивление, потому что Чанмин больше не просто некто, кто летает. Он также тот, кто видит, кто фиксирует в памяти озёра и равнины, чтобы перенести их на бумагу. Джуён потратил так много, действительно много времени, изучая графики, схемы и планы у себя на чердаке, что почти выжег их с обратной стороны своих глаз. Но он никогда не может сделать больше, чем просто копировать и запоминать, воссоздавать. У Чанмина есть другой вид свободы. — Они прекрасны. Чанмин издаёт какой-то визжащий звук, утыкается лицом в ладони в кожаных перчатках, и теперь наступает очередь Джуёна смеяться. — Так или иначе… — Чанмин пытается продолжать, несмотря на растекающийся по щекам румянец, и Джуён оставляет его в покое. — Это Поселение 4. Он постукивает по крошечному городу и его аккуратной подписи острием уголька, оставляя небольшую вмятину. — А здесь… Затем Чанмин рисует, быстро и точно, кусая нижнюю губу, пока делает наброски. В его штрихах есть что-то почти безумное, что-то вроде радости и безрассудной самоотдачи, и небольшой остров с пропеллерами и крыльями обретает форму в захватывающем движении, дополненный небольшой пусковой платформой и коттеджем. Он называет его Джуён, буквы чудесный образом переплетаются. — …здесь мы находимся. Джуён проводит линию между двумя точками и тихонько свистит. — Ха. Всё это время я и не знал, что я практически над ним, — он поворачивается к Чанмину и вздыхает: — Ты жуть как много об этом знаешь, да? Чанмин хлопает его по плечу, пока складывает карту. — Ты летаешь без посадки так же долго, как я, и это становится твоей второй натурой. В следующий раз я попробую нарисовать тебе копию. Рука в перчатке смыкается вокруг запястья Джуёна, пальцы сжимают плоть, затем Чанмин подводит его к краю пусковой платформы. — Или можешь просто посмотреть вниз. В облаках образовывается разрыв, и Джуён может видеть долину внизу, с деревьями и полями, и реку, которая вьётся по ландшафту, словно хрустальная жила. Вдалеке вырисовываются абстрактные шпили и красочный смог Поселения 4, катящийся в океан со знаменитого пирса поселения, и ему больше, чем когда-либо, хочется окунуть пальцы в туман, скользить по и под контурами дыхания в воздухе. Джуён глубоко вздыхает, пытаясь охватить взглядом как можно больше: — Мне ещё нужно установить рубиновый конденсатор. Чанмин фыркает, подкрепляя это ударом локтя: — Сначала хоть насладись видом. Так он и делает.

☾

Джуён регулирует пневматические трубки на панели управления, когда Чанмин тычет ему в лодыжку куском угля. Он просидел у посадочных механизмов корабля большую часть дня, рисуя, штрихуя и покусывая нижнюю губу над начальными контурами карты, которая медленно начинает обретать форму сквозь голые силуэты гор, пунктирные линии воздушных потоков и железнодорожных путей. Было так заманчиво выскользнуть из кабины и опуститься к Чанмину, чтобы посмотреть, как он переносит ландшафт в их ладони. — Ничего, если я спрошу, для чего корабль? — Джуён смотрит вниз, а Чанмин продолжает рисовать. Сегодня он без перчаток, и уголь оставляет небольшие пятна вокруг уголков его ногтей. — А, ну… — Чанмин всё ещё не поднимает глаз, терпеливо чертя конструкцию шахты где-то под ними. — Он для Луны. — Для Луны? Джуён сглатывает, понимая, как нелепо это звучит, а Чанмин наклоняет голову, откладывая карту. — Я собираюсь полететь на Луну. — Поэтому ускорители и двигатель такие большие? — Да, — Джуён вспоминает бесчисленные страницы расчётов, подробные чертежи, прикреплённые к стенам, вычисляющие угол подъёма, вес гравитации и поверхность Земли. То, что он понял за вечера, проведённые за изучением рукописей, пахнущих дымом и огнём, идеи, предназначенные для кого-то, кто их воплотит. — Чтобы подняться так высоко, нужно немало усилий, даже при помощи ветра. Джуён задаётся вопросом, может ли полёт Чанмина сравниться с этим, если его скольжение, маневрирование и путешествие по потокам воздуха хоть немного похожи на скорость и силу, необходимые для освобождения от тяги дома. Захочет ли Чанмин показать ему? Поднять его за плечи, дать ему точку отсчёта, когда придёт время оставить всё позади? — Можно спросить почему? — Чанмин выпрямляется, оторвавшись от земли. Его очки держат незаконченную карту на полу пусковой платформы, её рваные края развеваются на сильном ветру. Они стоят плечом к плечу, глядя на золотистый свет темнеющего горизонта, и Джуён делает вдох. — Я не уверен, если честно, — тишина, и Чанмин ждёт, когда он продолжит, позволяя ему наблюдать, как облака медленно движутся в их поле зрения. — Всё, что я знаю, это то, что я нашёл остров несколько лет назад, после того, как моя кузница сгорела, и мне негде было остановиться. — И что случилось потом? — На вторую или третью ночь здесь я решил исследовать чердак. И там было полно всех этих планов, журналов и диаграмм, вещей, которые когда-то писал владелец острова, — Джуён помнит аккуратный почерк, тщательные подборки информации, записанной упорядоченными рядами. Целые ночи, проведённые за каждым чертежом, расшифровывая инструкции при лунном свете через балконное окно. — Они были для корабля, потому что кто-то где-то хотел полететь на Луну. Чанмин медленно кивает. — То есть с тех пор ты следовал этим планам? — Я думаю, они хотели, чтобы кто-то это сделал — всё так детализировано. И я немного разбирался в машинах и двигателях — я же работал в кузнице, в конце концов. Так что я занялся этим, — он откидывается назад на корпус из поющей стали, барабанит пальцами по крылу почти по привычке. — Извини, если в этом нет особого смысла. И Джуён знает, что его нет: преследовать мечту, которая даже не его, следовать этим планам, которые он только недавно начал понимать, пытаться летать. Но было утешительно строить корабля по частям, превращать остров в место, которое он мог вообразить своим домом. В этом был смысл, в жизни над землей, чтобы однажды оставить её позади. — На самом деле, я немного об этом знаю. О мечтах, которые не совсем твои, — Чанмин наклоняется, чтобы дотянуться до угля и карты, прижимает их к крылу, когда начинает рисовать что-то новое. Джуён наблюдает, как он рисует, пока не поднимает глаза, и немного не ослабляет хватку на металле. — Они едва ли когда-либо имеют смысл, но это нормально, правда? Движение угля по бумаге издаёт мягкий царапающий звук, и Джуён забирается обратно в кабину, занимается проводкой и думает о чертежах. О планах и рукописях и обо всём том, что когда-то оставалось незамеченным на полях каждой страницы, о маленьких деталях, которые он медленно научился видеть, о вещах, которых он, возможно, всё ещё не замечает. Он слышит мимолётный, мягкий царапающий звук сквозь свист ветра и старается сосредоточиться на нём. Позже, когда Чанмин уходит сразу после заката, он мельком видит карту, которая складывается в один из многочисленных карманов Чанмина. Он добавил маленькую луну в верхний правый угол, а также пунктирные линии и аккуратные наброски небольшого шаттла, взлетающего всё выше и выше.

☾

Однажды Чанмин неожиданно отсутствует большую часть дня. Джуён не может не задаться вопросом, куда он отправился: может быть, обратно в Поселение, в поисках какого-то материала или чего-то ещё? Может быть, в очередной облёт, чтобы нанести на карту какой-то неизвестный участок земли или горную цепь? Просто свободен, плывя по ветру по собственной прихоти, позволяя воздуху проноситься сквозь его кости и вокруг них куда-то, куда угодно? Он довольствуется тем, что заканчивает обшивку днища шаттла, выкидывает Чанмина из головы, насколько это возможно, и думает о полёте, о взлёте в небо, о Луне, которая находится за пределами досягаемости. Затем, на закате, раздаётся топот ног на пусковой платформе, и Чанмин расстёгивает респиратор. Он задыхается, волосы выбиваются из-под кепки, и Джуён немедленно оказывается захвачен. — Быстро, хватай запасную пару очков, что у тебя на верстаке, — слова сливаются в поток, пока Чанмин даёт ему указания, почти вне себя от волнения. Под поверхностью его кожи бежит ветерок, думает Джуён, энергия, которая, кажется, гудит с каждым движением. — Что, прости? Чанмин хватает сварочные очки с верстака, наклоняется, и вот он уже в нескольких дюймах от Джуёна. Руки в перчатках тянутся к его затылку, пальцы согревают кожу его черепа, пока он слепо закрепляет застежку на месте. Респиратор висит у него на шее, отмечает Джуён, и он видит изгиб лука купидона Чанмина, блеск его губ, сосредоточенно сжатых. Даже сейчас под медовым румянцем его кожи мелькает тень улыбки, намёк на ямочку, а стык его челюсти и уха выступает, когда он расплывается в ухмылке, фиксируя очки на месте. Мир окрашен в странный сине-серый оттенок из-за изношенного сварочного стекла, но Чанмин ухмыляется ему, и Джуён снова и снова замечает респиратор. — Для чего это? — его голос звучит пискляво, и, должно быть, это из-за большой высоты. Или из-за давления воздуха. — Я тебе что-то покажу, — Чанмин прижимает руку в перчатке к его пояснице, и они идут к краю. — Скорее, садись и свесь ноги с края. Мозг Джуёна не работает. Пусковая платформа тёплая от весеннего солнца, когда он медленно опускается вниз, ноги болтаются над пустотой на краю острова. Даже отсюда он может чувствовать гул древних двигателей острова, закрылки, бьющиеся о небо, чтобы он висел на месте. — Ладно, но что мы делаем… Чанмин просовывает руки под каждую из его подмышек, и кожаные перчатки на удивление прилипают к его рабочей одежде. На кончиках каждого пальца появились новые тактильные подушечки, понимает Джуён, и он может чувствовать тепло пальцев Чанмина даже через толстый материал. — Три, два, один! Мы ведём отсчёт, успевает подумать Джуён, отсчёт чего? Чанмин упирается коленями в лопатки Джуёна, и они опрокидываются с края. Падение вырывает крик из его горла, и единственное, что он может слышать в течении нескольких страшных секунд — это свист ветра в ушах, ощущение невесомости стремительность падения. На короткий, абсурдный момент Джуён клянётся установить парашюты в шаттле, если тот оторвётся от земли и каким-то образом переживёт возможные неполадки в воздухе. Руки Чанмина крепко обхватывают его плечи. Затем ветер сменяется пневматическим шипением, и они поднимаются в восходящем потоке всё выше и выше, и выше, пока голова Джуёна не скользит над облаками, и он не делает глубокий вдох. Они летят. В угасающем солнечном свете облака почти прозрачны, когда они парят над лужами тумана, холмами и долинами слоёв пены. Джуён вытягивает шею, чтобы посмотреть назад, и остров парит вдалеке, откидные борта создают широкий проход в море белого и серого. Небо — фуксия, солнце — золотарники и мандарины, и Джуён чувствует, как в его груди зарождается звук изумления. Чанмин смотрит на него и разражается беззвучным смехом, плечи трясутся от его силы, пока они продолжают опускаться и подниматься. Даже через стекло очков Чанмина, через плотную тонировку своих собственных, Джуён видит, как его глаза изгибаются в маленькие полумесяцы, как его ресницы трепещут при каждом движении. Ветер в каждом его вдохе, аэродинамическая легкость в уголках его улыбки, и они летят, двигаясь по оттенкам фиолетового и розового. Вот мощь полёта без двигателя, думает Джуён, пока они всё больше и больше отдаляются от острова. Никакого топлива, кроме механического щёлканья костюма Чанмина, простой силы хорошо смазанных шестерёнок, кожи и дрейфа. Это посылает искру удивления по изгибу спины Джуёна, и он позволяет себе мечтать о полёте без двигателя, всего на мгновение. Мечтать о том, чтобы отказаться от своих ускорителей и тяжёлых крыльев, разобрать двигатель на части и убрать его в мастерскую. Летать вот так, под Луной, а не к ней. Разве это было бы так плохо? Джуён проглатывает эту мысль. Почти в ответ облака перед ними раздуваются до невообразимой высоты, и Чанмин грациозно делает вираж влево, когда над ними рассеивается туман. Он слышит небесного кита раньше, чем видит. Низкая трель, которая одновременно подрезает и подавляет песню бриза, жужжание крыльев Чанмина. Это совершенно другая музыка, басистая и древняя и каким-то образом успокаивающая, знакомая по дням, проведённым за её прослушиванием с балкона, но абсолютно уникальная вблизи. Джуён почти хочет закрыть глаза, чтобы она окатила его. Когда он поднимает взгляд, ресницы Чанмина трепещут, практически почтительно. Затем небесный кит появляется в поле зрения, и он снова задыхается. Чанмин опускает их, чтобы они летели рядом с ним, пока Джуён наблюдает за пологим изгибом его спины, мягким хлопаньем плавников по воздуху. Этот небесный кит старше большинства, понимает он, местами изрезанный шрамами от молний и пульсирующими мышцами. Его шкура цвета космической грозы, хвост и плавники подчёркнуты светящимися синими и зелёными оттенками, и Джуён мельком видит его звёздное подбрюшье, когда они приближаются всё ближе и ближе… Хватка на его руках ослабевает, и он падает на спину небесного кита. Вверх, вниз, вверх, вниз, и песня небесного кита подчёркивает его элегантные движения, когда Джуён встаёт на колени, помогая Чанмину приземлиться на обе ноги. Каким-то образом здесь ещё тише, и дыхание Чанмина вырывается резкими толчками, когда они медленно успокаиваются. — Что… почему? Чанмин смеётся, и Джуён слышит, как его смех (наконец-то!) прорезает воздух. — Когда летаешь так много, как я, в конце концов привыкаешь к небесным китам и к тому, как они плавают, — он похлопывает кита по шкуре, и Джуён клянётся, что песня вокруг них повышается на одну или две ноты. — Они позволяют тебе кататься на них, пока ты нежен. Он подкрадывается к Джуёну, снимает козырек. — Кроме того, есть ещё кое-что. Джуён отрывает взгляд от заката, поворачивается к Чанмину, и Луна восходит. Она ближе, чем он когда-либо видел, бледная и прекрасная, светится на фоне темнеющего неба, и Джуён лишается дара речи третий раз подряд. Лунный свет мягко мерцает, пока облака продолжают разделяться, и всё залито мягким свечением, почти потусторонним в своей растущей интенсивности. Это заставляет Джуёна забыть свои полусгоревшие диаграммы и чертежи, неровный и косой шрифт в его рукописях, чтобы приобщиться к чему-то настолько неземному и оторванному от мира, который он всегда знал. — После всего, что ты мне вчера рассказал, я подумал, ты захочешь это увидеть, — даже голос Чанмина становится тише, и Джуёну хочется наклониться ближе, гораздо ближе. — Извини, что не предупредил. Уже и закат позади. — Не смей извиняться. Это... — он останавливается, чтобы перевести дух, подумать — что угодно — и Чанмин тоже светится. — Это восхитительно. Спасибо. Чанмин просто улыбается в ответ, и они оба возвращают внимание Луне. Луне, мягко скользящей по спине небесного кита, напротив ног Чанмина, мягко скрещенных под его весом. Луне в отражении очков Чанмина, крепящихся на его голове, когда он наклоняется, чтобы продолжить свою карту, даже посреди ритмичного движения кита. Луне, заливающей кожу Чанмина алебастровым оттенком, гладкую и пятнистую во всех нужных местах, его челюсть и шею, и тени, которые ведут под воротник его рубашки. Луне, сверкающей на носу Чанмина и плоскостях его лица, полупрозрачный свет на изгибах его скул и рта. Джуён снова поворачивается к Луне, а затем в сторону. Чанмин продолжает рисовать, и его пальцы, штрихи улавливают невесомость, которую, как думает Джуён, он начал понимать. И позже той ночью, когда Чанмин ушёл с последними отблесками заката, а Джуён остался один у окна, за своим столом, всё, кажется, по-прежнему светится. Лунный свет отражается от изгибов его инструментов в элегантных и изящных формах, сияет в выжженных следах на чертежах невесомым блеском. Он видит это в аккуратных штрихах в каждой рукописи, неровных и косых, думает о пальцах в перчатках, делающих наброски потёртым куском уголька. Он под Луной, выполнен в алебастровых и медовых оттенках. Каким-то блаженным образом вне досягаемости через стекло балконного окна. Разве это было бы так плохо?

☾

— И... готово, — Джуён затягивает последний болт и устанавливает на место облицовку панели управления. Корабль готов. — Что? — Чанмин сжался в тени верстака, карта в процессе разработки разложена на пусковой платформе. Его кепка и очки расстёгнуты, болтаются у него на затылке, а волосы падают на глаза. Он выглядит обветренным и живым, под кожей едва обозначен румянец. — Корабль, — комок встаёт в горле при этих словах — не совсем торжество, не совсем ужас. Что-то ближе к опасению или замешательству. — Я думаю, он наконец готов. Он не может видеть Чанмина с того места, где находится — мешают огромные части шаттла, тяжёлые и укоренённые на пусковой платформе, но он слышит, как царапает бумагу уголёк Чанмина, видит блеск его очков, когда он слегка двигается. Кажется правильным перейти на его сторону, покинуть кабину и вернуться на твердую землю, но он остаётся на месте. Ждёт. Чанмин продолжает рисовать, а Джуён заостряет внимание на звуке. Шелест, изгиб холма, возможно, реки или озера. Царапанье, и Чанмин закрашивает детали монумента в красивый однотонный цвет. Изящно, даже когда строчит, он отмечает что-то своей ведущей рукой, методично и неизменно на пожелтевшей бумаге. Затем письмо прерывается. — Когда планируешь отправляться? Это приземляет Джуёна в кабине, гаечный ключ по-прежнему в его руке, и он не уверен. Есть непредвиденный вес в мыслях об отправлении, в планировании предстоящего путешествия, и какая-то часть его хочет отложить это как можно дальше, хочет перепроверить всё свои расчёты и перерисовать каждый чертёж, просто чтобы быть в безопасности. Может быть, он сможет спланировать всё наперёд на спине другого небесного кита, взять с собой Чанмина, чтобы убедиться, что всё пройдет идеально. Может быть, они смогут вместе спуститься в Поселение, чтобы собрать припасы, потому что Чанмин точно позаботится о том, чтобы они ничего не упустили. Джуён хочет, чтобы это заняло некоторое время. Но как долго, он не уверен. — Я пока не знаю, — Луна, планы, хозяин острова приходят на ум, и Джуёну приходится проглотить комок в горле, снова заземлиться. — Надеюсь, как можно скорее? Ветер поднимается, свистит вокруг них и играет с прядями волос Джуёна. С самого начала их разговора уголь не скрипел по бумаге, и он собирается спуститься из кабины, когда краем глаза замечает вспышку солнечного коричневого цвета. Чанмин опирается на крыло, положив уголёк в передний карман жилета, а на его щеке виднеется пятно угля, которое Джуён хочет стереть, а также полоска масла возле линии его челюсти от того, что он прислонился к верстаку. — Тебе что-нибудь принести? — сейчас даже его голос кажется тише, и Джуён вспоминает пение кита и полёт. — Я скажу, если что-то понадобиться, — достаточно было бы одного движения, чтобы прижать большой палец к шее Чанмина, к его щеке, чтобы стереть пятно. Это намного проще, чем устанавливать конденсатор, выравнивать шасси, менять обшивку крыла. — Спасибо, что спросил. Тебе не нужно было помогать мне с этим или чем-то ещё. — Я хотел, — улыбка Чанмина лунная, заземляющая. — Поэтому сделал это. Он возвращается к карте, крепко сжимает уголь, а Джуён обводит взглядом линии его запястья, вспоминает ощущение пальцев на пояснице, сжимающих его запястье, поддерживающих вес его тела над морем облаков. Каково было бы, думает он, если бы Чанмин проследил траекторию его планируемого полёта каждым пальцем, провёл большим пальцем по старинным линиям, приклеенным к доскам и рабочим столам? Сам стал путешествием, помог ему оставить землю позади без мощных ускорителей и двигателей? Чанмин уходит прямо перед закатом.

☾

Он заканчивает день, упаковывая необходимое в небольшую сумку для испытательного полета на следующее утро, когда что-то тяжёлое приземляется на его балкон. Скорее запинается о него, с тяжёлым звуком шагов по мрамору. Когда он подходит к окну, чтобы проверить, Чанмин машет ему через стекло, респиратор всё ещё поверх его рта. Его очки сдвинуты назад, укрыты развевающимися на ветру волосами, и он смущённо усмехается Джуёну. — Можешь мне немного помочь? Одного взгляда на крылья Чанмина достаточно, чтобы он потянулся за ящиком с инструментами рядом с кроватью. — Что с ними случилось? — гаечный ключ, отвертка, немного масла в тюбике. — И ты в порядке? Чанмин трёт затылок, усаживаясь на верстак, стаскивая очки с головы, а респиратор остаётся на месте. Его голос искажается, когда проходит через фильтр, потрескивая. — Я попал в сильный ветер, когда летел над долиной. Повернулся слишком быстро, и, похоже, что-то выскочило. Джуёну кажется, что он пытается улыбнуться, но сквозь зелёное стекло видно, что уголки его глаз не поднимаются. — Хорошо. Тогда позволишь мне взглянуть? Он кивает, и Джуён расстёгивает крепление под ключицей Чанмина. Планер падает с его спины, изношенная бронза на фоне выветренной кожи, а кожа Чанмина каким-то образом загорела под всеми этими слоями, оставив розовые отметины там, где каждый ремень тёрся о тело. Чанмин разводит плечами, когда его голая спина встречается с воздухом, и это похоже на то, как будто крылья ждут, чтобы вырваться на свободу из-под кожи, вдоль лопаток и мышц, чистых линий и грубых плоскостей. Кажется, на ощупь он будет слишком тёплым, и Джуён обходит крылья подальше от того места, где они упали у копчика Чанмина. — Пожалуйста, скажи мне, что всё не так плохо, как кажется. Джуён отрывает взгляд от Чанмина, сосредотачиваясь на холодных, механических, металлических крыльях, и… ага! Рядом с правым крылом есть незакреплённая шестерня, скорее всего, являющаяся неотъемлемой частью балансировочного механизма. — Здесь, по-моему, отвалилась шестерёнка. Мне просто нужно вставить её на место, отрегулировать остальную часть системы. Может, смазать для надёжности. Чанмин вздыхает, позволяя этому струиться по его плечам и груди. Джуён отворачивается, чтобы принести плоскогубцы. Он замечает небольшую надпись на внешнем крае шестерёнки, когда извлекает её, почерк слишком косой и неровный, чтобы принадлежать Чанмину. Гравировка простая, но вечная, выполненная глубоко с вниманием и точностью. — Чанмин, что это? — Джуён наклоняется ближе. — ЧЧХ? Даже отсюда он чувствует, как Чанмин напрягается, его пальцы в перчатках едва заметно сжимают верстак. — Чхве Чанхи, — голос Чанмина слегка дрожит или может это просто респиратор. — Он спроектировал для меня крылья. Шестерёнка выскакивает из своего гнезда и попадает Джуёну в ладонь, и он смазывает её одной рукой, пока Чанмин ждёт на верстаке. — Тогда он, должно быть, потрясающий. Я даже не знал, что такие крылья возможны. — Он и правда таким был, — пауза. — Был? — Он умер. Джуён прекращает смазывать шестерню, и единственный источник звука вокруг — Чанмин, барабанящий ногами по боковой панели верстака. Даже ветер молчит. Чанмин делает вдох. — Извини, что поднял эту тему. Тебе не нужно было об этом знать. — Нет, всё нормально, — Джуён наклоняется ближе, чтобы вернуть деталь на место. На изгибах плеч Чанмина видны рельефы, тянущиеся почти к его ушам. — Хочешь об этом поговорить? Солнце начинает садиться, осознаёт Джуён, и Чанмин всё ещё на его балконе. Голая спина под порывами ветра, кожа запятнана тающим солнечным светом, но он медленно кивает, и пока этого кажется достаточно. — Крылья были спроектированы для нас обоих. Потому что он сказал мне однажды, что хочет карту всего мира, и я однажды пообещал, что сделаю её для него, — слова вылетают почти в одночасье, одно за другим, и мышцы предплечий Чанмина расслабляются. — Вот почему я так переживал, когда подумал, что сломал их. Шестерёнка со щелчком становится на место. — И что случилось потом? — Много чего. Кто-то ворвался в его мастерскую, когда меня не было, и сжёг её вместе с ним внутри и почти уничтожил все кузницы вокруг этого места. Они хотели что-то взять, чертежи корабля, рукописи, я не знаю, — за треском респиратора Чанмин смеётся, более приземлённо, чем когда-либо. Тяжелее, чем когда-либо, как будто его кости и дыхание сделаны из свинца. — И потом они, кстати, решили, что это был я. Что я подлизался к нему, чтобы забрать всё. Потому что что ещё я делал весь день, как не летал на крыльях, которые мне не принадлежали? Джуён ждёт, пока Чанмин продолжит, капает масло из бутылки на внутреннюю часть крыльев Чанхи. Он предполагает, что это меньшее, что он может сделать. — Так что я ушёл, забрал крылья и столько картографической бумаги, сколько смог. С тех мне не удавалось осесть где-то или остановиться дольше, чем на пару дней, потому что меня всё ещё ищут. Думаю, ты знаешь, почему я сейчас провожу здесь так много времени, да? — он пытается облегчить последние слова, толкая крылья в руках Джуёна. Бесполезно. — Это было здорово. Иметь возможность отдыхать большую часть дня. Просто сидеть и рисовать, и быть здесь. И тогда Джуён понимает, хотя бы отчасти, что имел в виду Чанмин под мечтами, которые не совсем его, говоря, как мало в них может быть смысла. Это чувствуется им, как благодарность, сочувствие и привязанность, с чем-то более тёплым, что трепещет и сидит прямо под его грудной клеткой, между желудком и сердцем. Он представляет себе Чанмина, летающего ночами напролёт, с уголём и бумагой в руках, с именем, не покидающем его головы. Механизм возвращается на место, и крылья издают шипящий вздох облегчения на верстаке, когда их крошечные насосы снова начинают работать. Чанмин, кажется, расслабляется вместе с ними, когда механическое тиканье набирает скорость. Джуён тянется к ремням, закидывает их обратно на плечи Чанмина и ниже плавного изгиба его ключицы, и в весе его рук всё ещё чувствуется лёгкое напряжение. — Спасибо, что рассказал мне. И что возвращаешься снова и снова, — его руки неуклюже возятся с пряжкой, но он не может её застегнуть. — Правда. Поверх его пальцев ложатся другие, обтянутые кожей перчаток, и Чанмин помогает ему закрепить сбрую на месте. Встречает его взгляд через плечо с зарождающейся улыбкой за бронзовым респиратором. — Мне нужно идти. Закат уже позади, — Чанмин кладёт большой палец на затылок, а другой рукой тянется к очкам и отходит от верстака, всё дальше и дальше. — Ты тоже собирался скоро отправляться. И Джуён думает, что начинает понимать, что такое полёт, когда Чанмин приближается к краю острова и затягивает ремешки своих очков. Это пальцы на его шее и предплечьях, поднимающие его над закатом и на спину небесного кита. Это мягкий свет и широкие плечи, исчезающие в облаках в конце каждого дня, мёд и бронза на открытом воздухе. И может быть, только может быть, это ноги, твёрдо стоящие на земле, в полном противодействии гравитации, и лёгкость в его животе, когда он видит, как Чанмин приземляется каждое утро. — Останься, — выдыхает он, и их подсвечивает восходящая Луна. — Пожалуйста, останься. Чанмин остаётся.

☾

Что было бы, думал он, если бы Чанмин провёл пальцем по линиям и плоскостям его лица, проследил тыльной стороной запястья голое плечо и предплечье? Что было бы, думал он, если бы Чанмин коснулся большим пальцем впадин его ключиц, нашёл небольшое пространство между задней частью челюсти и шеей, пока расстёгивал респиратор дрожащими пальцами? Было бы это тепло — прижимать руку к коже, не скрытой костюмом, прямо на стыке бедра и спины? Было бы это невесомо — на холсте жёлтых простыней прочертить края и контуры, сделанные более неизгладимыми, чем углём, тусклым освещением и прерывистым дыханием? Был бы это для них запредельно — вот так погрузиться в небо, под песню, которая гудит глубже, чем кровь и кости? Больше Джуёну не нужно гадать. Он, они… Они — лунный свет.

☾

— Эй, — Чанмин смотрит на него, одеяло ниспадает с его крепкой талии. С этого угла Джуён может представить себе осколок лунного света, запечатлённый в трепете его ресниц, свечении под его кожей и внутри его костей. — Хотел бы я, чтобы тебе не нужно было уходить. — Я тоже не уверен, что хочу этого, — ветерок снаружи едва слышен, но Джуён чувствует, как его голос тонет в пустоте комнаты, а его отдельные частицы вырываются через окно в небо. — Но не всё так просто, да? — Нет, не просто. Чанмин устраивает подбородок в пространстве между ухом и плечом Джуёна, обхватывает его талию сильными руками, и Джуён думает, что даже с костюмом, отброшенным на верстак, респиратором и очками, висящими на стуле, Чанмин так близок к полёту, как он сам никогда не был. Его грудь согревает кожу спины Джуёна, глубокие выдохи проходят сквозь волосы на затылке, и Джуён закрывает глаза, пытаясь оторваться от земли.

☾

Ещё почти час до рассвета, когда он выбирается на пусковую платформу, и Чанмин ждёт его у крыла корабля. — Моя очередь смотреть, как ты улетаешь? — усмехается он, когда Джуён открывает кабину, и он впервые не одет в свой костюм для полётов, плечи плавно опускаются под мягкой белой рубашкой, которую Джуён узнает. — Кстати, я закончил карту. Она в твоей сумке. В этом предложении чувствуется нервозность, что-то, что выдаёт полумесяцы глаз Чанмина, наряду с лёгким румянцем на щеках и шее. Но он всё равно помогает Джуёну сесть в кресло пилота, позволяет своей руке задержаться на его пояснице, пока посадочный механизм щёлкает под его весом. — Спасибо, — Чанмин снова на полу пусковой платформы, и небо начинает светлеть, возвращая цвет и тепло его коже. — Увидимся немного позже. Затем он скрывается из виду под крылом корабля, и Джуён снова переключает своё внимание на панель управления. Руки на штурвале, ноги на месте, пальцы на зажигании, и корабль с рёвом оживает, перекрывая гул острова, тихую песню небесных китов вдалеке, дыхание Чанмина с палубы мастерской. Джуён закрывает глаза, вспоминает расчёты, рукописи и часы, проведённые за вознёй под обшивкой шаттла, сборку жизни по кусочкам из остатков забытой идеи. Он нажимает на штурвал всем своим весом, толкает его вперёд, и корабль стремительно движется к краю пусковой платформы. Три. Облака медленно начинают колебаться под действием силы выхлопа двигателей, и Джуён видит осколки ландшафта внизу, неясные очертания гор и долин, освещённых приближающимся восходом солнца. Поселение мирно расположилось на востоке, тихое и торжественно освещённое на этот раз, и он напоминает себе, что нужно смотреть вниз, если он заблудится в небе над головой. Если ему нужно будет найти дорогу. Два. Лунный свет заливает приборную панель корабля, отражаясь от железных пряжек его сумки, инструментов, которые он упаковал на всякий случай, запасной копии схем корабля в правом наружном кармане, карта Чанмина приютилась прямо за ней. Даже так близко к рассвету, когда Луна начинает опускаться за горизонт, она бросает потусторонний свет на ручки и циферблаты кабины, придаёт мягкость и человечность прохладному металлу под кончиками пальцев Джуёна. Один. Чанмин, бросающий к его ногам свёрток с едва сдерживаемым смехом. Чанмин, несущий его по пене и ливням, волоча ноги сквозь туман. Чанмин, рисующий на стальном корпусе, челюсть сжата в неизгладимую линию. Чанмин, пальцы на его собственных, расстёгивает пряжки своего костюма и респиратора лунным светом и прикосновением. Чанмин, осторожно убирающий готовую карту в его сумку с нежным вздохом. У Джуёна сводит живот, когда корабль отрывается от пусковой платформы, и он взмывает в облака.

☾

На прохождение маршрута испытательного полёта у него уходит двадцать минут, и каждая секунда наполнена удивлением. Под его правым крылом небесные киты, ныряющие в море облаков и выныривающие из него, срезая слои и открывая мир внизу, медленно начинающий подниматься с наступлением дня. Вдалеке гавань Поселения 4 уступает место океану, большая часть Луны почти достаточно близко, чтобы коснуться её во время её медленного спуска за горизонт. Хребты, долины и равнины перекатываются по земле, и ландшафт кажется почти рукотворным. Невероятно велик соблазн убрать руки со штурвала, открыть кабину безо всякой причины и провести пальцами по ткани неба. Что-то вроде крика, рыдания, может быть, смеха, клокочет в горле Джуёна, и он запрокидывает голову назад, наблюдая, как звезды становятся багрово-пурпурными, когда солнце восходит над горами на краю его зрения. Это то, что Чанмин видел каждое утро, летя на его остров, покидая его перед закатом? Остров. Почти скрытый туманом позади него, трубы и пропеллеры сверкают бронзой и медом. Навигатор, высеченный в панели управления, пищит, и уже почти пора повернуть назад, вернуться. Может быть, чтобы подготовиться к последнему полёту в ближайшие дни, вперёд и вверх к звёздам. Он оставляет одну руку на штурвале и тянется к сумке. Выуживает карту Чанмина осторожными пальцами и прижимает её к стеклу окна кабины, пытаясь найти дорогу домой. И работа Чанмина так же прекрасна, как он помнит, все линии чистые и штриховка тщательная, его почерк отчётливо виден на деталях каждого клочка суши. Джуён держит одну руку на штурвале, поворачивает корабль по изящной дуге обратно к острову, и не отрывает взгляд от маленького ракетного корабля, который Чанмин нарисовал в тот день, парящего в небесах с мягкими изгибами и краями на крыльях, в следе пара, который он оставил позади. Уходящего от парящей мастерской, сделанной из уголя и заботы, пусковой платформы и крошечного коттеджа. Он полностью входит в поворот, и карта отрывается от окна, ложится на колени Джуёна, а его рука возвращается к панели управления, готовясь к посадке. И ничто, ничто не могло подготовить его к этому. Ни расчёты и измерения неровным, косым почерком, ни вечера, проведённые сгорбленным над своим верстаком, подгоняя детали и шестерёнки под форму. Ни часы на солнце, строя корабль деталь за деталью, ни механический звук крыльев Чанмина каждый раз, когда он приземлялся на пусковой платформе с призраком ветра в конечностях. Даже пальцы и руки, и тепло лунного света, тянущиеся по его бедрам, его скулам, по спине небесного кита. Потому что карта легла ему на колени лицевой стороной вниз, и вместо мазков угля и грубой бумаги, вместо следов непогоды и износа там… там он. Он. Старые сварочные очки натянуты на волосы, заправлены за уши. Рабочая одежда, потёртые брезентовые штаны и ботинки механика, колени у подбородка на испещрённой звёздами шкуре небесного кита. На верхней щеке пятно машинного масла, а уголки глаз опущены вниз в смехе. Подбородок поднят к небу, к луне вдалеке. Чанмин начертил карту на лицевой стороне, углём и стараниями. А на обороте он запечатлел его на память. В звёздной пыли, в лунном свете, во многих других вещах, которые Джуён даже не может назвать, и что-то в портрете, кажется, готово соскочить со страницы, чтобы вернуть его в ту ночь, нашептать песню сквозь ветер и механический гул корабля. Это он. Он, и Джуён знает, что пора поворачивать назад, толкает штурвал вперёд и направляет корабль вниз, сквозь облака, к отблеску мёда и бронзы вдалеке. Луна опускается за горизонт, и Джуён летит под ней, а не к ней, восход солнца за его спиной, а облака под ним — фуксия, пронизанная золотарником и мандарином. Небесные киты приветствуют день, тихие и мелодичные под свистом ветра, и кровь Джуёна поёт вместе с миром, с красотой, со всеми его частями, которые летали и хотят летать снова. Руки достаточно близко, чтобы прикоснуться, пальцы переплетены, под Луной, а не к ней, и на пусковой платформе его ждёт незнакомец, ноги свисают с края парящего острова. Солнце встаёт из океана облаков, и Джуён приземляется.

☾

Впервые за два года утренняя рутина Джуёна меняется. Он начинает день на рассвете, отбрасывая сбитые простыни, зевая и бросая взгляд на недавно добавленную карту над балконными дверями. Пятнадцать минут растяжки и две порции завтрака спустя он идёт на пусковую платформу с двумя дымящимися тарелками, и Чанмин ждёт его у подножия корабля. Всё ещё в домашней одежде, растрёпанный и сонный, глаза следят за движением солнца над горизонтом. И даже теперь, когда Чанмин стал частью его утр, обедов и вечеров, Джуён не может избавиться от невесомости, которую он приносит, не может постичь бриз под каждым его шагом или лёгкость внутри его костей. Морщины собираются в уголках глаз Чанмина, когда он замечает его приближение, и он видится Джуёну вечерней музыкой, кончиком хвоста лунного света, исчезающим за границами гор. Он садится и мягко улыбается, когда Джуён опускается рядом с ним, берёт тарелку твёрдыми руками, без перчаток. — Доброе утро, Чанмин. Джуён летает.