Спи спокойно

Спи спокойно. Словно не было войны -

все вокруг счастливы, все грехи отпущены.

Спи спокойно. Словно не было войны...

Все вокруг счастливы.

Все грехи

...прощены.

"Я не пойду к нему. Если так сильно неймётся, иди один. Я пас." Бледно накрашенные губы едва касаются края чашки с напитком. Редфилд пытается ещё раз. "Джилл..." Оглушительный стук о поверхность стола кажется слишком громким для бумажного стаканчика. "Не надо. Просто... Не надо. Ты даже не представляешь, что он заставлял меня делать, пока я была под его контролем. Что мне... — судорожный вздох, —...что мне приходилось видеть. Ты не представляешь, Крис. Ты даже при всем желании не сможешь этого сделать." Редфилд не стал тогда спорить. Он и правда не мог представить. И не хотел представлять. Тяжело застонав, он лишь откидывается на спинку стула. Чувствуя каждым своим несчастным позвонком, какой дискомфорт причиняет отвратительно-выпуклая деревяшка опоры. Придорожный кафетерий действительно был не самым удобным местом для задушевных бесед. Крис безынтересно гоняет туда-сюда трубочку в собственном напитке: "Думаешь, он всегда был таким..." "Поехавшим? — фыркает Джилл, — Чудовищем? Грёбаным психопатом безо всяких тормозов? Не знаю, Крис. И знать не хочу." Она сгребает в кучу пустые стаканчики из-под кофе и энергетиков. Уже у самого выхода - перед тем, как толкнуть дверь в дневную прохладу, она оборачивается. "Но я знаю то, что Вескеру всегда было наплевать на всех, кроме себя. Не притворяйся, будто это не так." Он никогда не полюбил бы тебя так же, как ты его. Джилл смотрит ему прямо в лицо: устало и безнадёжно. Пытаясь достучаться, но и без того прекрасно понимая, что это бесполезно. Можешь сколько угодно воображать американскую мечту с таким человеком - но не обманывай себя. Покачав головой - как ему кажется, с невысказанным сожалением - она уходит, на удивление мягко прикрыв за собой дверь. Крис остаётся в одиночестве. ...когда он добирается наконец до кладбища, солнце практически застыло над верхушками массивных деревьев. —Капитан. Обращение вырывается машинально, само собой - хоть последний раз Кристофер произносил это слово пятнадцать лет назад. Разглядывая постамент с надгробием у дальнего входа, он думает, что мертвец перед ним потерял право так называться примерно тогда же, когда объявился на пороге их общей резиденции. С хладнокровным, расчётливым блеском в глазах, которого все равно не было видно под непроницаемо-тёмными линзами. Может быть, думает Крис, это была просто попытка запомнить его тем человеком, который носил когда-то это звание; до притворства, лжи и испепеляющей своей ненавистью злобы. До предательства. Как бы он хотел, чтобы всё происшедшее за пятнадцать лет было сном. Как хотел, чтобы можно было проснуться, сощуриться от ярких лучей солнца и притянуть человека рядом поближе. Подползти и уткнуться носом в чужой затылок, игнорируя рычание - недовольное от того, что его величество посмели разбудить ради такой ерунды. Чтобы ладони, такие жёсткие и шершавые от армейских мозолей, вжали его в поверхность дивана ещё хоть раз. Прикрыв в изнеможении глаза, Кристофер думает, что отдал бы все на свете, только чтобы еще раз ощутить на себе жесты чужого влечения. Сколько в тех жестах было правды? Он хочет взглянуть ещё раз в голубые глаза. Хочет выколоть вертикально-змеиный зрачок и раздавить проклятое семя раздора меж пальцев. Хочет ударить, впечатать надменным лицом в пол и зарыться пальцами в волосы, чересчур нежные и ломкие для такого несгибаемого внешне человека. Он хочет услышать хотя бы отзвук того, кто приходил к нему вечерами после дежурства и не брезговал составить компанию за дешёвой сигаретой. Тихое, мурлычущее шипение Альберта. Его капитана. Его личного объекта восхищения. Того, кого он любил. Любил ли он его на самом деле? Или лишь оболочку того, кем он никогда не являлся? Напряжённый, Кристофер хмурится. Смог бы он испытать к нему те же чувства, будь Вескер чуть неосмотрительней во время своего пребывания в S.T.A.R.S?.. Рваный выдох. Редфилд чувствует, как что-то пронзительно-острое вот-вот проткнёт его грудную клетку.

Шаг. Вдох. Выдох. Шаг.

О чём болит моя душа?

Смог бы он почувствовать исходящую от него опасность, если бы был хоть немного внимательнее?.. Из горла вырывается хриплый вздох. Засунув ни капли не дрожащие руки в карманы пальто, он усаживается поудобней на корточки. Колени затекают, но многолетняя военная выдержка берёт своё. Редфилд придвигается ближе. И собирается с духом, чтобы рассказать обо всём, что происходило за последние полгода. —Альберт. Рад тебя навестить. Извини, что так долго... Когда эта проклятая жижа размывает дороги, тут обычно бывает не до посетителей. Сам понимаешь. Джейк - он, кхм... — Крис отчего-то смущённо откашливается. Будто сам факт того, что он болтает с надгробием, сам по себе был ничуть не странным, —...он тоже заходит сюда иногда. Вместе с Шерри. Они недавно обручились, можешь себе представить? Губы против воли трогает улыбка, едва он вспоминает счастливые лица, с которыми ему была сообщена эта новость. Опомнившись, Кристофер морщит нос в гримасе; он становится слишком сентиментален из-за возраста. Будто в извечном скепсисе, могила отвечает ему низковатым гудением. Крис спешит прояснить ситуацию: —Шерри - это, ну... Дочь Биркина. Твоего приятеля из "Umbrella". Если вдруг ты не помнишь. Хотя вряд ли, конечно, у тебя всегда была прекрасная память... Лучше всех наших из команды, — горькая усмешка; он быстро берёт себя в руки, — Но мало ли. Подумал, тебе захочется узнать. Мне говорили, вы были довольно близки. Насколько... Кхм... Это вообще возможно. По правде говоря, Редфилд вовсе не уверен, что взаимоотношения между двумя самыми выдающимися учёными корпорации можно назвать близостью. Он не очень-то разбирается в тонкостях взаимодействий не самых стандартных для общества элементов... Он слышал о Уильяме Биркине множество противоречивых вещей - от откровенного садизма до фанатичной преданности своему делу; подходящая компания для такого, как Вескер. Кристофер усмехается: он бы не удивился, узнав, что тем и впрямь не составило труда найти общий язык - хоть и отнюдь не был убеждён, что хотя бы половина из этих слухов является правдой. Так что спустя минуту он решает сменить тему. —Тут довольно неплохо. Знаю, тебе никогда не нравилось солнце, но здесь оно даже приятное. Приглушенное, я думаю?.. — Кристофер задумчиво хмурит лоб, прежде чем с посветлевшем лицом похлопать по прибору возле надгробия, — Джейк даже принёс магнитофон из командировки в Австрии, когда я упомянул, что тебя привлекала вся эта дрянь из семидесятых. Усмехнувшись, он проводит ладонью по катушечной плёнке, неведомо каким образом сохранившейся в аппарате. Паузы между фразами всё больше. А ком в горле - всё толще. —Знаешь, а ведь он меня чуть не прикончил. Когда узнал, что я тебя убил. Подумав, он добавляет серьёзно: —Уж не знаю, каким ты был бы ему отцом - но сыном тебе он был бы хорошим. А потом, совсем тихо: —Думаю, он тебя любит. Несмотря на всё. И я не могу его за это винить. Последняя фраза так и повисает неозвученной, и Крис роняет голову на скрещенные руки. "Зачем, Вескер... Зачем надо было превращаться в одержимого психа? Неужели оно того стоило?.." Он не произносит ничего из этого вслух, потому что знает, что всё равно это всё бесполезно. На этот - и на любой другой - вопрос ему не ответят. Горло сжимает в тисках, прежде чем попытаться удержать подступившее к самому краю сердце. Крис делает глубокий вдох и выпрямляет спину.

Ты - Бог?

Как бы не так. Мой друг. Мой враг.

О, Кристофер полагает, что может вообразить, как развивались события изначально. Он знал о том, что творилось в стенах особняка задолго до того, как компания взялась реформировать систему. С тех самых пор, как BSAA решила прижать террористов по-крупному, а он на правах капитана утащил в личное пользование бóльшую часть данных. Oн читал и перечитывал файлы "Umbrella" столько раз, сколько хватило кофе в полуночном киоске мотеля - в попытке понять, в какой именно момент всё пошло не так. Уставившись бесцветно-тусклым взглядом на кромку потёртых оттисков в имени на камне, Редфилд глотает в горле едкую тошноту. Ему кажется, он может хотя бы представить. Ведь он смотрел записи с видеонаблюдения - даже сорокалетней давности, они по-прежнему вызывали лишь гадкое, стыдливое отвращение. Обо всём остальном догадаться нетрудно. —Хватит рыдать. Немедленно. Светловолосый мальчик сжимает крепко-крепко кулаки. Ледяной голос звучит откуда-то с небес как гром среди затянутого тучей неба, и под этим приказом горло само сжимает в тисках бессилия. Светловолосый мальчик с трудом сдерживает всхлипы. На лице - жирные капли. Тёплые, будто только что снятый с плиты бульон; потом он практически забыл, как ощущается на лице эта влага. Но тогда - в свои пять лет - это чувство было ещё знакомо. Не то чтобы впоследствии он по нему скучал, впрочем. —Любые вспышки нейропсихических процессов, бесполезные для общего структурно-функционального развития, следует подавлять. Корчанье рож не поможет тебе добиться желаемого. Прекрати сейчас же. Несмотря на хладнокровное свое презрение, доктор не прикасается к нему даже на полпальца. Отрешенный от всего мальчик не делает попыток пойти на физический контакт. Для него это так же дико, как опущенная в кипяток черепная коробка; даже более дико. Плавленый в кипятке череп не вызывал такого недоумения. Мальчику говорят: чтобы стать сильнее, надо вытравить из себя то, что делает людей слабыми. Мальчику говорят: сила есть то единственное, за что стоит цепляться в этой жизни. Мальчику говорят ещё очень-очень многое. Чего мальчику не говорят - так это то, что побочных эффектов от такой силы куда больше, чем пользы. Но этот факт маленький мальчик поймет потом сам. Много, много позже. Шмыгнув незаметно носом, он поднимает вдруг ясные, голубые глаза. Такие, какие бывают лишь у детей. У них - и у покойников, застывшими навсегда стекляшками уставившихся на Небеса. У взрослых такие глаза тоже бывают. Мальчик думает, что у взрослых людей с такими глазами бывает обыкновенно такая же ясная, безупречно пустая душа, как в стеклянных аквариумах с мёртвыми рыбами. У сэра Спенсера тоже была пронзительно-синяя радужная оболочка. Поэтому голубоглазый мальчик знает, о чем говорит. На него ни разу не поднимали руку, но голубоглазый мальчик всё равно уверен, что лучше бы его избивали часами подряд. Избивали сильно, едко, до кровавой рвоты перед глазами за каждую его ошибку - взамен ледяного, неприязненного равнодушия. Тогда, когда он позволял себе быть недовольным, обиженным, расстроенным или бурно подскакивающим от восторга. Потому что мальчик помнит разочарование в глазах взрослых людей каждый раз, как на его лице появлялись какие угодно эмоции. Потому что мальчик помнит чувство неполноценности, которое возникало каждый раз при этих разочарованных взглядах. И как оно же парадоксально заставляло хотеть стать сильнее. —Сядь. Здесь не хватает целых семи строчек классификации механизмов в азотосодержащей органике. Господин Спенсер желает лично засвидетельствовать прогресс "Project W". Голос постепенно удаляется, и в раскрытые руки ему передаётся тетрадь с задачами. Губы непроизвольно дергаются; не в плаксивом, но упрямо-злом выражении. Усилием воли он стирает со своего лица всякое напоминание о минутной слабости. Заменяя кривой, еле заметной усмешкой. Маленькому мальчику очень нравится жестокий смех. Нравится заходиться в саркастическом припадке, наблюдая, как корчит лица людей вокруг от подобного глумления. Истинную прелесть насмешек он познал в самом раннем возрасте - тогда же, когда понял, что может вытворять с их помощью что угодно... И никто ему ничего за это не сможет сделать. Ощущение власти всегда немножечко грело и без того ледяную душу. Хотя нет - один раз его всё же ударили. Не за смех. За недостаточно аккуратно выполненную лабораторную работу, вспоминает мальчик. Не ударили даже, нет; пнули как собаку - не столько больно, сколько обидно. Тогда его посетило лёгкое желание скорчиться на полу в позорной позе эмбриона, но он оборвал на корню и это. Это означало бы предать себя. А себя мальчик не предавал никогда. Других - сколько угодно. Но только не себя. Аккуратно причёсанный мальчик почти хочет, чтобы его снова ударили, но как человека. Это хотя бы не было так обидно. Он не показал тогда эту обиду, к собственной гордости - ведь это было бы попросту недостойно. Глотающий слёзы мальчик ещё не знает, что много-много позже вырвет этим людям сердца из пустых грудных клеток. Всё равно ими не пользуются по назначению. Много-много позже мальчик поймет, что не испытывать никакой душевной боли лучше, чем мучаться каждый день бессмысленными тревогами; как жаль, что вместе с этим он потеряет способность понять тревоги хоть кого-либо. Но это маленький мальчик поймёт лишь спустя десятилетия. Когда будет уже поздно. —Не вздумай устраивать представлений перед мистером Спенсером, номер семь. Эмоции вредят статистически достоверному анализу. Так ты никогда не научишься здраво оценивать собственные способности. Маленький мальчик не помнит, с какого момента ему стали это твердить, как мантру. Помнит только, что так было всегда с того самого момента, как его уволокли откуда-то с веранды и привели в особняк. Глубоко-глубоко внутри мальчик знает, что он особенный. И что когда-нибудь он будет героем, которому суждено изменить судьбу человечества. И когда это произойдёт, он будет готов - ...и он станет к тому времени сильнее. Потому что только сильные имеют право на существование. Мальчик равнодушно таращит свой ярко-синий взгляд куда-то за спину учёным в белых халатах. Ему кажется, он вполне на пути к тому, чтобы испытывать минимум эмоциональных реакций. От этого осознания в груди не откликается ничего. Крис вздрагивает. Вспоминает восковое безразличие на лице капитана. Даже тогда, когда, казалось, улыбнулся бы даже самый стойкий из циников - на черные линзы Вескера не падала даже тень от общего счастья. Он не уверен, что хочет его понимать. Не уверен, что хочет разбивать вдребезги идеальные представления о чудовище из детских кошмаров об эту жалкую, мерзотную пародию на воспитание.

Мы выдумаем, что виноват не я, и виноват не ты...

Но мы не сможем обмануть себя.

Неужели оно того стоило?.. — усталая мысль. В очередной раз, изъеденная молью и забытая, она пылится в периферии мозга, как старая шуба на свалке - но Редфилд никак не может об этом не думать. Ему почти кажется горьковатым привкус желчи на языке. Если поднапрячься, можно услышать шипящий шёпот, змеёй заползавший в самые недра полусгнившего мозга. Отголоски эха по-прежнему чудятся сквозь стрекотание ветра. А может быть, это просто шелест деревьев на кладбище. Безмерной силе может противостоять только бóльшая сила. Ты сильнее меня, Кристофер? Насмешливый взгляд свысока. Я так не думаю. Крис задерживает на секунду дыханье. Кажется, ещё мгновение, и могила внизу разверзнет землю, пропорет слои рыхлой почвы, вызывая из прогорклой своей пасти ничем-не-убиваемого монстра. Который вырвется, завоет и посмотрит дикими животными зрачками ему прямо в душу. Редфилду очень хочется надеяться, что на этот раз подонок останется под землёй навсегда. Если нет - он всегда готов загнать его туда ещё раз. Прикрыв веки, Крис глубоко вдыхает затхлый могильный воздух. "Ты так ничего и не понял?" Крис смотрит. Альберт сверкает в его сторону острозубой ухмылкой, не делая попыток даже сконцентрировать на нём взгляд. Но Крис... Крис по-прежнему смотрит. "С каждым днём люди на шаг ближе к собственному уничтожению", — говорит Вескер. Шаг вперёд. "Я всего лишь хочу помочь этой планете", — уверяет Вескер. Тело корчит в мутировавшем припадке, прежде чем вернуться в исходное (человеческое) состояние. Организм успешно подавляет атаку "Уробороса". Пока. "Войны. Теракты. Кровопролитие. Всего этого можно избежать - с новой цивилизацией у руля," — рычит Вескер. Бледные ладони с паутиной вен абсолютно пусты. Ему не нужно доставать оружие, чтобы свернуть шею голыми руками. "Я не уничтожаю мир! Я его спасаю!", — срывается на крик Вескер. Кратковременное помутнение рассудка вновь сменяет хладнокровное спокойствие. "Я помогу этим людям, Крис", — равнодушно бросает Вескер. Крис не впечатлён. Нисколько. Крис не впечатлён, потому что знает его так, как не знал бы никто другой за десять лет взаимной ненависти. "Тебе плевать на людей, Альберт. Тебе есть дело только до себя." Спокойный, уверенный взгляд серой радужки прямо в змеино-кошачьи зрачки. "Никакой ты не Падший Бог. Потому что никогда им не был." Это правда, Крис нисколько не желает его оскорбить. С пресловутым богом его бывшего капитана роднило, разве что, такое же больное чувство юмора. Все остальное - фальшь. Всего лишь копирка искусственно выращенного продукта; пародия на человеческую оболочку, которую когда-то заставили поверить в собственную исключительность - Кристофер не говорит ничего из этого вслух, но уверен, что его поняли. Вескер ведь был не идиотом. Такие люди не бывают идиотами. И он прекрасно знал, кем он является на самом деле. Только вряд ли когда-нибудь смог это по-настоящему принять. Крис глядит равнодушно на могилу пред собой. Он вспоминает губы. Ледяные подушечки пальцев. Холодный взгляд, прожигавший насквозь душу до самого основания. Просто поразительно, насколько такие люди глубоко могут проникнуть в недра чужой души, не имея при этом своей собственной. Могло ли все сложиться иначе?.. Ветер колышет остатки полусожженных солнцем цветов у мемориала. Крису очень не хотелось это признавать... но отрицать очевидное никогда не было по-настоящему хорошей стратегией; Вескер действительно был талантливым учёным - и не менее талантливым капитаном. Да что уж там - за всю свою жизнь Крис так и не смог найти человека хоть на каплю с таким же выдающимся интеллектом, какой был у Вескера. Подумать только, сколько нового он смог бы привнести в науку - если бы только выбрал другой путь. Верил ли он, что действительно помогает людям? Кристофер не знает. Может быть, какая-то крохотная (наивная) часть него все же хотела думать, что его бывшим капитаном двигали лучшие побуждения. Максимально извращённые и вывернутые кровавым швом наизнанку - но всё же лучшие. Хотя кого он обманывает, усмехается себе под нос Редфилд. Только самого себя. Точно так же, как себя обманывал и сам Вескер. Порок хуже любого из предательств, лживо брошенных подачек и притворства во славу собственного эгоцентризма; не то чтобы Крису нравилось что-то из этого. На самом деле, он люто это всё дело ненавидел... Во многом потому, что всё это великолепие прекрасно сочетал в себе при жизни их несравненный капитан, предоставивший их с Джилл на блюдечке своим ненасытным амбициям. И от этого становилось ещё обидней, - горькая гримаса. Однако было все же кое-что, на чьём фоне меркли даже самые отвратительные, самые мерзкие преступления. Худшим из камней преткновения по-настоящему талантливых людей был и является самообман. В собственной исключительности. В непогрешимости. В праве быть Богом. Крис вздыхает. Вескер на своём жизненном пути споткнулся о тот же самый камень. И этот же камень его и убил. И убьёт еще очень и очень многих, кому не посчастливится в поисках своего места под солнцем опалить крылья о свет ярчайшей из звёзд. Солнце на самом верху небесного диска практически подобралось к зениту. По-странному безразличный, Редфилд смотрит на потускневшие от времени буквы. Кладёт руку на надгробие: если поднапрячься, можно представить вместо ледяного камня жестковатые пальцы, которыми капитан утешал его в их общие моменты близости. Которые хранили, ласкали и пробегали по чувствительным косточкам, вызывая дикий, восторженный экстаз - и желание повторять одно-единственное имя до скончания веков. Так, чтобы лишь один человек мог по-настоящему обладать правом причитающейся ему жизни. По спине волнами сходит дрожь; фантазия оказывается чересчур яркой. Потому что пальцы у Вескера всегда были такими же холодными, как и камень его собственного надгробия.

Моё сердце меня простит,

и я оставлю любовь позади.

Но... Я буду по земле грустить,

и в этой грусти я буду один. А ты -

—Спи спокойно. Крис поднимается, разминая затёкшие колени, и в последний раз проводит рукой по надгробному камню. Ветер свистит, разносит крупицы рогоза по безликим рядам усыпальниц. Обтачивая своими ледяными порывами щебни у подножия стен, вырывая без жалости листья - и стирая из истории последние упоминания о ком-то, кто когда-то давно был для него всем. Солнце медленно идёт к закату.