Тепло ли тебе, девица?

      Стучали и тряслись тележки и чемоданы, взмывали неспокойные голоса, свистели поезда, монотонно бубнил голос из громкоговорителя, сталкивались случайно руки и ноги — на перроне было так людно и шумно, что Антону и самому невольно стало тревожно.       Он как раз дошел до середины платформы, торопливо взглянул на часы — вроде бы даже еще есть время, — и дальше двинулся медленнее. Все равно поезд будет только минут через десять.       Он встал у края платформы; лениво прошелся туда-сюда, приподнялся-опустился на носках, запрокинул голову и уставился в стекло — или пластик? — крыши вокзала. Сплошная пыль, желтоватая в лучах майского солнца, странно приглушающая синеву неба — грязь, сколько же лет и слоев грязи.       Он поежился и опустил голову, смотря под ноги. От резкого движения все закружилось — пришлось неловко отступить от края платформы от греха подальше. Сквозь рельсы пробивалась трава, и Антон в который раз задумался, что бы делал в первую очередь, упади он вниз.       Поезд наконец показался вдали; Антон прикрыл глаза и считал секунды, пока состав не доехал до перрона. Вышло двадцать. Потом он вздохнул, поудобнее перехватил рюкзак, дожидаясь, пока двери электрички раскроются и выпустят дачников, сутулых бабушек, парней и девушек с наушниками на голове, глядящих невидящими глазами.        В электричке было жарко, почти душно; Антон отыскал свободное место у окна и устало откинулся назад. Он и сам не знал, с чего вдруг чувствовал себя измотанным с самого утра — то ли просто день был такой, то ли пора было пропить курс витаминов, но мозг упрямо отказывался работать в полную силу и все порывался снова заснуть.       Из окна падал солнечный свет и ровными полосами ложился на желтые сидения. Поезд лениво тронулся с места; утекали прочь блики и солнечные зайчики; уплыло вдаль здание вокзала, потянулись мимо странные, несуразные привокзальные домики, замелькали серые столбы, извечно исписанный неразборчивыми рисунками бетонный забор, гаражи, многоэтажная застройка, деревья, кусты, овраги… Антон задремал, прислонив руку к щеке.

***

      — Проверка билетов! Молодой человек, — его разбудил голос проводницы.       Антон приоткрыл один глаз.       — Билет, пожалуйста, — требовательно повторила женщина в черной и наверняка ужасно душной форме.       — Се-сейчас, девушка, — подавив зевок, он принялся сквозь остатки дремы рыться в кармане и наконец вытащил билет.       Проводница пробежалась глазами по бумажке, щелкнула своей контролерской штуковиной и поплыла дальше по светящемуся майским солнцем вагону. Антон, потирая глаза, сонно думал, что могла бы и оставить в покое спящего человека.       За окном мелькала зелень, унылые окраинные многоэтажки уже давно сменили старенькие одноэтажные дома — где из дерева, где — покрытые сайдингом. Полуспящим мозгом Антон пытался сообразить, что за деревню проезжает поезд, но сообразить получалось только худо-бедно. Зато как только он отчаялся выудить что-либо из памяти, по вагону пронеслось звучное: «Поезд прибывает на станцию…», — и Антону ничего не оставалось, кроме как вскочить с места, путаясь в ногах, подхватить рюкзак, рывком раздвинуть внутренние двери вагона и вывалиться на потрескавшийся серый перрон.       В лицо ему дунул свежий ветер — хотя стояла только середина мая, воздух был уже совсем летний. Пахло железной дорогой и весенней листвой. Он хорошенько потянулся, так, что мышцы еле ощутимо заныли, оправил рукава рубашки, оглянулся по сторонам и неторопливо стал спускаться по ступенькам платформы.       Куда ему податься, он, в общем-то, не очень понимал, потому что прошлым вечером, внезапно устав от однообразных дней в пропахшей старостью квартире, открыл карту и наобум ткнул в первый попавшийся населенный пункт. Фотографии выглядели многообещающе, билеты на утреннюю электричку достать было несложно — так и решил поехать.       И вот теперь стоял посреди незнакомой улицы — внезапно смутившись своей приезжести. Вокруг цвела сирень, и между ее веток, тяжело склонившихся над землей, деловито порхали и переговаривались воробьи. Вправо и влево тянулись ряды деревенских домиков — серое, почерневшее кое-где от старости дерево крыш грелось на солнце. У ближайшей калитки на лавочке сидела старушка и, опершись на трость, смотрела, как туда-сюда снуют пестрые куры. Антон решил двинуться куда глаза глядят — а там уже как пойдет. Достал только мобильный, прежде чем идти — стало интересно, что здесь со связью.       Связь была, а вот с интернетом дела обстояли не очень. Антон пожал плечами: смутно помнил, что где-то не так уж далеко от станции, если судить по карте, должно было быть озеро, к которому хотел дойти, а так — и без телефона можно обойтись. Даже интереснее.       Он повернул направо и пошел вдоль улицы, название которой никак не мог разобрать на старых, выцветших синих табличках, которые висели на воротах по обе стороны дороги. Дома, крепко сколоченные, где-то стояли в окружении ухоженных, пестрых грядок, а где-то совсем скрывались за буйством разросшихся деревьев, и неясно было, живет ли кто-то за этой мешаниной зелени, света и тени.       Ставни на окнах были выкрашены во все цвета, которые только можно было вообразить — Антону нравилось разглядывать резные узоры, чаще незамысловатые, но кое-где и такие, которые хотелось сфотографировать и сохранить себе на память. У него на самом деле был с собой фотоаппарат — но было как-то неловко наводить объектив на окна, за которыми висели аккуратные белые занавески и наверняка кто-то сидел и смотрел вот так же внимательно на самого Антона.       Он опустил глаза на землю. Неровный старый асфальт закончился пару минут назад, и дорога теперь стала похрустывать под ногами мелкими цветными камушками. Погода стояла сухая, и земля под подошвами ощущалась плотной и приятно неровной — одно удовольствие после городской плитки.       За очередным поворотом улица сузилась и незаметно как-то пошла в самую настоящую гору — солнце начинало уже припекать, и Антон подумал, что неплохо было бы искупаться в озере, если он на него все-таки набредет — так ведь и взмокнуть недолго.       То, что он увидел на вершине горки, когда, запыхавшись и вспотев, поднялся наверх и оперся о ствол одиноко стоящей там березы, невольно заставило его выдохнуть.       Внизу открывалась долина — деревня, оказалось, почти со всех сторон была окружена холмами и горушками — долина, залитая солнцем; казалось, можно было разглядеть каждый из сотен домиков внизу, каждое деревце, каждую человеческую фигурку; улицы, неровные, вились и пересекались на маленькой площади ближе к центру; вдали виднелась церковь, и ее золотой купол нестерпимо ярко сверкал на солнце. Озера видно не было, но зато через левый край деревни тянулась речка, и по ее глади бродили блестящие солнечные блики. По мосту над рекой туда-сюда на велосипедах катались дети — а может, и кто постарше, с высоты было не разглядеть деталей.       На горе дул ветер, и Антон постоял еще пару минут, вдыхая свежесть. Тут и там снизу от домов вился дым, прозрачный и совсем белый в солнечном свете — пахло детством и теплом. Он достал фотоаппарат и сделал пару снимков, не особенно вглядываясь в результат на экране — невозможно было оторваться от вида наяву.       Он принялся спускаться вниз; про озеро, если оно ему, конечно, не приснилось, можно было спросить у кого-нибудь позже — Антона интересовала теперь церковь, которая стояла в отдалении.       Спускаясь и глядя на избы вокруг, он в который раз задумался, каково жить на склоне горы — как обстоят дела с ветром и прочими вещами.       По эту сторону горы деревня словно бы стала живее: тут и там бегали нервные куры и сердитые петухи, проскальзывали мимо пугливые кошки, крепкие деды возились по хозяйству во дворах. Несколько раз мимо Антона на велосипедах проезжали деревенские мальчишки — воровато оглядываясь на высокого дяденьку, одетого не по-деревенски, кричали что-то друг другу и круто заворачивали в проулки.       Минут через двадцать Антон вышел на небольшую площадь, которую видел с горы; видимо, это был центр деревни, потому что со всех сторон сюда приходили улочки, а по обе стороны от дороги стояло два или три магазина — все разные. Из любопытства — да и время шло к обеду — он решил зайти в какой-нибудь один.       Он открыл высокую деревянную дверь и вошел. В лицо пахнуло молоком и чем-то еще — непонятным запахом, какой бывает в старых домах. Доски ступеней гладко блестели под ногами.       В помещении, где был устроен магазин, скопилась небольшая очередь: бабушка со своим личным пакетом, девочка с мелочью в руке, высокий мужчина с копной непослушных волос на голове. Последний стоял у самого прилавка и неловко согнулся, отсчитывая деньги. Продавщица, белокурая немолодая женщина в красном фартуке, считала вместе с ним — губы ее шевелились в такт звону монет по столу.       Что-то было неловкое, чуть смешное в том, как ходили локти мужчины, который согнулся над прилавком: Антону бы осмотреться, заметить грязный магазинный пол, очень странно подобранный ряд овощей и фруктов, забавно упакованные конфеты и печенье на полках, банки и бутылки, каких в городе не встретишь, да хотя бы непривычные цены, в конце-то концов — но он отчего-то, встав чуть боком у порога, застыл и наблюдал, как мужчина нескладно перебирает мелкие монеты в своих длинных ладонях.       — Двадцать пять… Двадцать девять… Тридцать два! Все, спасибо, — улыбнулась продавщица и сгребла мелочь в ладонь.       — И вам спасибо, Екатерина Владимировна, — раздалось в ответ, и мужчина повернулся и пружинисто, словно слегка танцующе, пошел к двери, кивнув уважительно старушке в очереди.       Выходя за порог, он рассеянно окинул Антона взглядом — и вдруг подмигнул ему, неожиданно и странно озорно. Антон успел только заметить тонкие морщинки в уголках глаз — ужасно синих глаз — и дверь за мужчиной захлопнулась.       Пришлось опомниться и наконец оглядеться.       Окинув взглядом полки и витрину, Антон заключил, что лучше всего будет где-нибудь развести костер — не может быть, чтобы здешние так не делали! — и пожарить сосисок.       Из полумрака магазина под яркое солнце он вышел с полным рюкзаком: купил сыр, пару бутылок воды, сосиски и кетчуп. Отправляться с таким набором в церковь было чуть боязно — не испортилось бы ничего на жаре, — но делать нечего.       Отыскать церковь было несложно: большое здание с белыми стенами чуть возвышалось над домами, потому что стояло на склоне очередной горушки. Вела к нему неплохая деревянная лестница, которая поднималась от главной, видимо, улицы — Антон решил, что она главная, из-за ее ширины; за церковью и ее двором зеленел сосновый лес. Не то чтобы он был верующим или вообще хоть сколько-нибудь религиозным — просто ему нравилась церковная атмосфера покоя.       Лестничные перила были совсем свежие — белая древесина чуть отдавала желтизной и неподатливо скользила под рукой: Антон успел заработать пару мелких заноз к тому моменту, как поднялся наверх.       Площадка перед церковью была аккуратно выложена плиткой; по обе стороны от входа стояли горшки с цветами. Антон обернулся на вновь оставшуюся внизу деревню, вдохнул воздуха побольше, мечтательно запрокинул голову…       Небо уставилось на него всей своей синевой, и ему вдруг подумалось, что у того мужчины из очереди взгляд словно впитал эту синюю майскую небесную благодать. И с чего это ему было подмигивать… Да еще так… зазывно, что ли.       Антон покосился на церковь, усмехнулся — грешно, грешно — повернулся и подошел к дверям. Дернул за ручку — а она не поддалась. Толкнул дверь внутрь — безрезультатно.       — Домечтался, — буркнул он себе под нос, зачем-то стуча в дверь. — Вот тебе и кара Господня.       Дверь открываться решительно не хотела, и он застыл напротив нее в секундном замешательстве. За его спиной вдруг послышались шаги, а потом женский голос произнес:       — Молодой человек! Вам чего нужно-то?       Антон вздрогнул и повернулся. Перед ним стояла монашка — черные одежды спускались до земли, лицо было покрыто морщинами, любопытные глаза сощурились под седыми бровями.       — Такой детина, а не знает, что церковь у нас только по воскресеньям работает, — продолжала она.       Антон хлопнул себя ладонью по лбу.       — Извините, я… это… не местный.       — Да я уж вижу, что не местный! Местные в церковь так не рвутся. Чуть дверь не выломал, поди, здоровый какой. Случилось у тебя чего? Батюшки сегодня нет.       — Да я… Так, просто посмотреть хотел.       — Ну, Бог с тобой, — она улыбнулась. — Может, подсказать тебе чего, раз не местный?       Антон на мгновение задумался, а потом улыбнулся: вспомнил.       — Слушайте, я на карте видел, у вас вроде какое-то озеро тут есть.       Монашка чуть нахмурилась.       — Ну есть, да, вот так по тропинке пойдешь, — она показала влево, на лес за церковью, — как раз с горы спустишься и на него выйдешь. Ты только не купайся там.       Антон приподнял брови:       — А чего так?       — А место нехорошее, нечистое. Даром что под церковью нашей стоит.       — Ла-адно, разберемся, — он поправил лямки рюкзака. — Ну я пошел. Спасибо вам!       Монашка перекрестила его и присела на лавочку у церкви. Заходя в лес, Антон думал, как, наверное, ей жарко в облачении.       Среди сосен было так спокойно и тихо, что за те полчаса, пока он брел по утоптанной тропинке, которая вилась между деревьями, пнями и кучками иголок, в голове не появилось ни одной беспокойной мысли. Тропинка и правда вела вниз с горы — петляя и огибая крутые места, она вышла из леса на открытое место.       Антон увидел наконец свое озеро. Маленькое, явно не очень глубокое, среди крутых каменистых берегов оно холодно блестело на солнце. Вокруг, несмотря на хорошую погоду, никого не было. Антон решил, что оно и к лучшему, и отправился за ветками и иголками для костра. Палочку для жарки сосисок он нашел в ближайших зарослях — обстругать ее было несложно, потому что нож он возил с собой в рюкзаке везде, куда бы ни отправлялся. Это был отцовский подарок.       Антон развел костер — нашел на берегу свежее костровище, так что даже не пришлось расчищать место. Поджарил свой нехитрый обед: порезал сыр и наколол ломтики вместе с сосисками на заготовленные веточки. Пока готовил все это, хлопнул себя по лбу: хлеб-то забыл.       Обедал он, оставив вещи у костра и спустившись вниз, к самой кромке воды. С берега свисали ивовые ветви и касались озерной глади — Антон невольно залюбовался тем, как солнце, пробившись сквозь плотные ряды сосен, золотило длинные, изогнутые, серебристо-зеленые листья. Он смотрел, как блики играют на воде, как расходятся круги, когда ветер заставляет ветки нагнуться ниже и окунуться в воду, как падают изредка листья и ложатся в голубизну и прозрачность озера, и ему самому захотелось окунуться в эту чистоту и незамутненность, смыть с себя дневной пот и городскую пыль. В сказки про нехорошие места он не верил — да и был ли смысл полагаться на слова случайно встреченного у церкви человека?       Антон поднялся обратно, переоделся в плавки, присмотрелся, где лучше зайти, и ступил в озеро.       Вода была холодная, почти ледяная — конечно, она еще не прогрелась, — и он невольно поежился. Дно оказалось каменное, но ему не было страшно наступить на что-нибудь острое — все же слишком хорошо было после жары оказаться в прохладе.       Он поплыл, и плечи окатило холодом, и руки заскользили в прозрачной воде вперед-назад — они теперь казались совсем бледными, под стать серым камням берега, которые отливали синевой. Антон перевернулся на спину и в который раз за сегодня взглянул на небо, чуть прищурившись от яркости; сердце мерно стучало, вода монотонно плескалась кругом, и он тихо и невесомо застыл посреди озерной глади, далекий от шума и суеты, забытый в лесу, покоящийся на воде, как те ивовые листья, которые он рассматривал еще минут двадцать назад.       Когда он выбрался на берег, солнце было еще высоко — но становилось понятно, что скоро настанет пора идти обратно. Он накинул на себя одежду, теперь приятно теплую после воды, обхватил руками колени и уставился, отдыхая, на лужицы, которые пробивались тут и там между камнями.       Он запустил ладонь в воду и зачерпнул полную пригоршню камешков. Черные, голубоватые, серые, рыжие, беловатые, с прожилками и блестинками, они перекатывались в его руке и приятно шершавились. В тепле они быстро сохли, и он окунал их в воду, чтобы вернуть им цвет и блеск. Антон поймал себя на том, что, перебирая гальку, вспоминает мелочь в руке незнакомца. Какие большие ладони у него были, и как мягко, почти нежно, держали они монеты… А интересно, этот мужчина — местный? Выглядел так ухоженно… Хотя с продавщицей попрощался по имени-отчеству. И голос такой… приятный. Бархатный… как если бы тебя по голове гладили…

***

      Где-то резко и громко вскрикнула птица, и Антон широко распахнул глаза. Камни посыпались у него из ладони, когда он вскочил. Вокруг были сумерки, и ему пришлось напрячь мозг, чтобы вспомнить, что вообще он делает посреди леса на берегу какого-то озера.       — Еба-ать! — вырвалось у него протяжное. — Электричка!       Покупая с утра билет, он опрометчиво не уточнил расписание поездов, идущих обратно в город — а теперь остался без интернета в лесу, и непонятно было, поймает ли он вообще какую-нибудь электричку, если выберется сейчас обратно.       — Ладно, — почему-то ему стало жутко в этих сумерках у озера, захотелось говорить вслух, — разберемся в деревне.       Он покидал вещи в рюкзак, посмотрел, потух ли костер, и широкими, нервными шагами двинулся обратно по тропинке. В темноте сосны казались мрачными, и их темно-синие тени давили на него со всех сторон, пока он не выбрался к церкви. Ее белые стены теперь стали голубыми и почти светились в темноте.       По деревянным ступеням вниз он почти сбежал, спотыкаясь и чуть не упав один раз у самого конца лестницы — к счастью, внизу были фонари, и глядеть под ноги стало проще.       Он добежал до площади, поймал какого-то мужчину — тот испугался, когда Антон вылетел из ниоткуда и навис над ним с высоты своего роста.       — Скажите, пожалуйста, вы не знаете... — он запыхался, — вы не знаете, через сколько последняя электричка до города?       Мужчина призадумался, а потом спросил:       — Сейчас скажу… А сколько времени?       Антон глянул на экран телефона:       — Девять.       — Бегите тогда, что ж вы стоите, через полчаса последняя!       Антон неразборчиво поблагодарил его и кинулся вверх по улице. На гору он поднялся, не оборачиваясь, и вниз сбежал так быстро, что камни разлетались из-под ног. Собаки лаяли на него, казалось, со всех дворов и изо всех углов. На бегу он успел заметить, как уютно горели желтым окна домов.       Он бежал, пока внезапно не стал узнавать проплывающие мимо дома — оставалось совсем чуть-чуть до станции, и он решил пройтись пешком, потому что сил не осталось совсем. Сирень пахла сильнее дневного; ее аромат дурманил, и уезжать совсем не хотелось.       Вдруг Антон услышал, как где-то совсем близко застучал по железной дороге поезд. С ужасом — дыхание еще не успело восстановиться после бега — он осознал, что это последняя, самая последняя электричка. Из оставшихся сил он вздохнул поглубже и вновь побежал.       Последний поворот он миновал, когда поезд открывал двери — надо было только взбежать на перрон и заскочить внутрь, а там будь что будет. Задыхаясь, он пробежал последние метры, которые оставались от улицы, задел плечом куст сирени, запрыгнул на вторую ступеньку лестницы сразу, занес ногу, чтобы ступить дальше — и споткнулся. Свалившись с лестницы и вскрикнув от неожиданности и боли, он услышал, как захлопнулись двери электрички.       А потом поезд уехал. И он остался один в деревне, в которой его никто не ждал и никто не знал.       От растерянности он так и остался сидеть на земле; потом приподнял штанину, взглянул на ушибленную ногу — на коже красовалась россыпь ранок. Ругаясь то ли на себя, то ли на ушедшую электричку, то ли вообще на весь свет, Антон поднялся и предпринял еще одну попытку вскарабкаться по лестнице.       На сей раз это ему удалось. Он огляделся по сторонам и увидел скамейку под навесом.       Сев туда, он обессиленно думал, что теперь делать — ходить по домам ему не хотелось, шоссе он тоже не видел; самым безопасным казалось дождаться первую утреннюю электричку.       — Ночуем здесь, Антоша, — сказал он себе, чувствуя, что последние силы на этот день потратил, пока бежал до станции.       Становилось холодно. На колени он поставил рюкзак и обхватил его руками, сверху положив голову. Вокруг было тихо. Даже собаки замолкли.       Так и заснул — уже не в первый раз за этот день.

***

      — Эй.       Антон недовольно поморщился. Хоть однажды можно ему поспать до конца, как нормальному человеку?       — Эй! Живой?       Он что-то промычал — что-то, что должно было значить «оставьте меня в покое». Просыпаться не хотелось совершенно.       — Ну хоть живой. Просыпаемся, давай, — голос звучал мягко; говорили тихо, почти шепотом, и Антон ухмыльнулся сквозь остатки сна.       — Ну давай, давай, просыпайся, так и околеть можно, — голос зазвучал тверже.       На плечи ему вдруг опустилось что-то тяжелое, и Антон сообразил, что это были чьи-то руки, только когда его мягко, но ощутимо затрясли.       — Да что вы себе… — вырвалось у него возмущенное, и он распахнул наконец глаза.       Потом он распахнул их еще шире, потому что в ответ на него смотрела пара обеспокоенных синих глаз. Мужчина из очереди.       Антон издал непонятный звук — то ли хмыкнул, то ли подавился — и покосился на свое правое плечо, на котором покоилась рука мужчины.       Мужчина руку убрал.       — Тепло ли тебе, девица? — сказал он и чуть смущенно улыбнулся. — Проснулся наконец. Я иду, думаю: так и замерзнуть насмерть недолго. Хорошо хоть, не пьяный вроде.       В уголке губ у него образовалась морщинка, а на щеке — ямочка, и Антон, кажется, перестал дышать.       — Имя помнишь свое?       — Д-да... — тут он и правда почувствовал, что ужасно замерз. — М-меня зовут А… Антон. Ш-ш…       Мужчина непонимающе нахмурился.       — Ш-ш… Шастун! — выговорил наконец Антон. — Я… я на оз-зеро пошел, а оно… нехорошее, в общем, и я ис-искупался, а п-потом к-как вылез, с-слабость на-навалилась… Я с-сел, ну… Н-на берег, к-как эта, на… на картине… Аленушка, в-вот… А эл-лектричка… уехала. И… и вот, — ему захотелось провалиться под землю: видимо, от холода он совсем перестал соображать, и изо рта лился какой-то бред.       Мужчина хмыкнул, взял у него с коленей рюкзак и сказал:       — Вот что, Аленушка… Пойдем-ка ко мне греться, а там сообразим, что с тобой делать.       Антон покорно встал — ноги совсем плохо слушались — и поплелся за мужчиной. Тело занемело; он чувствовал, что упади он сейчас — рассыплется, как сосульки, которые по весне падают вниз с крыши и разбиваются об асфальт.       — Сегодня заморозки сильные ударили, по новостям передавали, — рассказывал мужчина, придерживая Антона за руку, пока они спускались по лестнице. — Я обычно гуляю тут перед сном, зачем-то зашел вот на станцию постоять покурить… А тут — ты, лежишь храпишь. Рановато еще на свежем воздухе спать.       У Антона не было сил отвечать. Он перебирал ногами и слушал чужой голос, теплый и такой спокойный — и правда бархатный.       — А озеро — никакое не нехорошее, это карьер старый. Тебя, видно, сначала солнцем припекло, потом холодом ударило по сосудам — ты и задремал. А ты ничего, молодец, сам идешь. Значит, вовремя я успел. Надо же так — замерзнуть в мае! Ничего совсем криминального, конечно, с тобой не случилось бы, наверное, но…       Антон хотел улыбнуться, может, даже рассмеяться, но вдруг почувствовал, что страшно устал, что проваливается куда-то в сон, в тишину, на самое дно усталости.       — А, — слабо вырвалось у него, и последнее, что он увидел, падая, были звезды — яркие-яркие звезды в майском небе.

***

      Очнулся он в тепле.       Взгляд его уперся в потолок, в светлые доски с неровными краями и древесными прожилками. Было уже, наверное, утро или около того — где-то приглушенно вещал телевизор.       Тикали часы, что-то гудело — Антон чувствовал себя маленьким-маленьким в наполняющей дом жизни. Он приподнялся в кровати, попутно обнаружив, что кто-то укрыл его сразу двумя одеялами. Голова гудела, но от ночной дрожи и ощущения, что кости сейчас промерзнут насквозь, не осталось и следа.       Кровать стояла у стены маленькой комнаты. Напротив в потолок упирался огромный советский шкаф, блестевший от лака. За стеклянными дверцами Антон разглядел книжки, которые видел в последний раз в детстве, и кучу всяких мелочей: открытки, рисунки, вязаные салфетки; справа от книжных полок хрустально просвечивали посудные. На досках пола лежал ковер в багрово-зелено-белых тонах.       Антон осторожно встал — кровать скрипнула. В углу комнаты стояла большая белая печь. Это она гудела, подумал Антон; он вышел в коридор, идя на звук телевизора.       Голос ведущего звучал из-за неплотно затворенной двери. Антон подошел поближе и глянул в щелку.        Это оказалась кухня; странно, что печь была в другой комнате, подумал он — и тут же заметил газовую плиту, которая притулилась у окна. Над ней висели старые шкафчики, а у другой стены стоял маленький холодильник. Посреди кухни — стол, напротив — телевизор; за столом сидел мужчина и пил чай, уставившись в прогноз погоды.       Антон невольно облизал губы, наблюдая, как мужчина подносит ко рту чашку — дурацкую белую чашку с розочками — и как подрагивают его ресницы, пока он смотрит телевизор. В голове всплыло: «Тепло ли тебе?..» — и тут же в ответ: «Жарко».       Антон неловко оперся о дверь, и она скрипнула, приоткрывшись сильнее.       Мужчина обернулся.       — Очнулся наконец. Зря я тебя похвалил вчера, — он улыбнулся, и сердце Антона ушло куда-то в пятки. — Чай будешь?       — Спасибо, буду, — сказал Антон и сел на свободный стул. — А вы кто?       Мужчина сначала недоуменно нахмурился, а потом понял —рассмеялся, блеснули белые зубы — и хлопнул себя по бедрам:       — Странный я какой! Не представился. Я Арсений, — он протянул руку, — Попов.       Антон пожал теплую руку и снова залюбовался длинными пальцами. Мужчина смотрел ему прямо в глаза, и он никак не мог выпустить его ладонь из своей — такая мягкая и приятная она была. Рукопожатие затянулось.       Наконец они разомкнули руки и взгляды, и Арсений выключил телевизор и принялся наливать чай в еще одну дурацкую кружку — эта была красная в белую крапинку. Антон смотрел, как от чая пошел прозрачный пар, и вспоминал свое ночное приключение.       — Странно, что я так вырубился, — сказал он.       Арсений повернулся к нему, протянул кружку:       — По-моему, ничего странного. У тебя вон какие синяки под глазами. Переутомление — жестокая штука.       — Да какое переутомление… — Антон дернул головой.       А потом задумался: он и правда чересчур много брал на себя в последнее время, соглашаясь на тонну проектной работы и пытаясь хотя бы так приглушить ноющую в сердце боль. Конечно, это длилось не первый год, он мог бы уже привыкнуть; но странным образом в последнее время все становилось хуже и хуже. Этот его побег в неизвестную деревню в одно прекрасное утро — первый выходной за долгое время. Ничего удивительного, что его усталость проступала вовне. Он вздохнул.       Арсений понимающе хмыкнул, как будто прочитал мысли, и достал из холодильника пакетик с баранками. Антон чуть приподнял брови, не понимая, кто вообще такое хранит в холодильнике, и взял одну.       — Спасибо. И за вчера спасибо, — он неловко улыбнулся. — Не знаю, что бы я без вас делал.       Арсений отмахнулся:       — Поехал бы первым поездом в грузовом отсеке. Давай на ты.       Он снова отвернулся, чтобы долить себе чаю, и продолжил:       — А подморозило знатно. Я с утра выходил в магазин, так там иней был на траве. Какие-никакие, а все-таки горы, понимаешь, — он смешно развел руками.       Повисло молчание. Арсений подошел к окну, отодвинул белые кружевные занавески — Антон смотрел, как его фигуру очерчивает уличный свет.       — А вы… ты давно здесь живешь? — спросил он.       — Ну, года два будет, — Антону показалось, что лицо Арсения на мгновение погрустнело. — Но дом бабушкин, и в целом я тут живу не постоянно из-за работы. А ты, выходит, из города?       — Да… Но я там недавно. Раньше с родителями жил в другом городе, поменьше.       — Путешественники мы, выходит, — слышно было, что Арсений хмыкнул.       Он отодвинул стул и снова сел за стол.       — Как ты себя чувствуешь, Антон?       Антон хотел сказать, что лучше не бывает, но вдруг чихнул — а потом еще и еще.       — Понятно все с тобой. Пей чай, а то остынет. Домой торопишься?       Домой Антон не торопился по одной простой причине: его там никто не ждал. Работа тоже пока что была закончена — заказчик перечислил деньги за проект вчера утром.       Он послушно отхлебнул из кружки пару глотков, и по телу разлилось тепло.       — Может, тебе помочь чем-нибудь по дому? — Он чувствовал себя и слишком уютно, и слишком неловко за то, что вот так вторгся в чужое пространство. — Я вроде с руками. Ну… и заплатить могу.       Арсений рассмеялся, снова показав белые зубы. Антон заметил в уголках его глаз те же морщинки, которые проступили, когда тот подмигнул ему, выходя из магазина.       — Хочешь меня отблагодарить за чудесное спасение — расскажи о себе. Хобби у меня такое — собираю истории от всех подряд.       — А потом?       — А потом… езжу по мелким городам и ставлю все эти рассказы в разных театрах. Но ты не пугайся, все с полного согласия рассказчика. И вообще, у тебя, может, история неинтересная.       Антон покачал головой — все это было странновато. Но рассказывать о себе Арсению, который сидел напротив него с какой-то непрекращающейся улыбкой на лице, он почему-то был совсем не против.       И он начал: рассказал про город, в котором родился и вырос, про родителей, про школу, друзей, универ, первую, вторую работу… Выходило и правда уныло и серо-обыденно. Самая обычная жизнь самого обычного человека.       — Это все хорошо, — сказал Арсений, дослушав его. — А переутомление откуда?       Антон посмотрел на него поверх почти допитой уже кружки чая. Эту историю ему рассказывать было бы тяжело… А с другой стороны, он так никому и не говорил об этом. И что там говорить — пару предложений? И с Арсением они, скорее всего, расстанутся уже через пару часов. Он как случайный попутчик в поезде. Антон глубоко вздохнул.       — Ладно… Обещаешь только не смеяться надо мной?       Арсений кивнул, и он начал:       — В общем… Пару лет назад я познакомился с парнем… по интернету. Его Женя звали.       Он смотрел в стол, но услышал, что Арсений как будто затаил дыхание.       — Мы никогда с ним не виделись, даже фотографий не отправляли друг другу, представляешь, — он пошевелил плечами. — Как-то и без этого обходились. Но он мне был лучший друг. Мы болтали, общались о том, о сем, и я и сам не заметил, как мы с ним стали не разлей вода. Я не мог и дня прожить без него, но ничего такого в этом не видел. А потом… — он набрал воздуха побольше. — Я как-то говорил с одной подругой после универа, и она меня спросила, не влюбился ли я часом в этого своего Женю. И это прозвучало так презрительно, знаешь… Я вроде и не ребенок уже был, но мне вдруг стало страшно. Я в школе влюблялся только в девочек — а тут вдруг осознал, что и правда, походу, у меня что-то большее, чем дружба, да еще и с парнем. Понял, что если родители узнают, то мне конец — я же еще с ними тогда жил. И вообще все это было так… отвратительно. Не мог понять, как меня так угораздило. Думал, я не такой. Думал, Женя не такой и пошлет меня, если я когда-нибудь ему признаюсь. Не принимал я себя, короче, долго расписывать, — Антон ненадолго замолк.       — А потом? — очень тихо спросил Арсений.       — А потом... Я его кинул, получается, — к горлу подступил комок. — Сам дурак. Написал что-то идиотское и стер переписку. А его и не было нигде, кроме того сайта, он закрытая личность, все дела. Я заходил потом, когда с башкой разобрался, но он удалил профиль — не знаю, может, новый создал, но под другим именем… И он бы меня не нашел, если бы захотел: мама замуж вышла во второй раз, пришлось фамилию сменить.       Он помолчал.       — Это все звучит так… равнодушно как-то, как будто не со мной. Защитная реакция, наверное. Я потом только осознал, что все со мной в порядке, книжки почитал, на форумах полазил. Не знаю, зачем я был такой дурак и раньше этого не сделал. Я виню себя очень… и скучаю по нему ужасно. Может, если бы только я тогда написал как есть…       — И ты пошел пахать как лошадь? — спросил Арсений.       — Получается, так, — ответил Антон. В груди у него было опустошенно. — Не могу себе этого всего простить до сих пор.       — Нежная натура какая, — голос Арсения почему-то зазвучал сдавленно, и Антон поднял на него глаза.       В синих глазах стояли слезы, и от этого он показался Антону еще красивее прежнего, совсем нездешним.       — Ты чего, Арсений? Не настолько грустно же.       — Ты мне скажи… Что бы ты сделал, если бы узнал, что этот твой Женя сидел на форумах под чужим именем, чтобы шифроваться, а на самом деле его зовут Арсений Попов и он тоже без некоего Антона не мог и в конце концов уехал от всего подальше жить в захудалую деревню под предлогом, что будет за домом смотреть?       — Ну я… Это… Я даже не думал как-то… — Антон по инерции заговорил, а потом широко распахнул глаза. — Чего?!       Арсений выдохнул, а потом посмотрел прямо ему в глаза и произнес:       — Антон. Это я — Женя. Не знаю, как так вышло.       — Нет, ну это уже слишком. Я понимаю, ты мне помог, я тебе должен, но смеяться-то надо мной зачем. Когда там следующая электричка? Скажи, и я пойду. Деньги сейчас достану, у меня наличка должна быть, — Антон почувствовал, как в нем закипает внезапная злость.       — Антон, ты не понял.       — Да что тут понимать? Ясно, у вас тут развлечений мало в вашей деревне, совсем с ума посходили. Или что, это я брежу после вчера? Нет уж, спасибо за помощь.       Он вскочил из-за стола, опрокинув кружку, добежал до комнаты, схватил рюкзак, который очень кстати оказался у кровати, вылетел в коридор, нашел свою обувь…       — Антон, ты не понимаешь. Ты мне нужён.       Антон застыл. Так говорил только Женя, это же он сам его научил, они вечно над этим смеялись — это он помнил до сих пор. Он медленно повернулся, не веря, не зная, что будет, зажмурившись от страха.       — И ты мне, — выдохнул он.       

(через девять месяцев в семье Новосельцевых было уже три мальчика, бла-бла-бла)