Мы никогда не станем друг для друга никем

— Это… Ну… Варка сказал, это опасное задание. — Почему тогда на него не отправят рыцарей? Тебе не предлагали помощников? — Я предпочитаю работать без лишней обузы. А насчет рыцарей — это уж ваши заморочки. То фатуи нам якобы партнеры, то Эрох об этом ни слуху, ни духу. — Эрох… — Кэйа скрипит зубами. — Еще немного, и мы с Джинн накопаем на него достаточно для пожизненного отстранения от должности. — Мне и самой слишком скучно сидеть в церкви. Розария отводит сигарету в сторону, поглядывая на Кэйю с любопытством. Он все еще морщится от запаха дыма. И забавно закашлялся в тот раз, когда она предлагала покурить. Розария не привыкла сыпать откровениями и не делает этого и сейчас, хотя иногда по взгляду рыцаря кажется, будто он понимает, что было скрыто за словами. «Мне и самой хочется приносить пользу. Быть чем-то большим, чем подобранным из жалости опасным ребенком. И за Варку я убью». Кэйа размышляет пару минут. — Хочешь, я пойду с тобой? Варка даже не узнает. — Я уже говорила, что мне не нужны обузы. Тем более дети. — Мне уже девятнадцать! — он закатывает глаза, залпом отпивая вино. Иногда Кэйа смотрит на неё странно. Иногда во взгляде того, кого Розария решила для себя считать едва оперившимся мальчишкой, дорвавшимся до вина без запретов, проступает что-то пугающее, взрослое, отчужденное. И вспоминается, как от нее самой отсаживались на церковных уроках из-за «жутких глаз». Кэйа, впрочем, взгляд не думает отводить, особенно когда пьян. — Тебя не найти раньше заката. Ночами пропадаешь архонты ведают где, а когда я прихожу утром, сёстры удручённо говорят, что ты спишь, снова пропуская молитву. — Рыцарям настолько нечем заняться, что ты шляешься здесь по утрам? — Я почти уверен, что кое-кто бы также сказал, — Кэйа, совсем поддавшись вину, ведет пальцами по ее коротким волосам и задумчиво смотрит в лицо. — И глаза красные. Ты ведь крио. Почему они, скажем, не голубые? Розария лишь закатывает глаза. Что на это можно отвечать? Разве что предложить ему для симметрии второй шрам. Никто не увидит голубые глаза, если он станет закрывать повязкой оба. — Хотя вот такого… — взгляд сползает ниже и задерживается на груди, — у Дилюка точно нет. Приходится поднимать острым когтем стилета его подбородок, чтобы напомнить, что её лицо в другом месте. — Проваливай уже отсюда. В следующий раз не пущу, если решишь так напиваться. «Прекрати сравнивать меня с этим обиженным на что-то богачом, который ранил твое сердце. Очевидно ведь, что между нами ничего общего. Но приходи еще». — Хах, в таверне десяток приятелей только и ждёт, чтобы я с ними выпил, стервочка. «Но здесь мне не нужно притворяться так сильно, поэтому приду». И почему ей кажется, что она тоже слышит этот невысказанный ответ? Наверное, и сама перебрала с вином. Привычка держать лезвия под ногтями осталась из прошлой жизни. Из нее же — умение обращаться с остро заточенными дротиками и копьём, совсем не свойственными монахиням предметами обихода. Верно, в церкви ее снова будут искать на рассвете, а до рассвета вернуться она не успеет. Нудные лекции сестры Виктории уже жужжат в ушах, и Розария отмахивается от них мысленно, словно от надоедливых мух. Но вслед в памяти всплывает разочарованное лицо Варки. «Сестры снова на тебя жалуются. Если ты хочешь начать новую жизнь в Мондштадте, следует научиться соблюдать правила». И она рассказывает ему по секрету, что может приносить пользу городу по-другому, тем, в чем она действительно хороша. Варка будто проверяет ее на прочность. Миссиями, слишком грязными для безупречной сверкающей репутации рыцарей, и уж точно чересчур тяжелыми для одной юной девушки. В письме снова приказ: «При возникновении опасности немедленно отступать». Розария снова решает идти до конца. Лагерь фатуи. Тех самых, с которыми налаживают дипломатические отношения вроде бы, но сейчас приказ однозначный: устранить. Холод окутывает, пробирается под кожу, промораживает кости. Но он неизменно кажется союзником, а не врагом. Как и темнота, разбавленная лишь тусклым лунным светом и выглядящим совсем чужеродным здесь пламенем костра в лагере. Холод. Темнота. Одиночество. Идеальное сочетание для неё. Быстрая, внезапная атака, всполошившиеся фатуи и точные удары кинжалом в нескольких зазевавшихся солдат. Пронзившая бок боль, ранение, тяжелое, неприятное. Их слишком много, у нее не было шанса одолеть всех, но хотя бы несколько точно полегли. Розария скрывается, пользуясь помощью темноты. Умирать у нее никогда не было желания. Дорога до Мондштадта почти стирается из памяти. Только рассветные лучи уже застилают небо, когда на горизонте показываются городские стены. Опять пропустила утреннюю молитву. Сестра Виктория зажимает руками рот и что-то причитает, видя ее на пороге, очевидно, перепачканную в крови. Это последнее, что Розария помнит перед тем как отключиться. Жизнь кажется однообразной, словно льющийся сквозь пальцы песок. Орден, небольшая квартира, в которую Кэйа съехал окончательно после нескольких месяцев на винокурне, таверна по вечерам, иногда встречи в соборе. Ему всё сильнее нравится ощущение забытья от вина. А еще приходится учиться тому, что он и так всегда умел неосознанно: носить маски, делать их еще изощреннее, оттачивать. Талантливый рыцарь и надежный друг, которым гордится весь Ордо Фавониус. Ему даже пророчат вскоре пустующую должность капитана кавалерии, не зная, что он сам, может быть, предпочел бы подчиняться прежнему. И письма, письма, на которые еще пока ни разу не пришел ответ, но знакомый сокол прилетает, чтобы их забрать. Это отвратительное ощущение, будто пишешь в пустоту. А может, Дилюк и вовсе все сжигает, не читая. И тревога, постоянно тисками сковывающая сердце. Когда она становится особенно невыносимой, Кэйа покупает вино и идет в собор. Чтобы забыться ненадолго и еще раз посмотреть в красные глаза. Это очень глупо: Кэйа ведь прекрасно понимает, что они совершенно не похожи. Варка отводит его в сторону, сообщая координаты, и выдает под командование отряд. Он уверен, что Розария жива, но в глазах видно волнение. Кэйа выступает ранним утром, и достаточно скоро рыцари натыкаются на значительно поредевший лагерь. Он с удовлетворением раз за разом прокручивает в голове что-то вроде «Не такая уж я обуза, верно?», чтобы сказать при встрече. Но Розарии не обнаруживается ни в лагере, ни в окрестностях. Тревога подступает к горлу, странная, тянущая, и прямо сейчас, кажется, она даже сильнее, чем перманентная тревога за того, чей пиро глаз бога лежит возле его постели. Это странно: после отъезда Дилюка он считал, что нет ни сил, ни надобности подпускать кого-то к себе слишком близко. Тиски вокруг сердца преследуют до самого города, до собора, куда Кэйа врывается первым делом, и разжимаются, лишь когда ему указывают на медицинскую палату. Свет из небольшого окна загораживает чья-то спина. Розария щурится, ощущая ломоту и сковывающие движения перевязки. На краю её кровати силуэт, который, приглядевшись, удается узнать. — Архонты, за какие грехи я вижу тебя даже здесь? Кэйа поднимает голову, встряхиваясь. Интересно, сколько он здесь просидел. — Я уже записал в список дел на сегодня упрекнуть тебя в излишней самоуверенности. Страх как не люблю оставлять дела незавершёнными. Он подтягивается и перебирается на пол, усаживается возле изголовья. В палате нет стульев, может быть, здесь нельзя находиться посетителям. — Как ты? Серьезные раны? — Жить буду… — Розария пробует сесть, ощущая ломоту во всем теле. — Варка за тебя переживал. «И я тоже», — остается невысказанным, но отчего-то греет сердце. Кэйа достает бутылку и вертит ее в руке, отставляя после в сторону. — Сестры сказали, что алкоголь тебе пока что категорически запрещен, — он опирается локтями на ее закрытые рясой колени и заглядывает в глаза, словно расстроенный щенок. — Вот и стоило так упрямиться? Теперь нам даже не выпить. Может, попросить принести виноградный сок? Розария морщится, усмехаясь. — Отвратительно. — Абсолютно согласен. Кэйа криво ухмыляется, задумав что-то, и бутылку у его ног окутывает лёд, расползается узорами на стекле и заключает в плотный панцирь. — Оставим за окном. Растает как раз, когда ты поправишься. И постарайся быстрее — пить без тебя слишком скучно. Розария смотрит на лужицу стекающих на пол с куска льда капель. — Иногда ты такой идиот. «Спасибо».