Пурпур в кроваво-золотых тонах

      Права была матушка, когда кидалась в него всполохами ядовитой ци и кричала, срывая горло. Потому что Цзинь Цзысюань правда безмозглый кретин и последний идиот, да к тому же, как выяснилось, вполне сын своего отца. Потому что влюбиться в трио-Цзян мог только он. Причем оглушительно так, с треском и почестями. Еще во времена своего неловкого обучения в Гусу, Цзысюань осторожно засматривается на обманчиво хрупкие кисти Вэй Усяня, строго стянутые наручами; еще в Гусу выпускает свой странный для альфы густой аромат пионов, не стыдясь причудливой сладости, лишь бы грозовой Цзян Ваньинь кинул на него хоть и презрительный, но взгляд. И именно в Гусу он от испуга и смущения кричит на очаровательно невинную, словно бы сияющую добродетелью Цзян Яньли. (За что ее братья с услужливыми улыбками разбивают ему не только нос).       Помолвка срывается до обидного глупо. Цзинь Цзысюань тянет отца за рукав, как маленький ребенок, и испуганным шепотом просит не принимать поспешных решений. (И когда это он вдруг стал говорить словами матери?) Но отец отмахивается от него, как назойливого насекомого, расчетливо сверкая лисьими глазами из-за кромки веера. В отличие от сына и супруги он ценности в данном браке то ли действительно не видит, то ли попросту не хочет разглядеть, беспокоясь лишь о красоте внешней и успешных связей, которые им вполне мог бы предложить Цишань Вэнь.       Но Цзинь Цзысюань-то не этого просит! Великие Боги! Да он даже припрятал в своих ученических покоях несколько любопытных подарков, которые, как он предполагает, вполне могли бы понравится всем трем омегам Юньмэна. У него был такой прекрасный шанс расположить их к себе, напроситься по старым традициям в ухаживаниях сразу ко всем, а он!.. Придурь безрукая, погань дурная и все прочие яркие эпитеты, которыми обозвала его разгневанная матушка. И вместо головы у него кукушкино гнездо — большое, но пустое! Никаких зачатков разума!       Он прекрасно понимает, что заслужил, однако на отца все равно глядит голодным волком. При всей своей изворотливости и отстраненной вежливости тот мог бы хоть как-нибудь счастью несчастного отпрыска (все еще спасибо, мама!) и подсобить. Ведь…       Как можно было не застыть, глядя на речную нимфу, что прижимала к груди букет сочных соцветий лотосов, с мягкой улыбкой журя шаловливых братьев? Как можно было не искать в строго поджатых губах и хмуром взгляде тень улыбки? Как можно было не замечать среди громкого смеха толику светлой грусти, когда она была так очевидна?.. Цзинь Цзысюань теряется. Тонет в своих ширящихся день ото дня чувствах, не зная, куда себя деть от искушающих грез об объятиях с каждым из этих омег.       В конце концов он тайком прокрадывается к заветному ледяному озеру высоко в горах, куда редко забредают приезжие ученики, лишь бы хотя бы одним глазком взглянуть на манящие ступни, аккуратные лодыжки и разлеты ключиц, выглядывающих в распахнувшихся воротах ханьфу. Стыдливо краснеет и мнется, как омега на выданье, а взгляда тем не менее, от вопиюще прекрасной картины отвести не может. Дух захватывает так, что в груди нестерпимо болит.       Цзинь Цзысюань понимает, что все это неправильно, бесстыдно, мерзко, но… Но в следующее мгновение Цзян Ваньинь на каверзу своего брата разражается таким оглушительным боевым хохотом, что альфа чувствует, как у него дрожат ноги и опасно теплеет в паху. Цзян Ваньинь яркий, порывистый и гордый. А оттого его лихо запрокинутая голова, растрепавшийся от забав строгий пучок приводят в пьянящий восторг. Вэй Усянь через жалкое мгновение притирается к нему ближе и, (господи, хоть кто-нибудь, пожалейте слабое сердце этого заклинателя!) это выглядит столь жарко и порочно, что Цзинь Цзысюань с трудом справляется с собой и своими желаниями.       Одежды у Вэй Усяня летние, тонкие, какие не носят в промозглых горах. А оттого ткань, легкая и воздушная, так провокационно льнет к его стройному телу, подчеркивая изящество талии и узких бедер. Капли воды игриво скользят по его обнаженной шее, и Цзинь Цзысюань снова отдергивает себя, сглотнув набежавшую слюну. Он может держать себя в руках! Он не порочное, грязное животное, которое…       …Цзян Яньли, не стесняясь задравшихся к самым плечам широких рукавов, собирает свои длинные, шелковистые волосы в неряшливый пучок и улыбается братьям с насмешливой игривостью. Небольшая упругая грудь вздымается чаще после подвижных Юньмэнских игр в воде, мокрые юбки льнут к изящным ногам, обрисовывая ладный силуэт. Цзинь Цзысюань жадно разглядывает ее, облизывая потрескавшиеся от ветра губы, скользит по омежьему стану еще разок взглядом и замирает, когда замечает вызывающе торчащие сквозь нижний халат соски.       — А-цзе, иди сюда, — весело зовет Вэй Усянь, протягивая руку, и Цзян Яньли без ложной скромности прижимается к братьям. Идеально вписывается в общую картину, встает недостающим паззлом, притираясь так естественно и близко, что альфу окончательно ведет.       В паху давно горит, требуя к себе внимания, и Цзинь Цзысюань, порочный, мелочный человек, подается губительной страсти. Только и успевает набросить на одежду заглушающий талисман, прежде чем скользнуть ладонью к поясу, а затем и к вязкам штанов. Он сжимает себя жестко, двигает рукой отчаянно и яростно, толкается бедрами в крепко сжатый кулак, когда затекает запястье, однако ни на мгновения не отрывается от семьи Цзян.       Омеги между собой мягко мурлыкают, сокровенно трутся друг о друга запаховыми железами, помечая как своих. Цзян Ваньинь первым хватает Вэй Усяня за руку, не сдержав нетерпеливого стона. Грубовато стягивает с запястья кожаный наруч, а затем прижимается к полоске кожи устами, собирая вязкую сладость языком и играючи надавливая на суматошно бьющуюся жилку. Вэй Усянь слабеет слишком откровенно, чтобы Цзинь Цзысюань мог что-то подобное пропустить.       Его под спину неожиданно крепкой хваткой поддерживает Цзян Яньли, не давая осесть в ледяной источник по плечи. Омега глядит на сестру осоловевшим взглядом, губы его заманчиво приоткрыты, блестят от того, как часто он смачивает их языком. Должно быть, альфа не единственный, кто эту маленькую, но такую примечательную деталь замечает.       Цзян Яньли подается к нему навстречу с брачным урчанием. Сцеловывает жалобно-просящий стон напористо, но бережно. Сжимает Вэй Усяня крепче, а затем сплетается пальцами — длинными и изящными — свободной руки с узловатыми пальцами Цзян Ваньиня.       Вэй Усянь в ласке теряется, слишком непривыкший, зажатый и будто бы стеснительный. Кто бы мог подумать, что из трио Юньмэна именно бойкий разбойник с лукавыми серыми глазами и шальной улыбкой окажется самым невинным. Цзян Ваньинь шепчет ему на ухо какие-то приятные нежности, судя по тому, как довольно жмурит глаза Вэй Усянь. Цзинь Цзысюань, к сожалению, (а может и счастью) слишком далеко, чтобы расслышать, какие. А потом этот роковой омега с грозным нравом прижимается кончиком острого носа к набухшей, ярко благоухающей запаховой железе на шее, куда ставится метка. Прикусывает с огоньком, но осторожно и трепетно, боясь причинить боль.       Новый стон теряется в сплетении губ двух других омег и словно будит наконец Вэй Усяня от марева растерянности и вязкой дремоты. Тот привычным жестом поглаживает аккуратную грудь Цзян Яньли, потирает большим пальцем сосок, гладит тонкую полоску кожи выше, а затем шаловливо и медленно скользит вниз, задирая тяжелые юбки…       Цзинь Цзысюань до крови прикусывает губу отросшими клыками, давя в себе гортанный рык. Чуть погодя для верности закусывает уже запястье. Движения у него становятся резче и сильнее. Внутри все скручивает в тугие пружины, разливается по жгутам мышц приятным томлением, готовое вот-вот рвануть. Потому что нельзя оставаться равнодушным, когда Цзян Яньли тоненько стонет, как только проворные пальцы Вэй Усяня оказываются у нее между ног. Нельзя не воспылать пылкой страстью, когда Цзян Ваньинь одним рывком стягивает с брата исподнее, обнажая бледную кожу, на которой не так давно истлел загар, а затем оголяется сам, красноречиво прижимаясь к чужой спине. Вэй Усянь покорно прогибается в пояснице, стоит только сильным рукам чуть надавить, а затем омега не выдерживает напора и срывается на приятный крик.       Цзян Ваньинь входит в него одним стремительным толчком. Прижимает бедра к дрожащим от удовольствия ягодицам крепко-крепко, сам жмурится, потому что наверняка цветные пятна перед глазами, совсем как у Цзинь Цзысюаня. А потом начинает двигаться, быстро и сильно, почти вжав Вэй Усяня в Цзян Яньли. Та отрывается от своей увлеченности одним братом и с остервенелой, более развязной страстью целуется с другим через плечо покрикивающего Вэй Усяня.       — Цзе, — рычит внезапно Цзян Ваньинь, немного отстраняясь. И от этого горлового низкого звука с вибрирующими животными нотами у Цзинь Цзысюаня все сводит внутри, как в гон.       — А-Сяню многого не надо… Он уже так сжимается, — сладостным выдохом признается он, и дева Цзян понятливо стекает перед Вэй Усянем на колени. Смыкает алые губы на его крепко стоявшем естестве, видно как расслабляет горло, чтобы не подавиться, пока Цзян Ваньинь раскачивает постепенно обмякающего омегу ей навстречу.       Позже, какая-то десятая часть его незамутненного желанием разума отметит, что Цзян Ваньинь поразительно хорошо знает Вэй Усяня, ведь тот, как и предсказывалось, сбивчивым хриплым голосом, содрогается в руках брата и кончает сестре в рот. Цзян Ваньинь глухо стонет ему в загривок, явно кусая, и за ними с пронзительным вскриком следует Цзян Яньли, вяло вытягивая свою руку из-под одеяний.       (Стоит ли позорно упоминать, что Цзинь Цзысюань спускает себе в кулак мигом раньше и едва не падает на колени, прежде чем удовольствие затопило эффектное трио с головой?)       Альфа должен быть сам себе омерзителен, он понимает. Но смотреть не перестает. Ленивые поцелуи, усталая, но расслабляющая нега, окутывающая омег-любовников, сокровенный шепот и счастливый приглушенный смех… Альфа одержимо мечтает оказаться рядом с ними, разделяя поразительный момент.       Однако уже на следующий день Цзинь Цзысюань клянется себе забыть то, как сливались в чувственном удовольствии их тела. Иначе альфа боится, что сотворит непоправимое. Вэй Усяня, впрочем, вскоре забирает глава Цзян. А дуэт брата и сестры все реже и реже показывается как вместе, так и на занятиях.       …Война наступает внезапно. Накрывает черной волной гнева и боли Пристань Лотоса, проходится огнем и кровью по землям Гусуланьских промозглых гор. Цзинь Цзысюань даже есть не всегда толком успевает и спит рывками между рейдами и частыми собраниями. Каждый день он до кровавых мозолей и выбитых пальцев стискивает меч, прорубает себе дорогу среди Вэней, рыскает в поисках трех пропавших по время падения Юньмэна омег, однако натыкается лишь на пустоту и сочувствующе-понимающие взгляды матери. Он почти ненавидит ее за это. А себя за проклятое малодушие, за косноязычие и былой страх.       Он бы мог быть их законным супругом, не испорти все в тот далекий день…       Самый страшный кошмар стоит у него перед глазами каждую секунду после очередного освобожденного поста. Заплаканные лица омег, растерзанные у кого воронами, а у кого и людьми тела. Воспаленные глаза и отметины на шеях, где должна переливаться метка. Кровавые простыни и жуткие сгустки между их бедер, и тела-тела-тела. Исклеванные вороньем, обгоревшие, зловеще белеющими костями… Им не видно конца и края. Цзинь Цзысюань, помогая лекарю вынести из палатки очередного запуганного омегу с раздутым животом и голодными глазами, малодушно молится, чтобы его возлюбленных убили при осаде. Шалой ли стрелой, мечом, лишь бы не осквернили, лишь бы не сломали, лишь бы не… так.       Иногда ему кажется, что он почти себя уговорил. Что он может двигаться дальше без оскорблений Вэй Усяня, без робких улыбок Цзян Яньли и надменного выражения лица Цзян Ваньиня.       Он не может.       А потому, когда однажды застает их в центре пиршества тьмы, адского изумрудного пламени и рек крови, больше не думает. Хватает в охапку удивленных омег, сжимает, боясь поверить и хоть на мгновение отпустить. Вэй Усянь тоньше и гибче, злее. Улыбка его обратилась пеплом на губах Цзян Ваньиня и осела в руках девы Цзян черным железом пугающего незнакомого артефакта. Цзян Ваньинь дикий и грубый, скалящийся на его неожиданные объятия, походит на альфу даже больше, чем сам Цзинь Цзысюань. Во взгляде Цзян Яньли, прежде лучистом и чистом, царит мятежный хаос, жажда глубинная и темная, как море. Но тем не менее, удивленно зовет его по имени именно эта обманчиво хрупкая воительница.       Цзинь Цзысюань смотрит. Смотрит. Смотрит. И отказывается отходить. Ладонями гладит по очереди им впалые щеки, а затем под гневливый оклик Цзян Ваньиня с отчаянным трепетом прижимается к губам каждого, поощряя и недоуменное слабое шевеление губ в ответ, и задумчивое равнодушие и даже болезненный укус.       — Ого! Вы только посмотрите, — с насмешливой игривостью зовет Вэй Усянь и сверкает своими колдовскими багряными глазами. — И что нам с ним делать?       — …Выходить за меня замуж, — сипло признается Цзинь Цзысюань и не позволяет никому из них вырваться.       Цзян Ваньинь грозится перегрызть ему глотку прямо здесь и сейчас, необузданный и от того еще более желанный. Цзян Яньли замирает настороженно и смотрит цепко. Расчетливый, вдумчивый кукловод, краше которого альфа не мог и придумать. А Вэй Усянь — обворожительный нахал — смеется незнакомо и холодно. Настоящий повелитель мертвых душ, полный ядовитой красоты.       Но ничего… Цзинь Цзысюань уже давно умеет ждать.