Слушай меня

Шаг. Стук. Шаг. Стук. Кавех прикрывает глаза. Ему придется привыкнуть. Им обоим так к многому придется привыкнуть сейчас. Кавех радуется, что стены его дома не пахнут цветами смерти, и он из кожи готов выпрыгнуть, чтобы его любимые люди чувствовали себя лучше. Удобнее. Комфортнее. Насколько возможно. — Как тебе модификация? — спрашивает Кавех мягко, и Аль-Хайтам разворачивается — шаг — стук — шаг. — Неплохо, — сообщает тот, задумавшись. Трет бедро — место, где шов соединяется с металлом. — Чувствую себя устойчивее. Смуглая кожа бедра кажется сильно светлее, когда рядом — темное сочленение металла. Протез стоит хорошо, и выглядит хорошо — Кавех очень старался сделать лучшее из того, что наука придумала на этот момент. Пока что это выглядит так. Аль-Хайтам стоит. Смотрит. У Кавеха вздрагивают руки. — У тебя не получится вечно притворяться, что все в порядке, — сообщает Аль-Хайтам и проводит пальцами по гибкой резинке, которая делает конструкцию еще надежнее. — Я вот не притворяюсь. И жизнь сразу становится проще. — Я хочу притворяться, — отрезает Кавех и закидывает руки на шею Аль-Хайтама, смотрит — глаза в глаза, безуспешно пытаясь найти следы боли. Их нет — Аль-Хайтам в целом никогда не задерживается на старом, о чем еще и свидетельствует маленькая улыбка. Аль-Хайтам улыбается специально, потому что Кавеху так проще — иначе он продолжил бы шутить с ничего не выражающим лицом. — Я жив, я с тобой и мы дома, — говорит Аль-Хайтам вместо всего на свете. — Мне этого достаточно. Кавех утыкается ему в плечо. * * * Им приходится многое осваивать вместе. Начиная с банального — водных процедур, потому что Кавех не уверен сначала в собственном же творении, заканчивая прогулками. Кавех делает несколько сменных оснований для протеза, и шаги Аль-Хайтама теперь одинаково ровные. Пришлось пожертвовать парой идей, чтобы центр тяжести был идеальным, но… Аль-Хайтам все равно падает. Раз за разом. На кухне, неудачно поставив ногу и пугая всех присутствующих. На улице, потому что неудачно подворачивается камень. В их собственной спальне, на руки Кавеху. Кавех не удерживает. У него не такие сильные руки. Он очень старается не расклеиваться при Аль-Хайтаме, потому что это его боль, его переживание и его потеря, а вовсе не Кавеха, но здесь он не в состоянии сдерживаться. Его разбирает на глухие рыдания: медленно, ведь он пытается держаться. Он сдерживает один порыв, другой, закусывая обе щеки, а затем Аль-Хайтам цепляет его за руку — и Кавех опускается рядом с ним на колени, не чувствуя свое тело, и только после этого плачет, стараясь издавать поменьше противных звуков. Ладонь Аль-Хайтама на спине слишком теплая, и Кавех не справляется, как же сильно он не справляется. — Заткнись, — едва различимо говорит он в череде звуков, которые издает, хотя Аль-Хайтам еще ничего не успел сказать. — Заткнись, я сейчас успокоюсь, я… — Ты иногда плачешь там, где не могу плакать я, — замечает Аль-Хайтам мягко — и поднимает ногу, сочленения медленно двигаются. Кавех смотрит на них, как загипнотизированный. — Но я все еще считаю, что отделался меньшим. У меня ничего не болит, и я могу передвигаться. Мы, правда, не проверяли, как это будет работать в постели… — Сдурел? — Кавех пихает его локтем в бок и вытирает нос ладонью, не найдя взглядом платок. — У тебя организм-то выдержит или храбришься? Аль-Хайтам, нагло врущий, что у него ничего не болит, выдает свою фирменную улыбочку, и Кавех пихает его еще раз. Но так правда становится легче. * * * Это происходит спотанно. Поздним вечером после ужина рука Аль-Хайтама с его талии сползает ниже допустимого, и Кавех ахает, когда она сжимается, и — он забывает, конечно, он всегда старается забыть. Он цепляется за шею Аль-Хайтама так же сильно, как и всегда, его спина несколько раз беспощадно целуется с косяками двери, и только когда они за закрытой дверью не сдерживаются и лезут под одежду друг друга — Кавех понимает. Сразу же поднимает неуверенный взгляд — и Аль-Хайтам подцепляет его под подбородок, закрывая губы большим пальцем. — Нам все равно придется учиться, — его дыхание сбилось из-за десятка поцелуев, его зрачки расширены, а силу жажды Кавех может почувствовать хотя бы бедром. — У меня есть причины думать, что ты будешь недостаточно нежен со мной? Вместо ответа Кавех прихватывает его за задницу. Почти стонет от этого сам — и все равно, когда Аль-Хайтам снимает штаны, цепляется взглядом за протез. Сглатывает. Но уже сам дергает головой, усаживая Аль-Хайтама на кровать. Так естественно, так правильно падая перед ним. — Наверное, его нужно снять, — Кавех задумчиво оглаживает место соединения ноги и протеза. Кусает губы. Делает вид, что так и должно быть. — Не хочу знать, за что он может зацепиться. — Тогда дело за тобой, — Аль-Хайтам достает из тумбочки едва ли не запылившуюся смазку и, тварь такая, подмигивает, передавая ее Кавеху. — Я соскучился по тому, как ты… — Не беси меня, — Кавех задумчиво смотрит на флакон, но сначала все же касается креплений. Он лучше всех в мире знает, как правильно нажать и как правильно надавить — чтобы в итоге переложить не самую легкую конструкцию. Ему до сих пор страшно смотреть на такого Аль-Хайтама, но он никогда не признается. Поэтому, чтобы доказать обратное, он и целует бедро — не место, к которому крепился протез, выше, прижимается губами и стонет только от того, как скучал по этому. Аль-Хайтама долго не было рядом, после — он был болен, после — никто из них не решался. Аль-Хайтам совсем не такой храбрый, каким хотел бы казаться. И поэтому Кавех будет с ним нежен. Он целует живот Аль-Хайтама, сухо и коротко, медленно поднимаясь вверх. Трется щекой об грудь, поднимает глаза — и успокаивается, видя такую знакомую жажду. Один поцелуй Кавех быстро крадет, а второй — медленно вкушает, накрывая Аль-Хайтама собой. Аль-Хайтам обнажен, Кавех не снял с себя ни одного предмета одежды. Это и не нужно. Аль-Хайтам запускает пальцы сзади в разрез рубашки, и Кавех несдержанно стонет: он истосковался по вниманию и по прикосновениям — и позволяет себе несколько секунд просто наслаждаться тем, как ногти проходятся по чувствительной коже. А после кусает Аль-Хайтама в шею. Вряд ли оставляя след, кожа у Аль-Хайтама толстая, нужно сжимать зубы дольше и втягивать кожу сильнее, чтобы продержалось хоть день. Но у Кавеха нет такой цели, его цель — подарить Аль-Хайтаму свои губы и свой язык и подставить спину, чтобы взорваться еще одним стоном. Аль-Хайтам закидывает на него ногу, вжимая ближе, и Кавех как-то особенно остро прямо посреди поцелуя чувствует… то, что осталось от второй. Странно. Неправильно. Так, что хочется отстраниться. Он себе не позволит. Кавех седлает бедро Аль-Хайтама, проводя пальцами по второму, даже чуть щекочет — и на секунду задумывается: в первый раз видит, что ли? Что вообще изменилось? — Дай подушку, — требует он, и Аль-Хайтам безропотно слушается, даже помогая протолкнуть ее себе под поясницу. Они сталкиваются взглядами. Аль-Хайтам тянется рукой вперед, и Кавех нагибается, безмолвно позволяя стянуть ленту со своих волос несмотря на то, что так ему будет далеко не удобно. Они сразу же рассыпаются по плечам, и Кавех улыбается, а Аль-Хайтам смотрит на него завороженно и говорит тихое: — Спасибо. Он не поясняет, за что. Кавех не спрашивает. Может быть, за всю бесконечную помощь и поддержку. Может быть — за стойкость. Может быть за то, что Кавех привыкает, что Кавеха не отталкивают никакие изменения. А может быть — просто за то, что он есть. Кто его, Аль-Хайтама, знает. Кавех знает — когда целует запястье. Знает, что даже Аль-Хайтаму присущ мелкий страх, что он улыбается чаще нужного. Что он решил, что все вынесет, и выносит — но может и быть слабым, как сейчас. Каким же слабым он себя, должно быть, ощущает. Кавех немного неловко избавляется от штанов и тянет руку Аль-Хайтама к себе, позволяя ощутить силу возбуждения, силу жажды. Он кусает губы, прикрывает глаза, а когда Аль-Хайтам сжимает сильнее — сладко ахает, изгибаясь в спине. Наверное, проще всего было бы сесть сверху, но тогда это все равно будет про Кавеха, про его тело. Нужно иначе. Кавех хочет иначе. — Разведешь ноги? — предлагает он мурчаще и тут же вскидывает палец вверх. — Никаких шуток! Аль-Хайтам все равно смеется и отводит колено в сторону. Кавех находит флакон и проводит между его бедер влажными пальцами, не толкаясь, ничего не делая — только дразня. — Соскучился по тому, как ты стонешь, когда я внутри, — мурчащий тон он сохраняет, как и улыбку. — Становишься таким… податливым… сразу меньше разговариваешь… — Ты и дня не проживешь без споров со мной, — деланно возмущается Аль-Хайтам, и Кавех хмыкает и закатывает глаза. — Может быть. Но сейчас ночь. Поэтому ты будешь слушать меня. Аль-Хайтам не успевает ничего сказать — Кавех толкается в него пальцами. Сразу двумя, внимательно наблюдая за чужим дыханием. Аль-Хайтам напряжен больше, чем обычно… чем привычно? Он все-таки рефлекторно сжимается и запрокидывает голову. Не может так, сходу, довериться. Но Кавеху некуда торопиться. Он склоняется, послушно держа руку в одном положении, и снова притирается щекой к бедру — к изувеченному. Касается языком под еще один шумный вздох, шепчет: — Такой прекрасный, — и даже прикусывает, хотя только начавший расслабляться Аль-Хайтам от этого стискивает его сильнее — но даже тихо смеется. — Не уделяй ей много внимания, — неожиданно просит Аль-Хайтам. Не требует — просит, и эта просьба звенит золотом в воздухе. Кавех снова задыхается, Кавех кивает, Кавех дарит последний поцелуй. — Не буду. Зато пальцами он толкается глубже, делает первое движение, жмурится от удовольствия — и подмигивает Аль-Хайтаму. — Мне нравится момент, когда ты перестаешь себя во всем контролировать, — задумчиво говорит он. — Когда не сдерживаешь дыхание, не думаешь, что будет дальше. Ты так легко доверяешься мне, солнце мое, я так скучал… Они тянутся за поцелуем одновременно — но Кавех не балует Аль-Хайтама, только лижет губы и погружает еще один палец, совсем ненадолго. Он чувствует, как Аль-Хайтам поджимает живот, видит, каким открытым становится взгляд. Аль-Хайтам не усмехается, он снова зарывается пальцами в волосы Кавеха, и в этой вспышке их взглядов слов больше, чем за все время, что они сказали друг другу за весь вечер. Они шепчут “я люблю тебя” практически одновременно, но все равно оба отвечают “я тоже”. Кавех входит медленно, жмурясь и запрокидывая голову, Аль-Хайтам касается раскрытыми пальцами его шеи. Любуется, совсем немного давит. Одного толчка достаточно для того, чтобы соединить их до конца. Кавех почти — почти — подхватывает Аль-Хайтама под бедра, но одергивает себя и вместо этого подсовывает ему ладонь под поясницу. Аль-Хайтам закидывает ногу ему на спину. Они всегда хорошо понимают друг друга. Кавех чувствует, как горит все под кожей, как же хорошо просто двигаться — отвести бедра и вбиться, удерживая, не отводя взгляда. Он облизывается, наблюдая за тем, как судорожно вздыхает Аль-Хайтам, как бьется жилка пульса на его шее. Аль-Хайтам старается — расслабиться, отдаться, отпустить и доверить себя, и с губ срывается: — Мой, — а потом Кавех улыбается, двигается еще, и еще. — Я правда соскучился… ты сразу так теряешься, когда тебе хорошо… еще с первого раза понял. — С первого? — Аль-Хайтам все же улыбается и закрывает глаза, давит ногой, закидывает руку на плечо — Кавех так почти ложится на него, это неудобно, но они соприкасаются лбами — и каждый толчок встряхивает их обоих. — В первый раз мы оба кончили так быстро, что… — Тц. Цени силу возраста, — Кавех легонько кусает его за ногу и все же распрямляется обратно — чтобы натянуть на себя, вбиться до шлепка. Аль-Хайтам улыбается так нагло, что Кавех уже знает, что он скажет следующим: — Как скажешь, старший. За это Кавех грубо сжимает его член и наслаждается долгим, сорвавшимся стоном. Аль-Хайтам начинает дрожать и хватает губами воздух, пока Кавех шепчет: — Я использую твою чувствительность против тебя, — и медленно ведет рукой до головки, смазывая едва заметную капли смазки. А потом оцарапывает самым краешком ногтя — до вопля, до неконтролируемого сжатия, Аль-Хайтам клацает зубами и почти скулит, пока Кавех продолжает двигаться, впиваясь ногтями ему в поясницу, и не мешает уже то, что центр тяжести смещен — они приноравливаются, не падают. Они со всем справятся. — Ты начал забывать, что я знаю твое тело лучше, чем ты сам, — мерно говорит Кавех, несмотря на то, какими усилиями дается ему мерность. Ему хорошо, Архонты, ему так хорошо. Он ускоряется, не прекращая дразнить, не столько помогая Аль-Хайтаму, сколько мешая, массируя и надавливая. — Мне вполне хватит одной руки, чтобы ты сейчас начал просить… — Не начну, — из-под закрытых век Аль-Хайтама текут слезы, и ничего красивее Кавех в жизни не видел. — Это я оставлю на потом, — Кавех начинает сам заваливаться вперед, толкается размашисто, менее аккуратно, стискивая зубы. — Я напомню тебе… что случается… когда я тебя вылизываю. Аль-Хайтаму здесь бы съерничать, но он не начинает — он распахивает мокрые глаза, и зрачок почти целиком перекрывает радужку, полностью пряча алый отсвет рассвета. — Я начинаю цепляться за тебя, — он кусает губы — и протягивает обе руки, чтобы так, хоть боков, коснуться Кавеха. — Пытаюсь остановить… всего слишком… — А потом ломаешься, — Кавех ломается — и отпускает его член, падает на локти в животной, на самом деле, позе, снова въезжая до конца. — Ты не просишь, ты… скулишь и молишь. — Думать не могу ни о ком, кроме тебя, — Аль-Хайтам снова смотрит ему прямо в глаза, они замирают, как бы ни было это мучительно сейчас. — Кавех, давай. Сначала Кавех его все же целует — прижимается к губам, будто умирающий от жажды, вжимается языком, и только после этого — срывается. Грубо, слишком грубо даже для Аль-Хайтама, они все-таки заваливаются вбок, потому что у Аль-Хайтама только одна свободная нога, но они держатся друг за друга — Аль-Хайтам подается вперед бедрами так быстро, как только может… в голове Кавеха остается один сплошной Аль-Хайтам. Он кончает первым, как-то несдержанно и сумбурно, за несколько секунд превращаясь в невнятное желе, которое едва удерживает себя на руках, не в силах найти силы дышать, и только после этого Аль-Хайтам сжимает себя сам. Он кончает красиво — у него дрожат ресницы, приоткрывается рот, и вместо поцелуя Кавех едва-едва прижимается к его губам. А потом все же падает. Он не рискнул бы упасть так еще долго, не думая о том, будет ли или не будет больно, но сейчас Аль-Хайтам не издает никаких недовольных звуков — он как будто еще совсем немного постанывает, а потом прячет Кавеха в кокон своих рук. Прижимается губами ко лбу. Накрывает их куском пледа. Они мокрые и липкие. Это не решить теперь быстрым походом в ванную пополам с поцелуями, но они же точно придумают, что делать? Можно заготовить мокрое полотенце, можно… много чего можно, но пока что Кавех утыкается в шею Аль-Хайтама, заставляя его путаться в своих волосах, и молчит. Они все еще едва дышат, это были не самые бурные оргазмы в их жизни, но такие нужные, что теперь и отпустить страшно. Кавеху так точно. Аль-Хайтам тоже не стремится начать разговор, только гладит уже явно уставшими пальцами. Тихо и мерно. Сейчас им не нужны разговоры. Они оба друг друга услышали.