Взгляд любви

— Эрик, прекрати это сейчас же. Ты ведёшь себя неподобающе. Циммерман-старший уже тридцать минут слушал истерику своего сына за тонкой стенкой гостиной. Сына, которого он так ждал. Сына, которого не мог больше узнать. Будто что-то в нём сломалось после того, как он вернулся из Серого Дома. Но, к сожалению, никто не знал что именно надо починить и как это сделать. Ему даже не надо было заходить в комнату, чтобы знать что происходит в просторной спальне, ставшей мастерской. Наверняка повсюду летели листы грязной бумаги и щетина дорогих кистей, а Эрик с канцелярским ножом ползал от одного холста к другому, испещряя их страшными шрамами так, словно представлял что-то другое на их месте. Кого-то другого. Юноша был в таком нестабильном состоянии уже почти год. Когда вступительные экзамены закончились, а он оказался зачислен в художественную академию мечты, то вместо ожидаемого расцвета и прекрасного настроения, юный талант начал затухать. Необщительный и зажатый, весь первый курс он казался привычным. Родной отец списывал какие-нибудь странные моменты на стресс, переработки и остаточное влияние Дома. Эрик старался вести себя как раньше, жить, словно всё хорошо, но получалось из рук вон плохо. Он был художником, а не актёром, поэтому держать иллюзию стабильности получилось лишь один год. На втором курсе буквально на глазах он стал меньше и молчаливее обычного. Вечно худой, он иссох еще больше, под глазами залегли ужасные тени, а щёки так впали, что только сиплое дыхание отличало его от мертвеца. Менялось и всё остальное. Сначала писать картины для него стало пыткой, что ввергло отца в шок. Они ведь всегда были его единственной отдушиной, а теперь он рисовал через силу, заставляя себя. На них всех, словно в каком-то фантасмагорическом фильме, стали мелькать одни и те же фигуры, которые по закону жанра должны были стать ключом к ответам, но на самом деле загадками и являлись. Везде было множество кругов, ключей, появлялись страшные плюшевые медведи, и, что самое странное, портреты молодого светлого юноши. Он выглядел везде одинаково и довольно живо, словно его рисовали так часто, что рука делала это уже машинально. Светлые глаза, широкие брови, тонкие правильные губы, ёжиком стриженные волосы. И все эти картины Эрик сразу прятал за шкаф, как только заезжал в комнату после перерыва на тяготящие базовые потребности в еде и сигаретах. Эти холсты он вообще никак не пояснял и становился какой-то бледный и тревожный, стоило только лишний раз упомянуть их. На вопросы о двух годах, проведенных в Доме, он давал лишь скупые односложные ответы, и то только в более-менее располагающем настроении. Было непонятно: то ли он всё еще злился на отца, то ли там и правда происходило нечто, нанёсшее ему такие глубокие психологические увечья. Еще через какое-то время он отказался рисовать что-то кроме учебных работ для академии. Они всегда получались неплохо, но было видно, что в этих холстах где-то затерялась душа. Во время летних каникул, после успешной сданной сессии, Циммерман-младший и вовсе отказался делать что-либо. Он мог сутками лежать на кровати бесцельно всматриваясь в потолок, отказываясь от еды и сна. Тогда к нему зашел человек странной наружности. Абсолютно лысый, с протезами вместо рук, он выглядел оплотом спокойствия в квартирке, в которой медленно гнили заживо отец и сын. Сфинкс оказался Эрику бывшим соседом по комнате, каким-то крёстным или наставником, а еще студентом кафедры детской психологии. Колясочник сначала удивился его приходу, широко открыл глаза и разомкнул губы, что уже показалось Циммерману-старшему каким-то прорывом за последние несколько месяцев. Потом незнакомец расспросил его о жизни и об учёбе. Разговор не был из тех, что льются рекой и могут тянуться часами за горячим вкусным чаем. Оба много молчали, иногда что-то спрашивали и отвечали как-то невпопад, еще и на своём языке. Всё казалось довольно спокойным и Циммерман-старший начал радоваться, что этот юноша поможет вернуть его прежнего сына. Но под конец вечера что-то изменилось, обстановка стала быстро накаляться и художник аж подскочил в своём кресле с неутолимым желанием въехать по наглой бесстрастной роже. Послышались крики Эрика «Да как ты смеешь это говорить? Заткнись, не говори так о нём! Ты не имеешь права осуждать его, долбанный ты мудак!». Словесная ссора быстро перетекла в физическую, да такую, что его отцу пришлось отнимать протез правой руки из под колёс сына. Шатен сквозь слёзы кричал в след, чтобы тот не смел возвращаться, если только не хочет обнаружить новое применение своим протезам. Но визиты не закончились. Сфинкс приходил к ним почти ежедневно вот уже месяц. И после каждого раза Циммерману было просто необходимо выплеснуть свои чувства, к чему все быстро привыкли. Эрик схватил специальный лёгкий мольберт, сделанный на заказ, и со всего размаху ударил им по ножке железной кровати. Со страшным треском несчастная доска разлетелась на миллион щепок, по которым он прополз за канцелярским ножом, так не вовремя укатившийся под стол. Слезы застилали глаза, делая мир похожим на расплывшийся акварельный рисунок, голова гудела от роя мыслей и голосов, что шумели громче его собственных криков, ноги и руки болели после такой странной физической нагрузки, грудь сдавливало желание быть тише и исчезнуть, а поздняя июльская духота душила и без того сбитое дыхание. Схватившись за нож, Эрик понял, что больше так не может. Не может продолжать просто пробовать. Не может просто терпеть дальше. Ему просто надо сделать всё в этот раз по другому. Правильно. Лезвие ножа впивается в кожу сначала не глубоко, словно пробуя новое положение. Вены на запястьях невероятно яркие и выпирающие из-за ужасной диеты на фоне стресса, когда даже единая мысль о еде делает тебя невероятно больным. Вспарывая голубые нити продольно, Эрик почувствовал как какие-то новые слёзы текут по его бледным впалым щекам. Слёзы сожаления, что это всё происходит с ним здесь и сейчас. Слёзы разочарования. Слёзы очищения. Сквозь пелену подступающей темноты и будто подводную толщу шума в ушах, он не слышал звонок в дверь, не слышал как отец и Сфинкс на повышенных тонах говорили с кем-то пришедшим, но услышал такой незнакомый, но родной крик. — Курильщик! И мир погрузился в темноту. *** Он крутился на чём-то мягком как уж на сковороде, настолько тяжело ему было. Тело ломило, хотелось выползти из него, избавиться, стать бестелесным духом, лишь бы не чувствовать этот кошмар, пронизывающий ледяными иглами пылающие магмой внутренности. В голове тоже стоял настоящий кавардак. Метались образы, возникали яркие вспышки, вспыхивали зачатки сознания и тут же сгорали, не давая себе шанса на осознание. И среди всего этого хаоса набатом билась мысль «Больно», перекрикивая все потоки сознания и ощущения. По телу текла никак не кровь, а самая настоящая звёздная пыль, которая битым стеклом вспарывала каждую клеточку бедного больного организма. Больно, тяжело, надоедающе. В какой-то момент он просто начал привыкать к такому состоянию, и тогда в чугунной голове зародилась ещё одна мысль, не сгоревшая через секунду, а продолжившая гореть Солнцем. «Это был он» стучало молоточками по колоколу, кровью в висках, сердцем об ребра. Понять кто такой «Он» было невозможно, потому что перед глазами только взрывались мириады звёзд, никак не желавшие сложиться в один образ. Скакали из стороны в сторону, насмехаясь и утомляя. Вскоре он вновь погрузился в тяжёлый момент небытия. Окончательно его разбудил странный шум. Словно кто-то задушенно рыдал, пытаясь скрыть этот факт. Он прекрасно знал это чувство, поэтому поспешил открыть глаза и найти этого несчастного человека. «Спешно» это сделать не получилось, потому что в глаза отвратительно ярко было солнце, а белые стены вокруг только делали хуже. Наконец привыкнув к такому освещению, Эрик нашел источник шума. Возле его кровати на небольшой табуретке сидел молодой человек и пытался прикрыть лицо ладонями, бесшумно всхлипывая. Колясочник сначала ничего не понял, но, приглядевшись к отросшему ёжику светлых волос, светящихся в этом буйстве света, большим ладоням, на которых было видно много различных шрамиков, неизвестных свежих и знакомых старых, он наконец понял. Перед ним сидит ангел. Не маленький пухлый и розовый младенец или безликий прислужник господний, а существо, являющееся олицетворением солнечного света и бесконечной чистой любви, чьи крылья защитят от любых невзгод. — Чёрный, ты мне снишься? — Эрик тихо спросил не своим хриплым голосом. В горле было сухо, язык с трудом отклеился от неба. Обветренные губы потрескались до крови и неприятно саднили. Но это были мелочи. Самым страшным было то, что он не хотел слышать ответ, не хотел принимать реальность. В реальности Чёрный никогда не плакал, выплёскивая эмоции в зале, не отращивал шевелюру, предпочитая стрижку полубокс, не появлялся в его жизни после выпуска. — Курильщик, господи, ты всё же проснулся, — Чёрный вздрогнул, но не сразу поднял на него красный взгляд из под мокрых ресниц. Ещё одно «не» в копилку неправдивости этой галлюцинации — у его парня была отличная реакция, а этот сидел и заторможенно изучал лицо колясочника, — Чёрт, врач сказал сразу звать его, если ты очнёшься, так что подожди меня ещё всего одну минутку, хорошо? — он подскочил и вылетел за дверь, чудом не уронив стул и не задев своими широкими плечами деревянный косяк. Сначала Эрик зло фыркнул на последние слова. То есть, перед тем как пропасть без вести на два года, он не сказал ему ни слова, а теперь на минуту отлучается и отчитывается. Вечно рациональный Чёрный где-то дал сбой, так что нормально позлиться не получилось. А потом в голове по обыкновению возникло много дурацких вопросов. От абсурдных «Где я?» до тревожных «Почему он сказал «Всё же проснулся», что именно произошло?» и так далее по нарастающей. В этот раз блондин не сбежал и, как и обещал, вернулся с доктором. После недолгой процедуры медицинского обследования выяснилось, что в пылу истерик художник регулярно заносил себе инфекцию своим рабочим канцелярским ножом. А когда в последний раз почти произошло непоправимое, то тело, озлобленное на хозяина, наконец сдалось и показало все недуги. Заражение крови, убитые лёгкие, множественные хронические травмы после аварии, всё это решило убить Эрика вместе с ним самим. Перестраховаться. — То есть, если бы ты не пришёл, я бы умер? — после ознакомления со всеми особенностями лечения спросил шатен тихим бесцветным голосом. Он и так знал ответ. Он бы в любом случае умер, если бы Чёрный не пришел. Но не знал, рад ли он этому или нет. — Получается так. — юноша на стуле больше не поднимал глаз, ковыряя заусенец на правой руке. Сейчас Чёрный казался одновременно и таким реальным, что рисунки на изрезанных холстах казались каракулями, и в то же время лишь тенью прошлого. Повыше, раздавшийся ещё сильней в плечах, с благородным загаром, он не казался живым. И, наверно, виной всему были стеклянные бездушные глаза. Два осколочка льда смотрели на Циммермана с сожалением, поблескивали ненавистью к себе и переливались чем-то знакомым где-то там в глубине. Он боялся смотреть глаза в глаза. Понимал, что проиграет и утонет в его личном Ледовитом океане, не вынернет из под айсбергов. — Курильщик… — блондин снова неуверенно предпринимает попытку начать диалог, когда его резко обрывают. — Эрик. Моё имя – Эрик. — юноша снова лежит и упрямо смотрит в потолок, переживая дежавю. Так же он лежал только после долгих истерик, когда чувств и слез не оставалось, а уставший воспаленный мозг начинал создавать галлюцинации, проецируя в ужасающую реальность то образ бывшего состайника, то его любимый до дрожи голос. Чёрный тяжело и как-то с надрывом вздохнул, словно ему полоснули ножом по открытому сердцу. «Ну и пусть» злобно пронеслось на подкорке сознания. — Да, точно, прости. Эрик, послушай, мне очень жаль, мне очень стыдно, что всё так произошло. Я понимаю, что мне нет прощения за то, что мы так расстались, — колясочник поморщился на этих словах как от противной зубной боли. Сказанное последнее слово не должно было звучать в слух, ведь теперь глупая иллюзия того, что всё ещё могло бы наладиться, разлетелась осколками разбитого сердца, — но поверь мне, если бы у меня был другой вариант, если бы у меня был хоть один шанс на счастливую жизнь рядом с тобой, я бы всё сделал по другому. — глаза обоих парней мгновенно заслезились. У Эрика в довесок неприятно задёргался левый глаз. Как только этому наглецу хватило смелости говорить такие вещи прямо ему в лицо? — То есть, я настолько отвратителен, что ты при первом удобном случае решил сбежать? Что тогда было между нами в Доме? Тупая интрижка? О, наверно очень удобно было потрахивать идиота, признавшегося тебе в любви, да? Не пришлось выбивать очередь к Габи, тратить силы на поиск девчонки, да? Решил поиздеваться надо мной просто от скуки? — злоба и обида моментально вскипели внутри колясочника и дали ему немного сил на то, чтобы сесть на скрипящей койке и утереть мокрые глаза в попытке не казаться уязвимым. — Что? Нет, конечно нет, о чем ты вообще говоришь? — от таких слов Чёрный аж подскочил со стула, в один момент оказавшись на коленях у кровати Эрика. Он попытался аккуратно взять его за руки, но обиженный юноша стал вырываться, так что блондин, не зная куда деть собственные руки, просто положил их рядом с собой. — Эрик, я же люблю тебя до сих. И всегда любил, с нашего первого разговора, я даже не могу перестать думать о тебе! Каждую секунду, что я проводил в дали от тебя, только твои рисунки и записки спасали меня. — его голос непривычно дрожал, а пальцы сжали белые простыни. — Я ненавидел себя за то, что не справился со своими страхами и загонами, оставил тебя одного. А ты ведь творческая личность с тонкой душевной организацией, тебе такое противопоказано. — парень грустно хмыкнул, вспоминая их общие шутки. — Так почему же ты бросил меня? Почему ничего не сказал? Почему вернулся только спустя целых два года? Почему, почему, почему? — Циммерман своими тощими руками бил Чёрного по плечам на каждый свой вопрос, но вреда не наносил, потому что не мог. И не хотел. — Да как ты себе это представляешь? У тебя остался в наружности отец, ты не провел в Доме всю свою жизнь, у тебя есть планы и цели на жизнь. А я? Обычный сирота, который не смог бы никак освоиться в реальности. Я был бы балластом для тебя, тянул бы вниз за собой. Однажды ты бы это понял и бросил меня, как это много раз делали остальные. — между ними затянулась пауза, Курильщик хотел что-нибудь сказать, но никак не мог сформулировать мысли, которые носились по болящей голове, а Чёрный пытался перевести сорвавшееся дыхание. — Признаю, я позорно попытался сбежать от проблем. Думал, что всем будет только лучше. Потом долго пытался забыться в помощи с общиной, но Рыжий прекрасно справлялся там и без меня. Я понял, что в очередной раз стал лишним. И понял, что только рядом с тобой такого не было. Но я испортил всё сам. Я просто не смог жить без тебя, понимаешь? Как бы эгоистично это не звучало, я захотел просто ещё хотя бы раз увидеть тебя, почувствовать себя живым, почувствовать себя как дома. Блондин закрыл лицо своими большими руками, чтобы не казаться ещё более жалким. Но его руки мягко отодвинули, а Эрик заглянул своими темными покрасневшими глазами в чужие и увидел там не слёзы и лопнувшие капилляры, а душу. Взгляд любви, так они называли это. Изломленные брови, дрожащие ресницы, дергающиеся уголки губ, это всё так прекрасно в своей искренности, что жить без этого подобно ломке. И они оба были с этим согласны. Наконец они неловко столкнулись губами, словно за два этих года совсем забыли какого это – чувствовать себя вот так приятно. Казалось, что в эти моменты они делили не только дыхание, но и все свои переживания, мечты, и целую Вселенную. Чёрный своей слегка влажной от слёз ладонью заправил отросшие темные волосы парня, и в этом простом жесте было столько нежности и заботы, что Циммерман снова заплакал, но уже от любви и щемящего чувства в груди, о котором давно позабыл. Весь мир сейчас сошёлся на одной узкой больничной койке и двух разбитых сердцах, наконец воссоединившихся для того, чтобы спасти друг друга. Впереди их ждёт долгая реабилитация, душевные разговоры, знакомство с родителем, и, конечно же, чудесная полная жизнь. Но всё это потом, а сейчас Курильщик сопит в объятиях Чёрного, впервые за два года забываясь в приятном сне.