Подарок

Джинн удивленно принимает у него отчет, когда Кэйа, вернувшись через каких-то пару часов, сообщает, что проблема в Вольфендоме устранена. Когда они прибыли с отрядом на место, то обнаружили лишь тлеющие остатки обугленных костей и выжженные участки земли, тронутые влиянием Бездны. Сражение закончилось незадолго до того, как рыцарям пришлось обнажить клинки. Джинн неуверенно предполагает, что их благодетелем мог оказаться путешественник, ведь кому еще под силу расправиться на раз-два с исчадиями разрыва и кто бы еще ушел с поля битвы, не рассчитывая на огласку своего подвига или достойную награду? Кэйа рассеянно кивает, но не соглашается. Спутница у путешественника та еще мелкая заноза, она бы уже привела его в город, чтобы узнать, что за чертовщина снова творится на границах Мондштадта. Нет, этот вариант отпадает. — Возьми выходной сегодня, — говорит ему Джинн, убирая одинокий листок с отчетом к стопке таких же. Сверху красуется бирюзовая с золотом печать штаба. — Постой. Что там насчет разлива артерий у Шепчущего леса? — вспоминает Кэйа. — Рыцари не могут вечно патрулировать этот участок дороги. Я бы разобрался. — Уже не нужно, — качает головой Джинн. — Проблема устранена. Кэйа не уточняет, как именно, но догадывается. — Попрыгуньи на Утесе звездолова, — продолжает он. — На носу Праздник ветряных цветов, скоро народ начнет паломничество за сесилиями. — С попрыгуньями… тоже разобрались, — пролистав быстро другие отчеты, сообщает Джинн. Как будто сама засомневалась в том, что у Ордо Фавониус нет иных дел для капитана. — Нападения диких кабанов в Спрингвейле я поручила другому отряду. Сопровождением посола Фатуи займется Эола. Все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, и чересчур непривычно. Кэйе не нужны выходные, ему хватает тех урывков времени, что появляются между поручениями и обучением юных сквайров, жаждущих пройти посвящение в рыцари. Даже если Джинн освобождает его от миссий, то только затем, чтобы он помог ей разгрести бумажную работу. — Кстати, у меня кое-что есть для тебя. Кэйа выдыхает с легким разочарованием. Джинн, однако, не заставляет его заняться проверкой истекающих разрешений на торговлю иностранных купцов или, что еще скучнее, экзаменационных листов кандидатов в рыцари. Один из множества ящичков большого дубового стола бесшумно отодвигается, и она достает бумажный сверток, перевязанный голубой тесемкой. — И что это? — взвесив вещицу в руке, интересуется Кэйа. Внутри что-то небольшое, на ощупь не разобрать. — Проверь, — Джинн ведет плечом, всем своим видом давая понять, что и сама не имеет ни малейшей догадки. — Утром принес почтовый голубь, ошибся адресатом. На языке вертится «с-чего-ты-взяла-что-мне-что-то-могли-прислать», а затем Кэйа замечает выведенные инициалы на донышке свертка. Никто ему так не пишет, кроме двух людей, но почерк выдает только одного. И чернила — Кэйа невольно нюхает бумагу, тут же одергивая себя, — пахнут прибитой дождем пылью, землистой сыростью подземелий. На губах отпечатывается его имя, и Кэйа, откланявшись, резко покидает кабинет магистра. *** О том, что сегодня его день рождения, знает тоже двое людей. Дилюк, по крайней мере, памятует об этом в тот же момент, когда Кэйа переступает порог «Доли ангелов»: — С праздником, — и сухо протягивает бутылку запечатанного вина, любимый сорт Кэйи. Его взгляд сосредоточен на натирании бокалов, которые и без того блестят ярче церковных шпилей в свете солнца. — За счет заведения. В этот час в таверне больше никого, поэтому и опасаться, что кто-то узнает, тоже нечего. Казалось бы, не такой уж важный секрет: он был ребенком, когда отец притащил его к чужому дому, и не помнил свой настоящий день рождения. За таковой Крепус обозначил последний день ноября, когда Кэйю нашли у дверей «Рассвета». И, признаться честно, Кэйа бы и дальше предпочел отмечать свое появление на свет этой датой, не думать о том незначительном куске прошлого, который не имел никакой связи с его жизнью. — Мог бы и притвориться, что не помнишь, — усмехается Кэйа, усаживаясь за стойку. Дилюк смеряет его усталым взглядом: — Мог бы определиться и сказать всем, не только мне. Кэйа жалеет, что и Дилюку проболтался. Он клялся, что никогда больше не вернется к прошлому с того момента, как получил Глаз бога, но в тот самый день ужасно надрался и в пьяном мареве принялся изливать свою душу. Про день рождения, о котором сам узнал-то случайно, тоже рассказал. И ему повезло, что рядом оказался только Дилюк. В тот самый день, два года назад, когда он впервые за долгое время повстречал другого кхаэнрийца, прошлое схватило его за волосы и, намотав на кулак, выдернуло голову из песка. Пребывать в иллюзии того, что распавшейся империи больше нет, было сладко. Теперь же реальность кромсала его уютную гавань на куски. Сквозь надорванное полотно с картиной тихих, украшенных цветами и песнями бардов улочек Мондштадта, проглядывали мертвые метеоры. Лишь звезды в глазах того человека сияли ярко, отличаясь от остальных. В первую их встречу Кэйа не знал даже его имени, но кхаэнриец знал о нем все. — Это ты был в Вольфендоме? — спрашивает он, чтобы хоть как-то рассеять тишину. — Разве не тебя туда послали? — вопрошает на вопрос Дилюк, изогнув бровь в привычном задоре. — Или Ордо Фавониус снова не справился? — Артерии у Шепчущего леса, на границе со Спрингвейлом? — продолжает Кэйа. — Утес звездолова — тоже не ты? Дилюк смотрит на него сложно читаемым взглядом, в котором можно угадать как минимум одно: «Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь». — Неважно, — Кэйа пододвигает к себе начищенный бокал и наливает туда вина. — Просто давно тебя не видел в твоем полуночном амплуа. — Если ты чего-то не видишь — не значит, что этого нет. Кэйа кивает с еще прежней рассеянностью, чем та, в которой его голова находилась все утро — на обратном пути к Мондштадту и во время сдачи отчетов Джинн. Взгляд цепляется на сверток, лежащий на коленях, и к губам вновь липнет его имя. Уже месяц прошел с их последней встречи. Интересно, придет ли он сегодня? *** Дайнслейф мало говорил о прошлом, хоть и был его частью. Уцелевшим кусочком мозаики на осыпавшемся витраже позабытого богами храма. Благоухающим цветком на пепельной пустоши. Проклятие, по его словам, остановило ход времени лишь для тела. Память же, лишенная всякой материи, истрепалась и выцвела, стерев некоторые воспоминания подчистую. То, что Дайнслейф помнил кое-как, он постоянно подвергал сомнениям. То, что помнил действительно хорошо, старался избегать вовсе. Кэйа видит следы призраков на его лице, когда заглядывает в мертвую лазурь глаз, и в такие моменты останавливает его рассказы. Возвращает к реальности. — Тебе бы не помешало выпить, — в шутку предлагает он. — В сумерских тавернах на изумление хорошо мешают «Полуденную смерть». — Возлияния на меня не действуют, — фыркает Дайнслейф вместо того, чтобы по обыкновению молча мотнуть головой. — Иначе я бы пил при каждой встрече с вами, Ваше Высочество. Уши мгновенно опаляет жаром, и Кэйа ненарочно цепляется за край столешницы, другой рукой сжимая стакан. Для него фраза не двусмысленна. Дайнслейф впервые назвал его так вне постели, не по имени, подчеркивая зыбкую разницу положения между ними. Напоминая о том, кого он видит в Кэйе. И кем для Кэйи является Дайнслейф. — Повтори это еще раз. В голубых глазах сверкают звезды. Кэйа знает: хоть их пути никогда не сойдутся, общность потерь будет сводить их снова и снова. И, может, в какой-то момент они откажутся от близости, в которой нет ничего больше, кроме отчаянной нужды в утраченных кусках прошлого. — Ваше Высочество. На бледных губах Дайнслейфа блестит молочная влага от масалы. Кэйе, несмотря на холодящую кровь стихию, горячо. Он выкладывает на стол несколько кружочков моры, переплачивая счет, и тащит Дайнслейфа в ближайшую гостиницу. *** Он вскрывает сверток, забравшись на крышу штаба Ордо Фавониус. Отсюда отличный вид на церковную площадь рядом с кладбищем и на рыночный пятак, припрятанный меж низеньких домов у восточных ворот. В утренний час солнце золотит неторопливо крутящиеся лопасти мельниц, а вечером ветер доносит запахи цветов и одуванчикового вина. Кэйа понятия не имеет, почему сюда никто не ходит, кроме него, но, по крайней мере, у него есть укромное место. Внутри желтоватой писчей бумаги лежит полупрозрачный камень голубого цвета — с одной стороны округлый, как стеклянные бусины, с которыми играется детвора, а с другой — плоский, будто отсекли половину. В центре камня можно разглядеть изображение рунической луны, подобной тем, что высечены на барельефах, оставшихся на руинах древних цивилизаций. Кэйа берет нанизанный на тонкую цепочку камень двумя пальцами и рассматривает его в свете солнца. — Если так глядеть, то ничего не увидишь, — голос доносится с одной из круглых башен, венчающих четыре угла обитой зубцами крыши. — Твой подарок? — спрашивает Кэйа, не оборачиваясь. Сердце екает как-то по-ребячески, как от прыжка с планером с высокого утеса. Но прыгает только Дайнслейф, приземляясь на крышу рядом с ним. Шаги его тяжелые, с еще не отжившей свое солдатской поступью. — Сегодня ваш день рождения. — Твой. — Твой, — повторяет сумеречной птицей Дайнслейф и встает у его плеча. В воздухе застывает запах дождя, в то время как на небе ни облака. Кэйа не позволяет относиться к себе как к наследнику Ордена, а заодно всей этой гиблой империи, потому что он сделал свой выбор. Его не касаются дела чародеев Бездны, фатуйских предвестников и уж тем более Хранителя ветви. Пока их планы не несут угрозы Мондштадту, он не станет вмешиваться. — Закройте… Закрой глаза. Но этот самый Хранитель ветви не может перестать видеть в нем наследного принца, они оба знают это, и поэтому Кэйа изредка разрешает себе притвориться, чтобы удержать связь. Дайнслейфу нужен Его Высочество, а ему нужен Дайнслейф. Кэйа прикрывает глаза. Прохладная ладонь обхватывает его собственную, заставляя сжать камень с луной в кулак. И тут же темноту за закрытыми веками озаряет радужными всполохами, фейерверком из света и цвета. Так ярко, что Кэйа жмурится сильнее, но это не спасает. Он отвык видеть мир обоими глазами. В конце концов, пестрое разноцветье блекнет, и он видит себя. Он видит себя здесь, на крыше штаба, ветер треплет волосы и белый мех на отвороте плаща. Это не то же самое, что видеть себя в зеркале, потому что и повязка с противоположной стороны, и лицо кажется немного другим. Затем картина резко мажется, сопровождаясь звуком отделяющихся шагов рядом, за завесой видения, и вот он уже смотрит на могильный курган древнего города, окруженный вихрями нестихаемых бурь — останками силы старого архонта. Сейчас там обитает дракон, да время от времени суют свой нос любопытные исследователи или искатели сокровищ. Картина снова меняется, и снова он смотрит на себя. Не скрытое повязкой веко подрагивает, как будто он погружен в глубокий сон. Кэйа открывает глаза. Дайнслейф, ничуть не изменившись с последней встречи, с легким прищуром его разглядывает, ждет реакции на свою чудную побрякушку. — Это ведь не бездновская магия? — на всякий случай уточняет Кэйа. По большей части ему все равно, покуда не вредит. Он научился мириться с Глазом порчи Дилюка как минимум, потому что тот знал, как с ним справляться. — Я видел все твоими глазами. Обычные артефакты не способны на такое. — Это вообще не магия, — Дайнслейф касается похожего камушка у себя на шее. Тот более глубокого, аквамаринового цвета, и внутри него изображена руна звезды. — Раньше такие парные устройства были распространены у путешественников, которые отправлялись за пределы Кхаэнри’ах. Они оставляли вторую реликвию близким, чтобы делиться частью своего пути. А взамен у них всегда при себе было напоминание о доме. Устройство. Речь об утерянных технологиях, значит? Вся эта история кажется жутко знакомой, как будто Дайнслейф уже упоминал о чем-то подобном раньше. Кэйа решает отложить менее важные вопросы на потом, тем более у них всегда мало времени на двоих. Он подходит к Дайнслейфу, хватает его за шейную цепочку и тянет на себя: — Хочешь, чтобы я стал твоим напоминанием о доме? Может, просто почаще будешь заглядывать? Дайнслейф чуть выше, но их лица вровень. Тонкий бледный нос касается его собственного. Кожа Дайнслейфа пахнет холодным металлом, словно едва остывший после ковки клинок. — Насколько мне известно, капитан кавалерии и сам нередко покидает свой пост, — парирует Дайнслейф. — В прошлый раз мы повстречались в Сумеру, а до этого случайно столкнулись в Цинцэ. И это не говоря о бессчетных патрулях за стенами города. Кэйа фыркает, чуть отстраняясь: — Обставляешь все так, будто это моя работа мешает нам видеться, а не твои шашни с Орденом Бездны. — Так оно и есть, — сообщает Дайнслейф. И невозможно сказать, шутит он или нет. — Сегодня мне повезло застать тебя не за долгом службы. Замерев, Кэйа складывает в уме два плюс два и наконец догадывается, кто стоит за его внеплановым выходным. Он расплывается в улыбке, как получивший коробку конфет ребенок, и обвивает Дайнслейфа за шею. — Отель Гете забит под завязку, но в моем кабинете широкий диван. Что скажешь? Дайнслейф держит его обеими руками за талию — сохраняя дистанцию, как якобы полагается рыцарю своего принца, но впиваясь пальцами под ребра с той страстью, в которой ощущается зыбкость грани, отделяющей их от близости. Кэйю с ума сводит эта двойственность в Дайнслейфе. Он притягивает его к себе для поцелуя и вдыхает запах дождя с металлом. В забытьи жара, когда Дайнслейф стаскивает с него одежду, не заботясь о том, что они не успели уйти с крыши, Кэйе представляется, что так же пахнет кровь. Он вжимается бедрами в любовника, обхватывает его ногами и думает: да плевать. Так даже лучше. Так он помнит о боли, которую Дайнслейф прячет в себе за оболочкой совершенного, застывшего во времени тела. Когда они оба подходят к концу, он слышит вместо хриплого, с ноткой мольбы «Ваше Высочество» другое: — Кэйа. *** — В Кхаэнри’ах были какие-нибудь легенды о влюбленных? В него упирается озадаченный, все еще подернутый поволокой жара битвы взгляд. Зрачки у чистокровных кхаэнрийцев, как Кэйа однажды заметил, не расширяются и не становятся меньше, как у нормальных людей или как у него самого, например. Из-за этого глаза Дайнслейфа порой кажутся кукольными, немного ирреальными. — С чего вдруг такой вопрос? — Дайнслейф стряхивает черно-бурую кровь с меча, обтирает его сорванным пучком травы. Двое поверженных ими монстров, измененные до неузнаваемости энергией Бездны, лежат друг на друге в неестественных позах. У одного разорвана глотка, кровь почти перестала хлестать. Второй прибит к земле со вспоротым брюхом, вонь стоит отвратная. Огромное пятно грязи и нечистот на фоне живописных пейзажей рисовых полей. Они с Дайнслейфом не успели перекинуться и парой слов, просто начали сражаться. Кэйа наткнулся на очаг загрязнения Бездной случайно, на пути от Цинцэ к чайной деревне Цяоин. Что же до Дайнслейфа — он всегда чудесным образом оказывался в местах засилья Бедны. Встретить его было, скорее, закономерностью, чем сюрпризом. — А почему нет? Ты знал, что этот холм называют Горой двух журавлей? — Может, и знал, — честно отвечает Дайнслейф. Он знает почти все и вся на Тейвате, но память его обрывочна, особенно о таких мелких вещах. — По сказаниям, сюда прилетали двое священных журавлей: один на заре, второй на заходе солнца. Они были предназначены друг другу небом, но никак не могли встретиться друг с другом, — Кэйа рассказывает байку, которую слышал от чайного доктора, так, будто своим глазом видел этих несчастных журавлей. — Тогда они уговорились при помощи писем прилететь на гору ночью, под сенью звезд. — Не слышал, чтобы журавли в Ли Юэ умели писать письма, — делает замечание Дайнслейф, присаживаясь на камень неподалеку. — Может, это были адепты? — Может, ты страшный зануда? — Кэйа занят тем, что стряхивает с воротника и рукавов грязь, и видит тень чужой улыбки лишь краем глаза. Сапоги оттереть легче, а вот белую ткань и мех нужно чистить сразу. — В любом случае это всего лишь сказка. — И что произошло, когда они встретились? — Конечно же, они полюбили друг друга и умерли в один день. А архонт пыли, узнав об их чувствах, обратила журавлей в камень после смерти, чтобы они никогда не расставались, — последнее Кэйа выдумывает на ходу, со всей серьезностью глядя на булыжник, на котором восседает Дайнслейф. Тот воспринимает его жест иначе и встает, кивком уступая насиженное место. Кэйа издает смешок и садится с краю, хлопая ладонью рядом с собой: — На двоих хватит. Отдохни. Они некоторое время сидят так, спина к спине; Кэйа — забравшись на булыжник с ногами, Дайнслейф — согнувшись и упершись локтями в колени. Зловоние все еще стоит мерзкое, но ветер его сносит в сторону. Дайнслейф забирает и его меч, чтобы оттереть от пятен, и делает это дольше необходимого. А Кэйа лениво глушит сливовое вино из глиняной бутылки, купленной на тракте у Каменных ворот. Мышцы слегка ноют после затяжного боя, серьезных ран нет. Ему хорошо, как будто они тут вдвоем скрестили мечи в дружеском спарринге, а не кромсали чудовищ. — В Кхаэнри’ах люди не предназначались друг другу небом, — говорит Дайнслейф. — Мы всячески отходили от понятия судьбы и фатума. Человек сам выбирал, кого полюбить. Кэйа знает, что ступает на запретную территорию, но не может удержаться: — А ты? Ты сейчас любишь кого-то? Дайнслейф живет в этом мире целую вечность. Конечно, он и любил, и терял, и сражался во имя тех, кто все еще нуждался в спасении. Вся его жизнь положена жертвой за судьбу — как бы Дайнслейф ни ненавидел это слово, — своего народа в настоящем и в прошлом. Но Кэйю, несмотря на уговор между ними, гложет нездоровый интерес. Он не может отделаться от мысли, что если Дайнслейф и скажет «да», он этому не поверит. Потому что Кэйа в понимании этого человека — переплетение судеб из настоящего и прошлого, та самая последняя надежда, о которой твердил его отец. Ну а для Кэйи этот человек — единственный, кто знает о нем все и примет любую исповедь, любой самый страшный грех. Будь и вправду на небесах аттракцион предназначений, первую их встречу стоило бы назвать судьбой, а не случаем. — Если кхаэнрийский странник влюблялся в кого-то, он дарил своему избраннику половину глаза культиватора, — вдруг сообщает Дайнслейф. Это звучит нелепо и тут же рушит всю надуманную Кэйей романтику так, что он смеется прямо в бутылку, чуть не поперхнувшись: — А с другой половиной что? На детальки пускал? — Оставлял себе. — Дайнслейф отдает меч и поворачивается, садясь боком. Кэйа кладет ему голову на плечо и расслабляется. — Глаз культиватора устроен так, что с его помощью можно передавать визуальные сигналы между двумя частями. Так, двое могли сообщаться друг с другом даже находясь в разлуке. В те времена разбор механизмов преследовался законом, поэтому большая часть глаз была искусственной, сделанной на основе прототипа. — Искусственные глаза тоже работали? — Иначе бы в таком подарке не было никакого смысла. В очередной раз Кэйе кажется, что люди из Кхаэнри’ах любили усложнять себе жизнь. Вслух он этого не скажет, потому что Дайнслейф редко говорит о своей родине с теплом, без гримасы боли на лице. Звезды в голубых глазах сияют ярче солнечных бликов на речной глади. Кэйа перестает смотреть на его украдкой и, приподняв голову, целует в уголок губ. — Сколько у нас времени? Дайнслейф бросает косой взгляд на трупы чудищ, которые по-хорошему надо сжечь дотла, чтобы яд Бездны не распространился дальше. Кэйа это понимает, как и то, что местнячковая гора для свиданий не отвечает стандартам Дайнслейфа в плане выбора любовного ложа. — Мало, Ваше Высочество. Но он отвечает в нужной манере, тем чуждым обращением, от которого трепет проходит по позвоночнику, и тепло пробивается сквозь одежду. Времени мало, но сегодня его хватит на двоих. Кэйа, не собираясь терять ни секунды, достает бутыль с огненным маслом из походной сумки. Смотря на то, как грязное, зеленовато-желтое пламя вздымается вверх, он старается не думать ни о чем. *** Когда Кэйа открывает глаза — повязка валяется где-то рядом, но за окном ночь, поэтому все равно ни зги не видно, — Дайнслейфа уже нет. Простыня на наспех застеленном диване привычно холодная, без следов пребывания другого человека. Кэйа медленно садится, шарится в поисках одежды и прислушивается к ощущениям в себе. Кожу саднит от укусов и царапин — Дайнслейф самую малость перестарался, но и он был не против. Волосы в полном беспорядке, и Кэйа не может вспомнить, сколько раз за них хватались, таскали, тянули. Поясница ноет, будто он большую часть времени провел в полусогнутом положении, что недалеко от правды. Дайнслейф никогда прежде не позволял себе брать верх над ним. Но от того, как он стал звать Кэйю по имени, последние крохи разума превратились в кашу, и Кэйа сначала принялся играть в поддавки, а затем просто сдался. Потребовал, попросил, взмолил взять его так, как тот этого бы желал. Кэйа хотел его настоящего — Дайнслейфа. Дайн брал его настоящего — Кэйю. Удобные, безопасные маски наследного принца и рыцаря разлетелись на куски. В момент близости было хорошо, так хорошо, что Кэйа впустил в себя ненужные чувства. Он был одурманен и неосторожен. Он позволил себе думать, что они больше не притворяются. Он решил, что любит Дайнслейфа. И он не знает, почему от этой мысли так тепло и больно сейчас. Коловорот мыслей и чувств стихает, когда Кэйа случайно роняет на пол цепочку. Маленькая полусфера ярко вспыхивает в темноте комнаты рябой лазурью, когда он наклоняется, чтобы подобрать ее. Видимо, не заметил, как слетела с шеи. Значение подарка доходит до Кэйи с огромным опозданием. Когда кхаэнрийский странник влюбляется… Ох, ну и идиотом он был. — Дайн, — шепчет коротко Кэйа его имя и сжимает камень в кулаке. «Закрой глаза», — его голос эхом всплывает в памяти. Под накрепко зажмуренными веками Кэйа видит знакомую картину: пересечения залитых фонарями улиц, верхушки мельниц с треугольными лопастями и статую архонта на церковной площади, увитую лунным светом. Значит, Дайнслейф не ушел. Дальше Кэйа собирается впопыхах, не застегивая плащ и не запахнув нормально рубашку, пригладив волосы кое-как. Он выскакивает к лестнице, чудом не сбив дежурного рыцаря, и бежит наверх, перескакивая через одну-две ступени. Ему кажется, что если Дайнслейф и ждал его, то это были последние минуты, после которых он исчезнет. Но он стоит там, когда Кэйа распахивает дверь настежь. И смотрит так, будто ждал его дольше самой вечности. И говорит, принимая в свои объятия, одновременно с его признанием: — …Я тоже.