Два года

      Весна — наверное, самое романтичное время года. Казалось бы, символ новой жизни и процветания. Это значит, что на ветках начинают расти зелёные и мягкие почки, что солнечные лучи, ещё мягкие и почти не греющие, всё чаще пробиваются из-за облаков. Небо будто становится светлее.В воздухе чувствуется свежесть, предвкушение нового, а школьники выглядят не такими грустными, потому что скоро лето…       …Но для Агнессы весна была самым глупым временем года. Это значит слякоть, грязь, раздражающие солнечные лучи, которые не согревают, а только бесят ещё больше, чем обычно. Зачем они вообще, если мороз всё равно пробирает до костей? Сыро. Неприятно.       И даже так, через этот снег в грязи нужно идти за сигаретами.Нужно.       Слава богу, знаменитый на весь район ларёк «Табак» находился недалеко от их многоэтажки. Анастасия, взрослая худая женщина со светлыми кудрями казалось, жила в этом ларьке всю свою жизнь, как некий стражник царства. Для таких, как Агнесса, она разрешала называть себя «тётя Аня». И девушка считала, что наверно Аня одна из самых лучших людей в этом районе, даже если казалась немного ворчливой.       Девушка в чёрной куртке на размер больше, чем нужно, и серой шапке брела к ларьку через талый снег улицы. Машин не было (хотя казалось, они здесь и так не частые гости). Низкие панельные дома угрюмо смотрели своими глазницами-окнами во все стороны. «Табак» стоял посреди всего этого, белоснежный, с красной старой вывеской и окошками. Агнессе даже показалось, что иметь здесь такой яркий цвет неприлично, в этом царстве мертвецов. Пахло холодом.       Когда девушка подошла к ларьку, она громко постучала красным от холода кулаком по дверце. Дверца тут же открылась, как в сказке, и в окошке появилось бледное лицо тёти Анастасии. Женщина сначала нахмурилась, но, узнав постоянного клиента, тут же улыбнулась.       — Здравствуйте, тётя Аня, — улыбнулась Агнесса, доставая старый кожаный кошелёк из кармана куртки. — Всё хорошо? Мне, пожалуйста, как обычно.       Лицо в темноте прилавка исчезло, послышался шорох в ящике, и тонкая рука в свитере протянула девушке немного помятую пачку сигарет «Прима».       — Ой, да хорошо у меня, — ответила тётя Аня весёлым, неожиданно бодрым голосом. — А как там Гришка? И с тебя 15 копеек.       Агнесса взяла пачку сигарет, сунула её в карман куртки и начала отсчитывать монеты.       — Григорий? Хорошо, — ответила девушка, протягивая деньги. — Вот операцию заканчивает. Сказал, надо что-то покурить взять.       Тётя Аня пересчитала монеты, что-то звякнуло внутри ларька, и она вернулась к окну. Похоже, визит Агнессы немного скрасил её не самый приятный день.       — Ну, ладно, иди, Агнессочка. Дай бог тебе здоровья! — пожелала женщина.       — И вам здоровья! — ответила девушка.       Окошко-дверца ларька захлопнулась, оставив Агнессу одну. Обычно их разговоры были дольше, но тётя Аня была женщиной умной: она знала, что если мужчине срочно нужны сигареты, особенно Григорию, нужно действовать быстро. Агнесса помнила, как он волнуется и раздражен сильнее чем обычно. Ей не нравилась эта его привычка, но будто бы что-то исправить.       История Агнесс стара как мир. Обычная маленькая школьница возвращалась домой со школы тёплым вечером. К ней подошёл подозрительный мужчина по имени «Мишенька» , который сказал, что покажет ей котёнка. Больше её никто не видел. Милиция, соседи — никто не смог её найти.       Ребёнок рос в изоляции от всего мира. День за днём, год за годом — порочный круг боли, страдания и отчаяния.        Менялось место, где её держали, менялись предметы, к которым её привязывали, еда, одежда, и даже сам мужчина. Но синяки на руках и ногах никогда не исчезали, как и следы от удушья. Надежда, что её ищут, угасала с каждым днём, превращая девочку в пустую оболочку — подобие когда-то счастливого ребёнка.       Но главное осталось. И это было отвратительно.       Однажды, спустя десять лет, ей удалось сбежать. Да, за это время было много попыток, обычно это заканчивалось побоями и неудачей.Но, в один день Фортуна улыбнулась.Мужчина неудачно закрыл дверь, и маленькая, слабая, босая, в одной футболке, она выбежала из квартиры. Упав за гаражами, она уже не могла двигаться, когда её нашли люди из одной банды. Конечно, обращаться к милиции никто даже не подумал, поэтому её отвезли к Григорию Максимовичу, подпольному врачу, который работал на их местного вора в законе.       Она до сих пор помнит день, когда он сказал ей в лицо: «Я не собираюсь держать рядом с собой обузу. Я верну тебя туда, откуда ты пришла». Но, как оказалось, многоэтажку, где её когда-то держали, снесли три года назад, а на её месте теперь стоял какой-то магазин одежды. Наверное, она никогда не ревела так сильно, как в тот день. Не было ни семьи, ни детства, ни любви, ни образования. Не было Агнессы       Несмотря на свои слова, врач неохотно решил приютить этот «кусок плачущего месива». Но за всё есть своя цена — и она заключалась в работе на него.       И хотя звучит это жалко и страшно, жаловаться на новую жизнь не приходилось. Быть под его защитой и выполнять поручения — это был её лучший исход. Она приносила заказы, нелегально покупала оборудование у больниц, доставала лекарства у барыг. Жизнь была трудной, но это было её новое существование. И она была благодарна Григорию за шанс начать жить хотя бы так. Даже если опасно, даже если перестрелка и переезд в этот район.       Агнесса пошлёпала сапогами по слякоти к многоэтажке А67. Белое здание в восемь этажей снизу было выкрашено грязно-голубой краской до уровня второго метра. Дверь давно сломалась, поэтому зайти мог кто угодно.       Наверное, именно поэтому стены лестничных площадок были расписаны «произведениями искусства»: «А + А = Любовь», «Артемия козёл», «Фенька дурак» «КУРица», «Мяука» — и, конечно, маты вроде «Шлюха» или «Хуесос». Последнее красовалось белыми следами на бирюзовой стене. Видно, мастер трудился над своим шедевром долго.       — Сам ты «хуесос»… — пробормотала злобно девушка, глядя на следы от гвоздя, и начала подниматься по ступенькам. Вот идиот, столько труда вложено, чтобы построить этот дом, а он стены портит.       На пролёте третьего этажа она чуть не столкнулась с мужчиной, который шёл по той же стороне ей навстречу. Они оба синхронно шагнули назад и уставились друг на друга. Агнесса подняла взгляд и прищурилась. Кожаная куртка, красное лицо и глаза. На его щеке красовался свежи пластырь, который неровно прикрывал узкую, но глубокую рану. Края покрасневшей кожи выглядывали из-под липкой ленты, выдавая, что кровь ещё недавно сочилась из пореза, а сам пластырь уже начал пропитываться.       Ванька — подумала девушка.       — Ну как щека?       — Нормально, — ответил Ванька, касаясь дрожащими пальцами большого белого пластыря на щеке. — Григорий Максимович помог. Спасибо ещё раз…       Агнесса мягко улыбнулась парню, проверяя, крепко ли лежит покупка в её кармане. Ванька — так звали его все — был молодым бойцом. Он часто поподал к Максимовичу, из-за большого рвения в драки. Он очень боялся Григория, но все равно шел к нему. Храбрость, подумала девушка. Поэтому она и уважала Ваньку.       — Рада, что ты в порядке. Главное, в следующий раз запомни, что кулаки слабее ножа.       Парень криво улыбнулся, кивнул ей и быстро пошёл вниз по ступенькам. Когда он исчез из вида, его присутствие ещё напоминали эхо шагов и звук хлопнувшей металлической двери. Агнесса осталась стоять на месте и почему-то ждала, пока он уйдёт из здания.       Наконец, дверь под номером «34» открылась. В привычном коридоре с уродливыми обоями в цветочек стояло несколько пар старых, поношенных ботинок, одна пара жёлтых тапочек. На крючках висело две куртки. Помещение освещал бледный свет с улицы; всё, что не попадало под его лучи, утопало в тени. Агнесса даже не успела закрыть дверь на ключ, как услышала хриплый голос из операционной:       — Агнесса! — рявкнул он.       Через несколько секунд из комнаты слева, где уже год как не было двери, выглянул мужчина лет сорока. Худой, высокий, с густо седыми короткими волосами и большой чёлкой. Бледная кожа, умирающие глаза, острые, как у Кощея, нос и скулы. На нём был синий свитер, штаны, коричневые тапочки и грязный белый фартук. Вообще-то этот фартук изначально был кухонным — пластиковым, — но Григорий использовал его для работы.       Мужчина вытирал мокрые руки полотенцем, пока подходил к девушке.       — Дай сюда, — нетерпеливо попросил он, глядя на неё сверху вниз. Видно было, как он старался спрятать дрожь, вытирая руки.       Агнесса сразу же, не задумываясь, достала из кармана красную пачку «Прима» и протянула мужчине.       Он же, зажав полотенце под мышкой, выхватил предмет из рук. Сразу же повернулся спиной к девушке и зашагал в узкую кухню.       Небольшое пространство со старым холодильником, тумбочками, деревянной столешницей. На табуретках, стоявших у стола, лежали тонкие вязаные сидушки, которые давно купил на рынке врач. Комната казалась совсем тёмной, даже на контрасте с грязными, бледными человейниками из окна. Даже растений не было на подоконнике. Форточка заранее была открыта.       Девушка, уже в тапочках, прошла на кухню. Там Григорий кинул полотенце на хлопковую скатерть, а сам полез за зажигалкой в карман. Агнесса села за стол напротив, пододвигая табурет. Щелчок, второй. Мужчина сделал медленную затяжку, держа дрожащими пальцами сигарету, а потом хрипло выдохнул. Помощница наблюдала, как сигаретный дым уходил в воздух, превращаясь в витиеватый узор, и поморщилась.       — Тупой малец, — пробормотал мужчина, когда почувствовал, что дыма в лёгких достаточно. — Какой умник вообще идёт на нож с кулаками? Совсем слепой и не видит, как кто-то за задний карман хватается? Да ещё и орёт как свинья. А нехер под лезвие лезть…       Агнесса слушала слова врача, глядя в окно. Она сложила руки на столе и улеглась щекой на них. На детской площадке перед их окном голуби что-то искали в снегу.       — Ну, может, и умник, — ответила она тихо. — Зато он идёт к тебе всё равно, даже если ему страшно… Он очень отважный.       Григорий фыркнул и закатил глаза, наклонив голову в сторону. Это было просто смешно.       — «Слабоумие и отвага» — вот как это называется. А в следующий раз, когда нож хуякнет ему в глаз, я уже ничем помочь не смогу, моя дорогая.       — Мне кажется, ты слишком… злой по отношению к нему.       Мужчина беззвучно усмехнулся, его плечи дрогнули от хихиканья, он оскалил зубы в странной улыбке. Прошло уже два года, как они живут вместе, а она всё ещё думала о его «злости». Григорий знал, что девушка не глупая, и как врач понимал, что долгая изоляция изменила её мышление, сделав её зрелой только наполовину. То она была взрослой, когда училась держать в руках оружие, то превращалась в наивного, глупого ребёнка, когда проходила мимо магазина с игрушками.       Он был хирургом, а не психологом, но подсознательно понимал: возможно, таким наивным поведением она пыталась вернуть себе мир, который у неё когда-то забрали.       — Не-е-ет, — протянул мужчина после ещё одной затяжки и кашлянул. — Я не злой. Просто жизнь такая, знаешь. Если бы не долги, может, и не сидел бы сейчас в этой мерзкой квартире, не копался бы в… в мозгах и кишках быдла. Хотя, я не оперировал, конечно, но думаю, у них из этого только кишки и остались.       Девушка повернула голову в сторону, посмотрела на курильщика и попыталась сдержать ухмылку. От мысли, что Григорий стал причиной улыбки на обычно угрюмом лице Агнессы, его улыбка стала ещё шире. Маленькая, избитая и травмированная как только можно, а она ухмыляется на такую тупую шутку. Восхитительно. В такие моменты он думал, что хочет защитить её сильнее всего. Или… Нет. О таком думать даже в шутку нельзя.       Мужчина и девушка замолчали. Каждый думал о своём. Тишину нарушали только звуки щебетания воробьёв за окном. Агнесса думала о том, что нужно купить новые тапочки, а то старые совсем уже натирают пятки.       Григорий думал о своей жизни до долгов, о будущем, которое его ожидало в те времена, когда он был наивным Гришей. Молодой, энергичный, рядом милая девушка, светлое обещание хорошей старости. А сейчас вообще ничего не понятно. Всё, что у него есть, — это люди Потёмкина, эта квартира, девочка и пистолеты под половицей в спальне. «Какая же эгоистка эта судьба», — подумал мужчина, вдыхая в старые лёгкие дым. — «Ну, или я».       И всё же, даже в этой тишине, которая могла показаться уютной, было что-то странное. Вечное ожидание нападения, страх, что их найдут, осознание того, что денег хватает только на самые основные нужды. Из нового на девушке только штаны, остальная одежда когда-то принадлежала Григорию.Даже ниток не хватало, а с операционной, которая когда-то была чьей-то детской комнатой, всегда воняло лекарствами       Тревогой и напряжением был пропитан каждый уголок этого дома, каждая трещинка в стене — как и скальпели в металлическом медицинском лотке, как старый диван, на котором спала девушка, как шипящее радио в комнате мужчины. Будто вся их жизнь — просто передышка перед битвой, перед чем-то страшным.       Светлые волосы Агнессы упали ей на лицо, когда она сильнее зарылась в гнездо из собственных локтей. Мужчина даже не посмотрел на неё и потушил сигарету в блюдце с красным цветочком. И тут девушка подняла лицо над руками и заговорила. Она смотрела врачу в глаза, её серые очи искали что-то. Наверное, правду.       — Григорий Максимович… А как долго это будет?       Когда новая сигарета появилась в пальцах Григория, он с удивлением поднял бровь и снова взглянул на девушку. Его лицо не дрогнуло, но ожидать такого философского вопроса он явно не мог. Он вдохнул ещё дыма, словно вот-вот умрёт без него, и выдохнул в сторону Агнессы.       — Что именно?       — Ну… это. То есть… эм… — Агнесса помялась немного, смущённо выпрямляясь, её руки сползли на колени.       Она пыталась подобрать слова, чтобы выразить свои мысли доходчиво и ясно. Помощница не всегда умела хорошо формулировать свои мысли: читать книги она начала только год назад, поэтому её слог был далёк от идеала. Но она всё же решилась и, выдохнув, неловко заговорила.       — Ну… то, что мы так живём. Просто… эти комнаты такие неуютные, жуткие. И такое ощущение, будто завтра взорвётся весь мир, а мы ничего не сможем сделать. Разве мы не можем просто… начать жить как обычные люди? Обысчной жизнью? Без бандитизма, ожидания опасности и всего такого?       Молчание. Долгое, почти минута. Григорий даже не дрогнул, а Агнесса старалась не двигаться. Они друг другу в глаза, как будто их взгляды были заметными, удерживая взгляд, смотрели на них. Сухощавый мужчина, сделав затяжку, сгорбился над столом, наклоняясь ближе. Дым от сигарет лениво извивался в воздухе, следуя за ним. Несколько прядей с его челки упали на глаза, но он не обратил на это внимания.       Григорий изучал большие светло-серые глаза, которые иногда казались зелеными. Он смотрел на ее светлые волосы, которые в полумраке казались почти такими же бледными, как и его собственные. Рассматривал кожу, поры и щеки. И румянец, сильнее появляся, когда Агнесса поняла, что врач внимательно осматривает её. Его взгляд как бы впивался в девушку, пытаясь что-то понять, что-то осознать.Словно он разочаровался в ней на одно мгновение. Такая красивая, самое лучшее творение Бога, если он есть, такая милая, добрая и сочувствующая, такая эмпатичная и лучший друг в его жизни, а говорит какой-то бред.       Мужчина медленно выпустил дым через зубы. Агнесса моргнула и поморщилась, покачав головой в стороны от запаха.       — Дорогая моя, — заговорил он тихо и медленно. — Мы с тобой пережили слишком много, чтобы ты задала такой детский вопрос. Обычная жизнь — это когда ты живешь так, как живешь: как вчера, так же, как сегодня, и точно так же, как завтра. Это и есть наша «обычность», Агнесс. Пора бы тебе это уже принять.       Он ожидал, что девушка отведёт взгляд, замолчит, попытается сдержать слёзы — так она обычно делала, когда слышала что-то грубое. Но, к его удивлению, Агнесса только набиралась храбрости с каждой секундой тишины. Её щеки алели, но Григорий внезапно понял, что это не было смущением от его взгляда.       И она набралась смелости. Голос дрогнул, а ногти сильнее впились в её колени.       — Тогда… тогда… Я люблю тебя. Даже если мы будем жить «обычно» до самого конца.       Карие глаза мужчины расширились от неожиданности, пока он сидел неподвижно. Он не закурил, не вздохнул — просто смотрел на Агнессу. Она начала волноваться, что это был взгляд отвращения и ужаса.       А тем временем Григорий впервые за долгое время почувствовал своё сердце. Оно, казалось бы старое и мёртвое, сделало удар по его закостеневшим рёбрам. Казалось, угрюмая комната наполняется чем то странно теплым. Будто пейзаж за окном уже не такой угрюмый, будто тапочки не такие дешевые, будто синий свитер не колет шею. Будто девушка перед ним ещё красивее чем обычно, и будет такой до конца их дней.       — Агнесс… — только и смог еле слышно прошептать он.