Fire

      Сумерки окутывали лес тусклым светом, пробивающимся сквозь плотные кроны деревьев. Воздух из-за жары казался вязким, пропитанным запахом гнили. Каждый шаг отзывался мучительным уколом в ноге. Рана от шпиля — глубокая, рваная, не закрытая ничем, кроме наскоро затянутой ткани. Кожа вокруг рассеченной плоти покраснела, стали видны края мышц. Кровь густо текла вниз, оставляя липкие потеки на изодранных джинсах, забрызгивая землю под ногами.       Пульсирующая боль стучала в висках, забивала разум. Двигаться было сложно, но останавливаться нельзя. Зараженные близко. Их рычание напоминало разорванные кашлем глотки — низкий, влажный звук, от которого сводило зубы. Шорох травы, ломкие шаги по веткам, хруст сухой земли под их изувеченными ногами — все смешивалось в ужасающий хор.       Каждый из них выглядел, как демон, выползший из преисполни: сгнившая плоть свисала клочьями, грибок проросший сквозь тело, раскалывал кости обнажая черепа. Запах, исходящий от них, бил в нос, заставляя желудок сжиматься. Привычная мерзость сковывала грудь.       На секунду остановилась, облокотившись на ствол дерева. Руки дрожали, дыхание сбивалось, как после долгого забега. Рубашка, которую сняла с пояса, превратилась в тугой жгут, врезающийся в кожу. Боль от этого усилилась, но кровь остановить нужно. Затянула сильнее.       — Сраная нога… Сраная Калифорния… — раздраженно выдохнула, озираясь.       Наконец вышла к трассе. На обочине лежал покосившийся столб. Вывеска на нем гласила: «Санта-Барбара через 150 миль». Значит, совсем недалеко от города. Мысль о том где и как ее искать, мелькнула в сознании и тут же пропала, вытесненная хриплым рыком где-то позади. Зараженные далеко, но двигались быстро, их становилось все больше. Морщась от неприятно щипавшего ногу ощущения, продолжила хромать по неровному асфальту. Каждое движение отдавалось в теле резким всплеском боли. Дышать становилось все тяжелее. Ветер донес запах горелого дерева, но его тут же перебил отвратительный аромат разложения.       Показались дома. Пригород, жилой район, пустой и тихий. Заросшие зеленью высокие заборы, крепкие стены домов. Нужно переждать ночь. Боль в разодранной ноге усиливалась, каждый шаг отзывался муками. Шаги, хоть и хромые, стали быстрее, несмотря на свежий кровавый след, запах которого привлекал все больше инфицированных.       Рывком добралась до первого забора, обхватила ручку ворот. Дернула — закрыто.       — Давай, черт возьми… — Задёргала её изо всех сил, но замок не поддавался.       Стук. Один из них уже здесь. Бегун. Его лицо, покрытое землей и сгнившими кусками костей, возникло прямо передо мной. Нож моментально вонзился в глаз и зараженный повалился на землю. Ворота все так же не открывались. Шуметь явно не стоит, но выбора нет. Отшатнулась, подняла пистолет.       Выстрел. Громкий, как крик. Замок сломался.       Схватилась за створку, закрыла её перед лицом уже подбегавших почти вплотную щелкунов. Металл дрогнул от их напора, но удержался. Трясущимися руками кое как задвинула ржавый засов. Один удар. Второй. Они начали наваливаться на забор.       Еле стоя на ногах, направилась к двери дома. Сердце стучало громко, как барабан. Силы покидали, в глазах темнело, но останавливаться нельзя. Лишь один шаг, еще один…       Окно поддалось после второго удара. Звон стекла прокатился по тихому дому, отразился от стен и утонул в ночи. Запах пыли и сухой древесины встретил на пороге. Вытянув руку, повернула замок изнутри. Щелчок, дверь распахнулась, и тело едва не рухнуло на пол. Дыхание сбилось, ноги подкашивались, но дверной проем остался позади.       Закрыть. Захлопнула дверь, подтянула к ней тумбочку. На большее сил не хватило. Дом был темным, фонарь на рюкзаке мигал, добавляя сцене какой-то болезненный абсурд. Тишина стояла мертвая — ни шороха, ни спор, ни запаха гнили. Возможно, повезло.       Коридор впереди вел вглубь. На стенах в слабом свете проглядывались старые обои. Справа — лестница, ведущая наверх, слева — широкая арка, в которой виднелась гостиная.       Арка вывела в большую комнату, где один угол занимала кухня, а другой — старая мебель. Обшарпанный диван, деревянный стол, пара стульев. Главное — чисто.       Рюкзак с громким стуком упал на стол. Боль пронзила голень сильнее, чем раньше, но пришлось перешагнуть через это. Подняла ногу на стол, чувствуя, как ткань джинс намертво прилипла к ране. Проклятье.       Сняла жгут. Кровь тут же потекла, густая, темная. Взгляд остановился на голени. Глубокая рана разрывала кожу, показывая розовые ткани мышц. Только этого не хватало.       — Вот срань, — прошипела, хватаясь за рюкзак.       Грязные пальцы лихорадочно искали иглу, нитку. Обычные, с тупым кончиком, из швейного набора. Руки тряслись. Достала воду сделав пару глотков. Остатки полились на рану. Жжение было невыносимым.       Нитка в игле. Дрожащие руки справились не сразу.       Вдох. Выдох. Еще раз.       Первый стежок. Металл вонзился в плоть, и боль ударила в голову, словно молот. Стены поплыли, всё вокруг стало зыбким. Стиснув зубы до хруста, провела нить через край раны. Второй стежок. Боль усилилась, по лбу потек пот. Воздух казался слишком густым, чтобы им можно было дышать. Каждое движение иглы отдавалось вспышкой, от которой нога дрожала, не давая делать ровные стежки. Третья петля, еще одна. Снова.       Рука с иглой замерла, когда доски где-то в глубине дома скрипнули. Звук был тихий, но такой четкий, что на мгновение все вокруг остановилось. Взгляд метнулся к входу в комнату.       Тишина.       Пальцы потянулись к кобуре, и в следующую секунду пистолет был направлен точно в проем арки, рука напряжена до боли в суставах. В темноте тень двигалась плавно, и каждый скрип отдавался в ушах громче, чем должен. Нога, спущенная на пол, была как мина замедленного действия: стоило пятке удариться об деревянный пол, как боль пронзила голень до самых ребер. Нитка и игла болтались на не до конца зашитой ране, оттуда с новой силой начала хлестать кровь.       В проеме появился силуэт. Человек.       Выстрел.       Звонкий удар пули о дерево. Силуэт отшатнулся, скрываясь за аркой. Сердце бешено стучало, а кровь в ноге пульсировала, будто стараясь выдавить из раны всё, что осталось.       — Выходи! — рявкнула, осипшим, но резким голосом.       Тень сдвинулась, уверенно шагнула вперед. Парень. Свет фонарика с рюкзака упал на него. Высокий, крепкий, с руками, сплошь покрытыми татуировками. На вид — лет двадцать пять. Лицо спокойное, почти ленивое.       Рука с пистолетом не дрогнула.       Он окинул взглядом с ног до головы, задержался на крови, на болтающейся нитке с иглой. На мгновение показалось, что он вот-вот начнет смеяться, но вместо этого заговорил:       — Ты в курсе, что у тебя нитка с иглой из ноги торчат? — саркастическим тоном произнес он и облокотился на край стены, скрещивая руки на груди.       Этот вопрос резанул сильнее боли в голени. Слова звучали так буднично, словно ничего странного в ситуации не было. Голова загудела от этой нелепицы, мысли путались.       Он стоял, не двигаясь, просто смотрел. Ни оружия, ни попытки приблизиться.       — Да успокойся ты уже, ради всего святого, не собираюсь я тебя убивать, — закатив глаза, сказал спокойно, будто мы знакомы сто лет.       Палец на курке дернулся когда парень шагнул в сторону и двинулся к кухонным шкафам. Медленно, уверенно. Казалось, его ничто не волнует. Пистолет в трех шагах от головы? Человек готовый выстрелить? Нет, ему было всё равно.       Рука с пистолетом сжалась сильнее. Боль в ноге мешала сосредоточиться, голова кружилась от кровопотери, но парень даже не взглянул. Он открыл шкаф, вытащил коробку, начал рыться в ней. Каждое движение неспешное, расчетливое, будто времени у него — вагон, а в спину не направленно дуло, готовое выпустить пулю в любой момент.       На столе начали появляться вещи: таблетки, бутылка воды, бинты.       — Ты немая? — резко спросил, не оборачиваясь. Голос звучал раздраженно, словно лишний здесь явно не он.       — Это шутка какая-то? — сказала, пытаясь скрыть удивление в голосе.       Мышцы затекли от напряжения, пистолет продолжал смотреть прямо на его голову. Он повернулся, уперся руками в стол. Тяжелый скрип дерева, будто разбудил обстановку вокруг.       — Может, уже опустишь ствол? — голос мягкий, почти насмешливый.       Бедром уперлась в стол, инстинктивно отшатнулась на полшага. Мозг пытался понять, что происходит. Он не нападал, не угрожал. Только равнодушный взгляд и безразличный тон.       Удалось лучше рассмотреть лицо. Темные, чуть кудрявые волосы, густые широкие брови, карие глаза — взгляд лисий, прямой. Не отводил, лучший способ напоминать о своем превосходстве.       — Я думаю, что не очень прилично направлять пистолет на хозяина дома, — с еле заметным смешком произнес он.       Так вот почему дом такой чистый. Здесь живут.       — А я думаю, что хозяин дома не дурак и должен понимать обстоятельства, — слова звучали низко, почти угрожающие.       Что он сделает в следующую секунду? Ответит? Посмеется? Убьет?       Парень чуть усмехнулся, будто услышал мысли. Легкость, с которой этот человек говорил, настораживала. Он мог одним движением выбить оружие из рук — стоял слишком близко. Между нами лишь стол, а нога с каждой секундой тяжелела от боли. С таким раскладом далеко не уйти, а он выглядел так, словно мог свернуть шею голыми руками.       Усмехнувшись еще шире, он вдруг оттолкнулся от стола и обошел его. Шаги были расслабленными, вялыми. Зажег лампу на тумбе, слабый свет разлился по комнате, создавая тени на стенах. Взял книгу с тумбы и... сел. Просто сел на диван, открыл книгу и начал читать.       Это выбило из равновесия. Что за человек сидит и читает, когда на него направляют ствол? Казалось, ничего вокруг его не касалось.       Рука с пистолетом наконец начала опускаться. Мысли спутались настолько, что даже понять, что делать дальше, стало почти невозможно.       Облокотившись на стол, осторожно подняла ногу обратно, боль заставила резко выдохнуть. Размашистый шов разошелся. Потянула за нить, попыталась затянуть, чтобы как-то удержать куски кожи вместе.       Стежок. Жжение становилось невыносимым. Липкие от крови пальцы соскальзывали с иглы. Зубы сжались так сильно, что челюсть заныла. Еще один стежок. Боль вырвала стон, сорвавшийся с губ против воли. Последний рывок — наконец удалось затянуть. Нитка обрезана, но свободно вдохнуть все еще не выходит.       Парень на секунду поднял взгляд, расправил плечи, но ничего не сказал. И правильно, пусть молчит.       Бутылка с водой, оставленная им на столе, оказалась полезной, уж получше своей, набранной в грязном ручье. Рана промыта, бинты начали наматываться поверх повреждений. Остальное, что он выложил, осталось на месте.       Парень встал. Резко.       Сердце забилось быстрее. Рука потянулась к пистолету, но тот соскользнул с пальцев и упал на пол. Глухой звук, и внутри все оборвалось. Конец? Подошел ближе, теперь уже совсем рядом. Пространство между ним и мной стало слишком узким. Рука через ногу, лежащую на столе, потянулась к баночке, оставленной на краю.       — Обезболивающее, — голос прозвучал просто, с ноткой усталости.       Судорожный выдох сорвался с собственных губ.       Мысль промелькнула — что, если это ловушка? В этой ситуации отравиться чем-то казалось меньшей проблемой, чем возможные последствия. Зачем ему давать таблетки, когда он мог просто избавиться от меня? Или это способ?       Он резко схватил за руку, положил таблетки в ладонь. Грубо, так, чтобы не оставалось времени для сомнений.       — Хотел бы тебя убить или развлечься с тобой, сделал бы это без помощи таблеток, — процедил он чуть раздраженно, будто объясняя что-то очевидное.       Эти слова отозвались странным эхом в голове.       Развернулся и направился обратно к дивану. Снова сел, открыл книгу.       Слишком спокойный.       Таблетка оказалась на языке прежде, чем разум дал возможность всё взвесить ещё раз. Горьковатый вкус растёкся по нёбу, и, запив её глотком воды, пришлось сглотнуть комок сомнений вместе с химическим привкусом. Решение принято. Отступать поздно.       Парень... Странный. До ужаса уверенный. Его невозмутимый взгляд продолжал сидеть под кожей. Сердце всё ещё грохотало, напоминая, что разум может говорить что угодно, но тело знает своё. Чувство опасности не отпускало. Логика утверждала обратное — если бы хотел убить или изнасиловать — сделал бы это сразу. Быстро, без лишних слов. Силы у него явно хоть отбавляй.       Разум соглашался. Рационально, правильно, логично. Но в голове продолжали мелькать картинки — холодная сталь ножа, окровавленные стены, пронзительный крик. Руки, сжимающие горло, или хуже... Нет. Не стоило дальше рисовать эти сцены. Таблетка выпита. Решение принято. Оставалось только надеяться, что это действительно обезболивающее, а не яд, наркотик или что-нибудь похуже. Эти мысли заставили странно усмехнуться внутри. А не все равно ли?       Нога продолжала болеть, не давая расслабиться. Тело же, напротив, напоминало старую тряпку, измотанную днями пути. Сил уже не оставалось, даже чтобы думать.       Вдох. Выдох.       Опустилась на пол, протянув руку за неудачно упавшим пистолетом. Каждое движение отдавалось ударом пульса в ране. Боль полоснула остриём, и зубы снова невольно сжались. Но сейчас пистолет был важнее. Рука коснулась холодного металла.       И тут внимание, словно само, переключилось. Освещённая лампой комната выглядела совсем не так, как казалось вначале. Теперь, когда мозг дал время увидеть, детали начали вырисовываться.       Выцветшие обои с цветочным узором, мягкие линии которых тянулись по стенам. Мебель из тёмного дерева, тяжёлая, с годами утраченной гладкостью. Покосившийся кожаный диван с вмятинами, где, казалось, совсем недавно сидели люди. Кресла, от которых пахло чем-то давно забытым, уютным.       И гигантский стеллаж.       Полки были заставлены книгами, словно хозяин этого дома до сих пор пытался сохранить кусочек прошлого, в котором они имели значение.       Комната... Живая. Она выглядела так, будто люди до сих пор здесь завтракают. Днём читают книги, а вечером устраиваются на диване, чтобы смотреть фильмы. Жизнь казалась здесь не просто возможной, а всё ещё существующей. Ком подступил к горлу.       Воспоминания ударили внезапно, нахлынули, как вода, заполнившая лёгкие. На миг показалось, что ковёр, в гостиной дома из Джексона, снова под ногами. Ещё совсем подросток, сидя на полу, разбирала кассеты, сматывала струны. Джоэл на диване. Сидел с гитарой, что-то напевал себе под нос. Поднимал взгляд и тут же лицо его озарялось улыбкой, светлой, родной, согревающей…       Сейчас это всё казалось таким далёким. Словно сон.       В груди что-то сжалось, а взгляд поднялся на парня с книгой.       Его пальцы лениво перелистывали страницы. Плечи вздымались от спокойных вдохов. Одет был в весьма чистую одежду. Лицо без намека на щетину. Кожа чуть смуглая, загорелая, говорила о часах проведенных под солнцем. Глаза оглядели тело. Выглядел он явно не голодающим, такую мышечную массу на одних консервах не наберешь.       Сглотнула слюну подкатившую к горлу. Пришлось взять себя в руки чтобы не думать о еде которая у него точно была.       Кресло стояло рядом с диваном. Добраться до него оказалось испытанием, но свалившись на мягкую ткань, тело моментально обмякло.       Парень не поднял головы. Даже не дернулся. Глаза оставались прикованы к страницам книги, которую он держал в руках. Словно всё, что здесь происходило, не стоило ни внимания, ни усилий.       Настороженность сдавливала грудь. Тот, кто мог бы сорваться с места и убить за долю секунды, просто сидел, отстранённо погружённый в чтение. Его спокойствие кричало громче любой угрозы.       Взгляд зацепился за обложку книги. Теплый свет лампы освещал крупные буквы. Знакомые буквы.       "Преступление и наказание."       Слова сорвались с губ прежде, чем осознание догнало:       — Русская классика?       Этот вопрос прозвучал странно — в нём мелькнула непрошеная насмешка. Но в этом не было ничего удивительного. Вся ситуация выглядела гротескным фарсом. Чужой дом, метрах в двух — незнакомец, в руках пистолет, а в ноге невыносимая боль. И минутой назад была проглочена таблетка с неизвестным содержимым.       Сейчас трудно было понять, что абсурднее — то, что он просто сидит и читает, или то, что смерть, если она придёт, кажется чем-то будничным. Не страх, не ужас — только странное, пустое принятие. Всё, что когда-то звалось собой, давно потеряло право сопротивляться.       — Не читаешь? — его голос разорвал тишину.       Вопросом на вопрос.       Его глаза, до этого прикованные к книге, поднялись. Уголок губ дрогнул в слабой улыбке. Решил пошутить?       Ответ пришёл сам, почти на автомате:       — Некогда, сам понимаешь. — с издевкой, но голос дрогнул.       Книга. "Преступление и наказание." Она вернула память. Джоэл принёс её однажды, с остальной небольшой стопкой. Все твердил что нужно прочесть что-то эдакое. «У нас такого не пишут» — улыбался он сидя рядом, когда я со страдальческим стоном опускала глаза на страницы.       Тогда было четырнадцать. Страницы казались непроходимо сложными. Но смысл проступил почти сразу. У каждого поступка есть своя цена. Преступник не может избежать наказания, даже если суд молчит. Вина всегда найдёт дорогу к душе.       Джоэл заставлял читать подобное. Злилась на него тогда, не до этого было, но уже давно эти его действия стали понятны. Он хоть как то пытался готовить меня к дальнейшей жизни, знал что в том месте мы на долго не задержимся, знал что встречи с людьми не избежать.       Это казалось столь очевидным. Особенно теперь.       Всё вокруг напоминало о том, как человек может быть раздираем между своими желаниями и тем, что ожидает от него мир. И в этом было столько боли, что смотреть на него — с этой книгой в руках — стало почти невыносимо.       Тишина сгущалась. Шелест страниц вновь заполнил воздух, а в мыслях осталась только эта книга.       — Раскольников хоть и наглец одержимый, но правда в его словах есть. Даже не сколько в словах, сколько в теории.       Его голос ворвался в тишину. Слова звучали неожиданно, резали пространство, но не слишком резко, а так, словно он говорил сам с собой. Взгляд невольно поднялся на него. Все, что происходило, и так казалось нелепым, но обсуждать это сейчас? Ладно…       Тело чуть развернулось в его сторону, слова прозвучали прежде, чем пришло осознание их странности:       — И к какой же категории людей по его «теории» ты себя относишь?       Он чуть улыбнулся, почти незаметно, взгляд снова упал на страницы книги.       — Думаю, сейчас мы все относим себя к «право имеющим».       Ответ был прост, но в этой простоте скрывалась горькая правда. Право имеющие. Люди, которые считают, что могут творить всё, что угодно, потому что обстоятельства оправдывают любое действие. Да… сейчас, в этом мире, не осталось тех, кто считает иначе. Никто больше не останавливается перед тем, чтобы убивать, брать, рушить. Само понятие морали испарилось вместе с цивилизацией.       Но тень другой мысли, более мучительной, поднималась из глубин сознания.       — Почему ты меня не убил?       Этот вопрос был не к месту, почти вырвался против воли. Но он висел в воздухе с самого начала, требовал ответа.       Его рука замерла, книга упала на подлокотник с лёгким шорохом. Впервые он полностью повернулся, встретившись взглядом. Почти черные глаза, уставшие, но полные странной ясности, уставились прямо в душу, как будто могли увидеть всё скрытое.       — Потому что это бессмысленно. — его голос звучал ровно, но в нём слышалось изнурение. Он глубоко вздохнул, будто произнесённое забрало часть сил. — Знаешь, я уже столько сил потратил на погоню за жизнью, что сейчас мне всё равно.       Его рука медленно потянулась к карману, движения были размеренными. Он достал помятую сигарету, коротко взглянул на неё, словно проверяя, что она настоящая, и поднёс к губам.       — Почему я тебя не убил, если ты можешь убить меня? — усмехнулся он, поджигая её. — Вот и ответ.       Дым поднялся в воздух, медленно растворяясь в полутьме комнаты. Тишина повисла между нами, лишь слабый треск сигареты нарушал её.       Он говорил спокойно, без пафоса, но каждое его слово отзывалось гулом внутри. Слишком много знакомого, слишком много правды. В его словах звучала та же истина, которая изнутри давно грызла разум.       Сколько сил уходит на попытки выжить, на борьбу с собой. Каждый новый день — не шанс, а приговор, вынужденный круг, из которого не выбраться. Бежать, защищаться, стрелять. Разум мог кричать о бессмысленности, о том, что смерть давно уже стала тенью за спиной, но тело продолжало сопротивляться, цепляясь за жизнь.       Он говорил, а внутри всплывала болезненная правда. Эта гонка за существованием, вечная попытка оторваться от чего-то, что неизбежно догонит. Как же это похоже на всё вокруг. Смотрела на него, и он казался чужим, но таким знакомым. Слишком уставшим, слишком спокойным. Он тоже дошёл до точки, где уже всё равно.       Но почему, если ему всё равно, он не прекратил цепляться за эти маленькие ритуалы? За книгу, за сигарету, за слова, которые звучат, будто всё ещё что-то значат?       И, может, в этом был единственный ответ. Человек цепляется за мелочи, даже когда весь остальной мир рушится, потому что только в этих мелочах остаётся хоть какая-то жизнь.       Похоже, в этой странной тишине мы оба уже знали: единственный вопрос — сколько ещё можно бороться, прежде чем не останется сил?

***

      Дым, тяжелый и густой, плавно оседал на старую мебель, пропитывал обои, разрывал внимание на мелочи. Казалось, что запах табака обволакивает пространство, заставляя дыхание становиться чуть вязким. Парень сидел с боку, погружённый в свои мысли, взгляд устремлён в сторону окна. Изредка от него исходило едва уловимое движение — сигарета тлела между его пальцев, оставляя серые дорожки пепла на деревянном полу.       Снаружи всё было так же — шум шагов, щелканье и рычание голодных ртов. Глухие, порой судорожные удары о ворота. Эти звуки уже не вызывали ни острого страха, ни волнения. Столько раз это повторялось, что стало просто фоном, как треск старого радиоприёмника. Хотелось не слышать, не видеть, не чувствовать, но куда от этого деться? Даже мысли, казалось, шли по кругу, возвращались к одному и тому же — найти машину и бежать отсюда к чёрту. В Санта-Барбару. Оставалось всего ничего, каких-то 150 миль судя по вывеске. Слово «всего» вдруг показалось издевательством. Сколько дней? Три? Пять? Нет, не дойти. С такой ногой точно. Придётся застрять здесь.       В памяти всплыл момент, как ворвалась на этот участок, захлопнув железную дверь прямо перед щелкунами. Пульс стучал в ушах, ноги подкашивались, но краем глаза заметила шины и инструменты. Машина? Нужно будет проверить.       Взгляд скользнул к парню. Он, кажется, не был тронут жизнью меньше, чем те шрамы, что покрывали его руки. Глаза сами изучали их — линии, запутанные узоры, как путеводные карты его боли. Правая рука сразу бросилась в глаза — больше татуировок, они аккуратнее, работал явно хороший мастер. Или он сам? Губы непроизвольно дрогнули, намекая на улыбку. Забавно если это его рук дело. Даже не удивительно.       На коже выделялся огромный кит, который будто плыл среди остальных изображений. Тёмный, величественный, тянущийся от запястья до локтя. Три чайки чуть выше — они кружили над ним, едва различимые среди мелких рисунков. Зрелище странно притягивало. Чужое, но не вызывающее отторжения. Внутри, однако, начала назревать другая эмоция. Образ Джоэла вырвался из потока сознания, словно его вытащили за шкирку на свет. Его рассказы, наполненные забытым юношеским задором, о значении символов, о том, что он мечтал набить себе. Он говорил об этом вечерами, рассказывая как в молодости сидел с друзьями, прижимая лед к разбитой скуле после очередной стычки. Словно это было чем-то важным, способным объяснить самому себе, кто он есть.       Эти воспоминания резанули, по живому. Тепло в груди моментально сменилось глухой болью, а затем и злостью. Санта-Барбара. Она может быть там. Обменять ботинки на информацию об этом человеке — поступок, на который тогда даже не пришлось себя уговаривать, все равно в кедах лучше. Хорошая была обувь, удобная, надёжная, но разве это имеет значение? Если тот придурок просто выдумал историю, чтобы получить их, если он солгал? Разум бурлил ненавистью, а тело требовало найти силы двигаться дальше.       Пока что, видимо, все же не до конца все равно.       Парень сидел молча, смотря в даль, будто задумался о чем-то. Шрамы на его руках больше не вызывали интереса — они просто были, как и он сам. Но ни к нему, ни к его прошлому не хотелось иметь дела. Что бы он ни пережил, это меня не касалось. Какое вообще дело до чужих историй, если своя подводит к краю.       Боль в ноге, к счастью, отступила. Не исчезла, но притихла. Он не соврал, таблетка действительно была обезболивающим. И всё же, лёгкость не пришла — напряжение оставалось, пульс бился медленно, но тяжело, будто внутренний мотор работал на износ. Завтра придётся что-то придумать. Сегодня хватит. Хватит боли, хватит мыслей, хватит борьбы.       Парень повернулся, наши взгляды пересеклись. Случайность, наверное. Мимолётное движение глаз в сторону тумбы — пачка сигарет. Он заметил это. Никаких вопросов, никаких слов, просто протянул её. Простое, почти машинальное движение. Сигарет не было очень давно. Рука потянулась сама, вытянула одну. Железное огниво оказалось в ладони, и вспыхнул огонь. Первая затяжка. Горький, крепкий дым заполнил лёгкие. Это было то, что нужно. Сейчас — точно.       Он продолжал смотреть, не прямо, но краем глаза, взгляд постепенно опустился на пальцы.       — У тебя всегда так руки дрожат?       Вопрос застал врасплох, выбил из зыбкого ощущения покоя, который подарила эта затяжка. Сраная дрожь. Она была всегда, слишком долго, чтобы её замечать. Но другим это, похоже, бросалось в глаза. Пальцы действительно подрагивали, чуть слабее, чем раньше, но всё ещё заметно.       — Тебя ебет? – почти рявкнула. Голос звучал резко, грубо, ну и пусть. К чему церемонии? Это точно не его дело.       Он напрягся, но ненадолго, едва заметно. Только удивлённый взгляд, лёгкая усмешка и жест поднятых рук.       — Понял, – сказал он, чуть откинувшись назад.       Сигарета уже догорела, пальцы автоматически затушили её, сжались в замок. Бесполезный жест, смешной в своей попытке скрыть дрожь. Он снова посмотрел на них, чуть прищурившись.       — Боль пройдёт, поверь...       Эти слова были раздражающе мягкими. Как будто человек, который сам всё это испытал, пытался убедить другого, что когда-нибудь всё станет лучше. Но боль не уходит. Она просто становится частью жизни, впивается под кожу, становится привычной.       — Время лечит, — добавил он.       Ложь. Хорошая, красивая, удобная ложь, которой так часто прикрываются. Нет, время ничего не лечит. Оно только затягивает всё слоем притуплённости, как ржавчину на старом металле. Она там, под слоем, всё ещё разрушает.       Внимание ушло в сторону. На стене висели картины. Несколько, все с океаном. На них был запечатлён его бескрайний простор, волны, что касаются горизонта, корабли видневшиеся вдалеке, чайки на ясном небе.       Парень заметил взгляд, задержавшийся на картинах.       — Океан, как время, смывает следы боли с песка души, оставляя только шёпот воспоминаний, – проговорил он, смотря на одну из картин. Голос был низким, спокойным, в нём звучала тоска.       Фраза задела. Слова были чужими, это чувствовалось.       — Так говорила моя мать, — объяснил он, помедлив. Впервые в его голосе послышалась неуверенность. – Я вырос у моря. Сколько себя помню, жить не мог без ежедневных прогулок до воды. — не отводя взгляд от картины продолжил он.       На лице его появилась слабая улыбка. Почти теплая, но с налётом грусти.       — Слышать шум волн, ощущать на языке вкус солёного ветра, чувствовать мокрый песок под ногами... Непередаваемо… — сказал, будто завороженно.       Но парень говорил, а в голове не складывалась картинка. Лес. Горы. Поля. Вот что всегда казалось настоящим. Тишина среди высоких деревьев, свежесть воздуха, холодный камень под ладонями. Там спокойно, там можно… обрести покой?       Закрылись глаза. Перед ними вставали образы видов в Джексоне. Лесные тропы, утренний туман, высокие пики, скрытые облаками. Где-то в этих мыслях была настоящая тишина. Когда-нибудь, быть может, хоть на мгновение, будет возможность почувствовать её. Услышать тишину…       Тишина и покой... Они кажутся такими далекими, недостижимыми. Несбыточная мечта для того, кто хочет продолжать дышать. Может, только смерть способна подарить это. Так почему же выбор всё ещё падает на жизнь? Почему каждый раз, когда дыхание становится тяжелее, а тело просит остановиться, внутри что-то заставляет двигаться дальше? Это не страх. Нет. Страх давно превратился в фон, едва различимый на краю сознания. Это что-то другое…       Время тянулось, как смола. Взгляд всё ещё был прикован к картинам, хотя, казалось, они уже не имели значения. Океан, бескрайний и мощный, манил своей недоступностью. Незнакомец всё так же молча смотрел на них, будто пытался найти ответы. Лицо его казалось отрешённым, взгляд напряженный, но в нем было что-то теплое. Имя его всё ещё оставалось загадкой, но какая разница? Имена перестали быть важными в мире, где каждый новый знакомый может исчезнуть через час.       Глаза опустились на руки. Всё так же крепко сцепленные, они дрожали, как ветви на ветру. Старый ожог, неровный след прошлого, скрывал клеймо укуса, который должен был поставить точку, но стал лишь запятой. Пальцы коснулись кожи, шершавой, натянутой, как пергамент. В голове вспыхнула мысль о том, как всё могло быть иначе. Может, не стоило идти той дорогой, не стоило открывать ту дверь?       Воспоминания о Джоэле врезались острыми краями. Его голос, тихий, сожалеющий: «Ты бы погибла. Я их остановил» Слова, произнесённые тогда, всё ещё звучали, будто их повторяло эхо.       Остановил.       Но что, если...? Что, если можно было бы всё изменить? Вернуть мир, которого так и не удалось увидеть? Спасти всех этих людей...       Только вот спасти от чего? От самих себя?       Но это было ложью. В груди неприятно кольнуло. Не хотелось признавать правду. Не хотелось в полной мере осознавать, что это не намерение спасти всех, это желание быть хоть чем-то… страх остаться одной…       Шаги выдернули из этих мыслей, разорвали их на части. Незнакомец медленно поднялся, движения плавные, будто давались с усилием. Он подошёл к окну, посмотрел в него – недолго, словно искал что-то во внешнем мире, но ничего не нашёл. Потом направился к шкафам, стал открывать дверцы, вынимая из них разные вещи. Металлический звон посуды, глухой стук чего-то деревянного.       Через минуту он вышел из комнаты. Возвращение было таким же тихим, как уход. В руках он держал полотенце.       — Есть вода. Не сказать что сильно тёплая, но чистая, — сказал он, протягивая полотенце. — Ты мне и так уже полкомнаты своей кровью залила, — добавил он с доброй, почти извиняющейся улыбкой.       Спокойствие накрыло неожиданно. Простые слова, простые жесты, но от них стало легче. Внутри, однако, мелькнуло предупреждение – «Никому не доверяй». Фраза, слишком знакомая, чтобы игнорировать её. Но мысли об этом не задержались. Силы уходили, их оставалось так мало, что даже страх отступал, оставляя место усталости.       Молча приняла полотенце.       Незнакомец отошёл обратно к столу. Повернувшись спиной, он продолжил копаться в полках.       — Душ прямо по коридору и направо, — бросил он через плечо.       Попытка подняться далась тяжело. Рана отозвалась болью, резкой, обжигающей. Ноги дрогнули, пришлось ухватиться за спинку кресла, чтобы не упасть. Комната пошатнулась, но удалось устоять. Кровь снова застучала в ушах, гулкая, как эхо.       Сделать шаг казалось подвигом, но желание смыть с себя грязь предыдущих дней пересилило. Если этот парень окажется не тем, за кого себя выдаёт – это будет на совести. На плечах, которые и так едва держат груз. Но сил на сомнения не осталось.

***

      Прохладная вода обрушилась на тело, сбивая усталость и напряжение, которые накопились слоями, как грязь. На улице и в доме было жарко, прохлада струй казалась единственным, что ещё связывало с ощущением жизни. Волосы, грязные, слипшиеся от засохшей крови, неприятно липли к коже, пока вода медленно не размочила эту мерзкую корку. Провести пальцами через спутанные пряди, очистить их – это стало почти ритуалом, шагом к чему-то нормальному, пусть и мимолётному.       Каждое движение отзывалось болью. Швы на ране саднили, кожа вокруг натянулась, как будто вот-вот лопнет. Тело сопротивлялось даже простой задаче, мышцы болели, каждое сокращение давалось с трудом. Руки упёрлись в холодные плитки душа, приняли на себя вес, пока вода лилась вниз, стекая по лицу и телу.       Взгляд остановился на сливе. Тёмная вода, смешанная с грязью и кровью, исчезала, и вместе с ней уходило что-то ещё, что невозможно было описать словами. Мысли путались, цеплялись за обрывки воспоминаний, заставляли вспоминать, сколько раз доводилось видеть такую картину.       "Давно не принимала душ." Мысль мелькнула мимолётно, и от неё стало странно. Как много времени прошло с тех пор, когда можно было просто почувствовать себя чистой? Забытая свежесть прокрадывалась под кожу, оставляя после себя лёгкое ощущение укола, будто это тоже наказание.       Но стоять под струями вечность не получилось. Пальцы с трудом повернули кран, перекрывая воду. Пол под ногами был шершавым, цеплялся за ступни, напоминая, что всё это – реальность. Полотенце в руках ощущалось слишком мягким, непривычным. На раковине лежала чистая одежда. Парень оставил её заранее, аккуратно сложенной, словно всё это – его обычный день.       Зеркало напротив. Оно тянуло взгляд, но стоило встретиться с отражением, как внутренний голос закричал, умоляя отвести глаза. Последний раз видеть себя… когда это было? Ответа не находилось, а отражение говорило всё за себя.       Худое, измученное тело. Мышцы ещё держались, но с каждым днём их становилось все меньше. Щёки впали, глаза выглядели огромными на этом лице, кожа натянулась на костях плеч, словно вот-вот порвётся. Ключицы торчали резче, чем раньше. От обезвоживания? Или от скудного питания? Грязь уходила, но следы остались – не на теле, а где-то глубже.       Взгляд быстро опустился на шрамы. На них нельзя было смотреть долго, слишком многое приходило на ум. Каждый из них рассказывал историю, и ни одна не заслуживала повторения. Пальцы дрогнули, одежда оказалась на теле. Старая мужская рубашка была велика, джинсы еле держались на бедрах.       Дверь открылась, и сразу же ударил запах еды. Сильный, пряный, мясной. Желудок тут же напомнил о себе, болезненно сжавшись. Шаги в гостиную давались нелегко – рана снова напомнила о себе, пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.       Комната изменилась. Пол, который был заляпан кровью, теперь выглядел чистым. Стол тоже был убран. Парень стоял у плиты, спиной ко входу, но казалось, чувствовал, что на него смотрят.       — На ужин будет кролик, — сказал он, поворачивая голову наполовину. Его голос звучал расслабленно, почти буднично. — Мяса, конечно, мало, но думаю, хватит.       Слова отдавались странным отзвуком где-то внутри. Час назад в него целился пистолет, а теперь он готовит ужин. Это выглядело настолько нелепо, что уголки губ сами собой дрогнули. Абсурдность происходящего пронзила смешком. Нервный, короткий, этот звук заполнил комнату. Как же это смешно – всё, что происходит. Смешно до боли, до стиснутых кулаков.       Глаза чуть защипало.       Это выглядело обманом, чем-то невозможным и далеким от реальности. Такого не бывает, такого не должно быть. Если он не окажется очередным ублюдком, готовым нанести удар в спину, то, возможно, этот день действительно не так уж плох, но меняет ли это общей картины?       Нужно было собраться. Хватит этого дерьма на сегодня. Хватит. Хотя бы на день, пусть даже на час отпустить эти терзания. Заглушить мысль о том, что не достойна такого.       Ноги сами направились к столу. На тарелках уже лежала еда, и парень все еще что-то искал в кухонных ящиках, сосредоточенно перебирая содержимое. Внимание невольно привлекли овощи, уложенные рядом с мясом. Такой яркий, свежий цвет, почти забытый.       — У тебя есть огород? — голос прозвучал мягче, чем ожидалось, и тело опустилось на стул, ощущая каждую усталую мышцу.       — Теплица, — отозвался он, не отрываясь от поисков. — Небольшая, но для одного в самый раз.       В этот момент раздался глухой удар, и парень коротко зашипел сквозь зубы, потирая голову.       — Ай, черт. — прошипел морщась — Так… А вот и она! — с довольной улыбкой он повернулся, в руке была стеклянная бутылка. Простая, ничего особенного, но внутри плескалась янтарная жидкость.       — Хранил для особого случая, — сказал он, доставая два стакана и ставя их на стол.       Алкоголь? В этот момент мышцы непроизвольно напряглись. Слова про «особый случай» вызвали настороженность, словно тонкая струна натянулась внутри.       — И какой же случай сегодня? — голос сорвался в неуверенную ухмылку, в нем скользнуло недоверие.       Парень чуть помедлил, и в этот момент его лицо приобрело мягкое, почти печальное выражение.       — Первый раз за семь лет разговариваю с человеком, который не пытается меня убить, — в уголках губ мелькнула улыбка. — Почти.       Семь лет. Слова знакомым эхом прозвучали в голове. Это много. Слишком много. Одиночество может сломать, выжечь изнутри все человеческое. Мысли пошли дальше, рисуя картины его прошлого, но остановились, словно натолкнулись на стену. Нет, это не важно. Не сейчас. Не для меня.       Рука опустилась на вилку. Металл показался холодным и тяжелым, привыкание к подобным мелочам давно исчезло. Забытое ощущение – есть, пользуясь приборами. Первый кусок мяса коснулся языка, и мир на мгновение остановился. Оно было мягким, сочным, ароматным. Никакой сухости или горечи. Соль, специи, каждая нота раскрывалась одна за другой, пробуждая забытые чувства. Голод отступил, уступая место почти блаженству.       Неудивительно, что взгляд парня заметил эти эмоции. В его глазах появилась теплая усмешка, темные радужки стали мягче, будто светлее. Он поднес бутылку к носу, слегка вдохнул запах алкоголя, затем налил в оба стакана. Его движения были неспешными, словно ритуал.       Он поднял свой стакан. Жест был прост, но в нем чувствовалось что-то большее, чем просто формальность. Медленно подняла второй стакан, взгляд встретился с его глазами.       — За встречу двух одиноких душ в мире, где даже Бог оставил нас наедине с хаосом, — прозвучал его голос, глубокий, проникновенный.       Эти слова зацепили. Да, одиночество в этом мире стало привычным спутником, но мысль о том, что даже Бог устал, заставила уголки губ слегка дрогнуть в горькой усмешке. Возможно, он действительно нас покинул. Или разочаровался.       Первый глоток алкоголя жег горло. Горечь разливалась по телу, заполняя каждую клетку. В голове стало чуть легче, мысли начали путаться, словно затянутые легкой пеленой. Странное спокойствие постепенно вытеснило привычное чувство опасности. Оно ушло вглубь, затихло. Пусть ненадолго, но все же дало выдохнуть.       Стало ясно, что алкоголь крепкий, и быстро добирается до мозга. Боль в теле уже не ощущалась такой острой. Каждый вдох становился чуть менее напряженным.       Когда еда исчезла с тарелки, ноги с трудом подняли тело. Шаги по полу стали неуверенными, движения чуть медленнее, чем обычно. Оперевшись на спинку кресла, мышцы позволили телу осесть в мягкое гнездо подушек. Голова откинулась назад, веки прикрыли глаза.       Парень убирал посуду со стола, двигался неторопливо, с каким-то особым умиротворением. Каждый его шаг, каждый звук казались частью этой странной, почти уютной картины. Пальцы сами потянулись к рюкзаку, лежавшему рядом с креслом. Потянув его к себе, не заметила открытой молнии. Внезапно наружу выпал дневник, упав на пол. Потертая обложка, потрескавшаяся кожа, швы, что когда-то держались крепко, теперь выглядели уставшими.       Давно не открывался. Возможно, слишком давно. Листы хранили в себе кусочки прошлого, воспоминания, которые, казалось, не были готовы снова появиться на свет. Разум, слегка затуманенный алкоголем, почти автоматически развернул первую страницу. Строки текста, обрывки мыслей, рисунки, наспех сделанные карандашом. Они мелькали один за другим, пропускаясь без остановки, пока взгляд не зацепился за одно.       Рисунок заполнял собой всю страницу. Четкие линии, легкие штрихи — мотылек в окружении листьев папоротника. Татуировка Джоэла, застывшая на бумаге, как застывшая память о нем. Долгие месяцы этот образ вызывал только боль. Каждый раз, как кинжал, он вспарывал что-то внутри, напоминая о том, что уже не вернуть. Но сейчас... что-то изменилось. Вместо боли пришло странное тепло. Тихое, ненавязчивое. Оно медленно разливалось внутри, словно кто-то осторожно укрывал одеялом, давно забывшим аромат дома.       Не хотелось отводить глаз от рисунка. Лист остался открытым, взгляд впился в линии, как будто через них можно было дотронуться до его улыбки. Улыбки, которую память все-таки сохранила, вопреки всему. Рука машинально провела по краю страницы. Мысль возникла неожиданно, прорезалась сквозь полумрак разума, наполненного теплом и горечью алкоголя.       Взгляд скользнул к парню. Он уже устроился на диване неподалеку, развернувшись чуть в сторону.       — Кто бил тебе эти тату? — слова вырвались легко, без какого-либо плана. Он поднял голову, его глаза задержались на мне.       — Я сам.       Смех сорвался с губ, заполнив тишину комнаты. Резкий, короткий, но такой искренний. Ответ совпал с тем, что крутилась в голове. Предположение оказалось настолько точным, что само осознание этого стало смешным.       Парень улыбнулся в ответ, слегка нахмурив брови.       — Тебе смешно? — тихо рассмеявшись вместе со мной, спросил он.       — Извини, я просто… неважно, — улыбка все еще оставалась на лице, но взгляд снова упал на рисунок.       Пальцы сжали край страницы. Мысль, прозвучавшая в голове минуту назад, начала разгораться, подогреваемая теплом этого момента, ощущением забытых эмоций.       — Ты сможешь набить мне тату? — вопрос прозвучал неожиданно даже для самой себя. Голос был тихим, но твердым.       Желание сделать это возникло из чего-то глубокого, пробужденного этим вечером. Оно было продиктовано не разумом, а сердцем, эмоциями, которые, казалось, давно угасли.       Парень опешил, взгляд его заметно изменился, но он быстро взял себя в руки.       — Эм, думаю, что да... если ты знаешь, что именно, — он слегка нахмурился, его тон был серьезным, но безотказным.       Объяснять не пришлось. Дневник, лежавший на коленях, поднялся с легкостью и оказался перед ним. Пальцы медленно передали его, открытый на той самой странице. На изображении, которое больше не ранило, а грело. Символ, который должен был стать частью меня, связать с прошлым, но не держать в его оковах. Сегодня на руке появится то, что всегда было со мной, просто ждало своего момента.

***

      Игла, чернила, полупустая бутылка крепкого алкоголя — все это стояло на старой, сдвинутой перед диваном тумбе. В комнате было тихо, только редкие звуки, с которыми парень готовился к работе, нарушали тишину. Он сказал, что на татуировку уйдет около шести часов. Шесть часов в неподвижности, но мысль не пугала. Это было нужно. Это было важно.       Правая рука — от запястья до локтя. Туда же, куда Джоэл набил свою. Но рисунок нужно было слегка повернуть, прикрыть ожог, на котором все еще можно было разглядеть еле видимые очертания зубов. Теперь он станет частью чего-то большего. Тепло от алкоголя сгладило края сомнений, позволило пересесть на диван с каким-то внутренним покоем. Парень протер кожу ватой вымоченной в спирте. Прикосновение холодного материала вызвало едва заметную дрожь. А потом началась работа.       Боль оказалась почти незаметной. Игла касалась кожи, но алкоголь и общая усталость тела сделали свое дело. Боль уже не была врагом, скорее, тихим напоминанием о том, что жизнь все еще продолжается. Но лишь физическая. Душевная же, будто высасывала последние силы. Рука, сжимающая бутылку, поднялась, чтобы сделать пару глотков, и вернулась на место. Жидкость внутри все так же жгла горло, но теперь это было неважно.       Парень работал сосредоточенно. Глаза, глубоко посаженные, темно-карие, скользили по руке, выискивая каждый идеальный угол, каждую линию. Он не делал набросков, только пара маленьких точек для обозначения границ. И в этом была какая-то странная уверенность. Его руки, крепкие и мозолистые, двигались с точностью. Челюсть выделялась четкой линией, нос с легкой горбинкой добавлял лицу резкости, но именно взгляд привлекал внимание. Этот взгляд был расслаблен, он будто улыбался без участия губ.       — Ты уверен, что выпитый алкоголь не помешает сделать все аккуратно? — слова прозвучали не из-за страха, скорее из любопытства.       — Почти все свои тату я бил не в самом трезвом состоянии, так что склоняюсь к тому, что нет, не помешает, — ответ прозвучал с легкой улыбкой. Он не отрывался от работы.       Взгляд скользнул обратно к его лицу. Впечатление, что он любил это дело, укреплялось с каждой минутой. Удовольствие, которое он получал от процесса, было почти заразительным. Вдруг он поднял голову и посмотрел прямо в глаза.       — Почему ты задаешь вопросы, но на мои не отвечаешь? — голос был спокойным, но в нем угадывалось желание знать.       Эти вопросы — они были простыми, не цепляющими. Обычные попытки узнать больше. Но что ему было до всего этого? Хотя… да и хер с ним. Какая уже разница, все равно свалю завтра же.       — Почему именно она? — вопрос прозвучал резко, без предупреждения, и сознание споткнулось.       В голове вспыхнуло воспоминание. Мотылек. Папоротник. Джоэл. В последний раз его взгляд встречался с моим, наполненный болью, страхом... и любовью.       Резкий удар металла. Кровь. Слишком много крови. Пальцы бессознательно сжались, а внутри что-то рвалось на части. Воздух перестал поступать. Грудь сдавило, как будто что-то тяжелое придавило ее. Паника. Тело напряглось, руки начали дрожать, как будто волна холода прошла сквозь кости.       — Эй, все нормально, — его голос прорвался сквозь шум в голове. Теплая рука легла на плечо, удерживая от полного падения в бездну воспоминаний. Жест был простым, но он цепанул за что-то глубоко внутри.       — Дыши, — четко и спокойно произнес он, глядя в глаза.       Мир постепенно начал возвращаться. Воздух снова заполнил легкие, дрожь отступила, но след паники все еще висел в воздухе. Хотелось кричать. Кричать на него, на себя, на мир, который сделал это реальностью. Но его вина здесь отсутствовала. Все это было внутри, глубоко, неизбежно.       — Все нормально, — слова прозвучали хрипло, но уже более уверенно. Голос дрогнул, но в нем больше не было страха. Только странное спокойствие, которое появилось, словно из ниоткуда. — Расскажи о себе, — предложила, чтобы не дать мыслям вернуться обратно. Слушать всегда проще, чем говорить. Это точно.

***

      — ...так я и добрался до сюда. Вот сижу уже четыре года в этих стенах, — голос его звучал тихо, почти отстраненно, но в этой отрешенности была тяжесть.       Сколько прошло времени? Часов пять? Алкоголь растворил его в тумане. Глаза закрылись сами собой, но каждое слово улавливалось, проскальзывало сквозь сознание. История парня была жестокой. Секта, которая превратила жизнь в ад. Смерть родителей, где страх затмевал все чувства. Девушка, которая не смогла выдержать, выбрав пулю вместо страха перед превращением. Все это звучало так, будто он выжимал каждую фразу из глубины своей души, сдержанно, без лишних эмоций.       Открыть рот оказалось легче, чем ожидалось. Рассказала ему многое. О годах в Бостоне. О Дине и Джесси. Даже о Райли. Все, кроме Джоэла. Джоэл был как нераскрытая рана, и в этот вечер, несмотря на тепло алкоголя, его имя оставалось под запретом. Но даже это облегчило сердце. Каждая выговоренная история снимала часть груза с плеч. Стало легче дышать.       Веки поднялись сами собой. Первое, что встретило взгляд — это рука. Кожа покраснела, местами припухла, а резкие линии рисунка будто жили собственной жизнью. Листья папоротника, тонкие и мягкие, оплетали кожу, переплетаясь в узор, который казался не нарисованным, а вытканным на руке. Ветви обнимали ожог, словно скрывали его, а большой мотылек с распростертыми крыльями сидел в самом центре. Он закрывал старую боль, превращая ее в новую историю.       Смотреть было больно. Но это была другая боль. Она тянула изнутри тепло, смешанное с горечью, от которого перехватывало дыхание. Все накопившееся за эти месяцы — грусть, отчаяние, беспомощность — выливалось наружу. Но вместе с этим было что-то еще. Что-то, что делало каждый вдох легче, освобождая пространство для нового.       Алкоголь помогал отрешиться, но мысли плыли быстро, одна за другой, как разгоняющийся шторм. Огонь вспыхнул внутри, разгорался медленно, но неумолимо. Внутри не осталось места для страха. Вместо него пришло странное ощущение уверенности. Уверенности в том, что это конец слабости, конец потери контроля.       Она заплатит.       Почувствует ту же боль, что и Джоэл. Что и я.       Это было не просто разгоревшееся с новой силой желание мести. Это было возмездие, долг, который невозможно не выплатить.       Рука с мотыльком на коже стала символом. Она была ярче боли, сильнее прошлого. Эта мысль вытесняла все остальное. И вдруг улыбка проскользнула, неосознанная, будто инстинкт, отголосок нового чувства — жесткого, хищного.       — Ты чего улыбаешься? — голос парня вырвал из вихря мыслей. Он смотрел с легкой усмешкой, а его взгляд выражал искреннее удивление.       Похоже, улыбка оказалась не просто внутренней. Она выглядела бы странной, если бы он знал, о чем были мысли в этот момент. Но он не знал. И это было к лучшему.       — Это... это просто невероятно, — ответ был честным, но уклончивым. Удивление от того, каким стало тело, каким стало сознание.       Тепло, смешанное с яростью, не исчезало. Оно сливалось в единое чувство, странное и непривычное, но пугающе правильное. Это был момент перерождения. Все, что раньше удерживало на месте, начало испаряться. Пламя продолжало расти внутри, обжигая, даруя силы.       Рука с татуировкой горела, будто мотылёк на коже шевелил крыльями, оживая в огне воспоминаний и новых мыслей. Телесная боль, тонкая, настойчивая, сопровождала каждый вдох. Ее хотелось ощущать. Парень сидел рядом, его уверенные движения и сосредоточенный взгляд ещё не стерлись из памяти. А теперь он молчал.       Тишина заполняла комнату, но в ней не было неловкости. Напротив, эта тишина была почти ощутимой, тяжёлой, говорящей. Каждый взгляд, каждый жест наполнялись новым значением. Он смотрел, не отрываясь, изучая лицо, движения. Глаза, спокойные, но пристально внимающие, словно что-то считывали, понимали.       Его дыхание — глубокое, ровное — отдавалось в пространстве, заставляя сосредоточиться на деталях. Сильные руки, широкие плечи, взгляд, который не требовал ничего, но обещал всё.       Желание возникло внезапно, будто прорываясь из той части сознания, которую всегда удавалось подавить. Это не было привычным стремлением к близости; это было чем-то иным, тёмным, насыщенным.       — Что? — его твердый голос нарушил тишину. Он смотрел, жадно, не отводя взгляд.       — Ничего, — ответ прозвучал быстро, но взгляд всё-таки скользнул по его лицу.       Внутри нарастало напряжение, которое требовало выхода. Это было не про нежность, не про ласки, а про что-то грубое, настоящее. Что-то, что полностью принадлежит мне. Что-то что поможет выплеснуть все.       Он заметил. Не мог не заметить.       Ещё один взгляд — более уверенный, вызывающий, как искра. Его рука потянулась к шее, но не для того, чтобы оттолкнуть или удержать. Скорее, для того чтобы проверить, позволено ли ему нарушить барьер.       Боль от сильного нажатия была мгновенной, но не отпугивающей. Напротив, это было как сигнал. То, что нужно: никаких лишних слов, никаких обещаний, только ощущения.       Его пальцы провели по плечу, сжались, добавляя тяжесть, она будила. Дыхание сбивалось, было не ровным, ни у него, ни у меня, словно тела в этом маленьком пространстве не могли найти нужный ритм. В его глазах — вопрос, попытка что-то вытащить, понять, ухватить. Но страха там не было. Да и в ответ ему не было страха. Лишь всепоглощающая, кипящая ярость, притаившаяся где-то в глубине, которую так хотелось выпустить. Не чтобы утихла — чтобы прожить её, напитаться её жаром.       Его губы привлекли взгляд, на миг задержав дыхание. Судорожный выдох был единственным ответом на это безмолвное напряжение.       Достаточно.       Он потянулся, резким движением впился в губы, прерывая всё — мысли, сомнения, окружающую пустоту. Поцелуй был грубым, жарким, властным. Тело отдалось движению, позволяя повалить себя на диван, почувствовать жёсткость ткани под спиной и тепло его тяжёлой фигуры сверху.       Рана на ноге отозвалась тупой, глухой болью, свежая татуировка тоже напомнила о себе. Но боль не отталкивала. Ее хотелось ощущать. В голове тут же пронеслась мысль: «Что, физической и моральной на сегодня не хватило?! Надо еще?!».       Да, определенно.       Пальцы потянулись к краю его футболки. Одно движение, и ткань исчезла. Он был огромным, тени на его коже выделяли каждый изгиб мышц. Дыхание перехватило на миг, когда свет лампы скрылся за его плечами, делая его силуэт единственным, что осталось в поле зрения. В груди всё дрогнуло, но не от страха, от понимания, насколько хрупким казался этот баланс. Он вероятно знал, что мог ненароком прибить одним неосторожным движением, но кажется сейчас, это его совсем не заботило, так почему должно заботить меня?       Его пальцы нащупали пуговицы на рубашке, которая всё ещё свисала слишком большим балахоном. Первая пуговица, вторая, третья. Ткань сорвалась с плеч, обнажая кожу, ставшую чувствительной к каждому дуновению воздуха. Тихий стон сорвался сам по себе когда его губы переместились к разгоряченной шее, оставляя влажные следы, каждый из которых пульсировал теплом.       Его рука скользнула вдоль тела. Шершавые пальцы прошлись по ключицам, груди, обхватили ребра и сжали, заставляя дрожать, желая большего. Боль прострелила кости, зубы невольно прикусили губу почти до крови. Похоже тело и вправду кричало о том чтобы с ним обращались именно так.       Он чуть приподнялся, и взгляд скользнул по его груди. Длинный шрам пересекал торс тонкой линией, оставляя в душе необъяснимую тишину. Это ощущение разделённой боли стало ещё одной нитью, связавшей в этом хаосе.       Никто не одинок в страдании. Никто не одинок ярости.       Хотелось боли, которая ранит, возвращает в реальность, оживляет до кончиков пальцев. Парень будто читал эти мысли, все понимал. Ничего лишнего.       Джинсы исчезли за пару секунд – это движение, быстрое, резкое, заставило мышцы напрячься. Рука, уверенная, нетерпеливая, скользнула к ногам, раздвигая их. В теле всё сжалось, затем разом отпустило.       Этот захват дыхания, этот толчок назад, вглубь дивана – ничего другого не существовало.       Вспышка боли от его резкого движения всколыхнула тело. Моментально сбилось дыхание, вырвался хриплый, короткий стон. Жар волной пробежал по спине. Тело наконец нашло то, что искало. В этом не было места сомнению. Грудь сдавила тяжесть, голова откинулась назад. Здесь и сейчас. Только эти ощущения — грубость, жар, накатывающее удовольствие, которое обжигало, как раскалённая смола.       Руки его зарылись в волосы, потянули их так, что спина выгнулась. Из-за смены угла толчки стали глубже. Ощущения ярче, сильнее. Его пальцы скользнули под тело, прошлись по позвоночнику, подхватив и зафиксировав спину в таком положении. Дыхание сбивалось, жаркий воздух с трудом проходил в легкие. Пот струился по коже, пряди липли к шее, которая опалялась тяжелым мужским дыханием. Разум уже перестал контролировать голос.       Никаких слов, никакой истории, никакого прошлого – только настоящее. Всё это было про другое. Про освобождение. Про ярость, которая нашла выход. Про наслаждение, которое, казалось, выбивает из тела всё лишнее.       Его руки замерли на мгновение, будто он почувствовал, что диван больше не выдерживает накала, что стены начинают дышать этим напряжением. Сильный рывок, и вот уже мое тело скользнуло вниз, на пол. Холодная поверхность тут же отозвалась резким контрастом к горящими, натянутыми нервами.       Пол был жестким, неподатливым, но именно это и добавляло остроты. Грубо, резко, без пауз – все это становилось важнее любых удобств. Руки не успели найти опору, когда он с силой схватил за бедра, подтянул ближе, ставя именно так, как хотел. Колени ободрались о деревянную поверхность, грудь прижалась к полу, а тело изогнулось под его тяжестью. Толчок. Воздух вышибло из легких, все мысли разлетелись. Ладони крепко держали, оставляя жгущие отметины, словно ожоги.       Он ухватил запястья, прижал их. Пальцы больно вдавливались в кожу, пол царапал грудь. Сопротивляться? Да хоть бы попытаться. Каждое движение его тела, каждое касание давали понять, что никакого выбора у меня не будет, не оставляя времени привыкнуть, поймать ритм. Никакой пощады. Внутри все разрывалось на части, тело судорожно сжималось, тряслось под ним. Руки не могли вырваться из железной хватки, каждая мышца напрягалась от бесполезных попыток хоть немного сдвинуться.       Его рука обхватила шею, сжала, да так, что тело осыпало мелкой дрожью и голова закружилась от недостатка кислорода. Легкие отчаянно хватали воздух, но тело, все рано тянулось к нему, требовало. Хотелось кричать, разорваться на части, но звук застрял в горле, оставив только осипшее дыхание, наполняющее комнату вместе с его шумными вдохами.       Он наклонился к уху, так близко, так жарко. Голос прозвучал тихо, низко, почти с вызовом:       — Так как… как же… тебя зовут? — прерывисто дыша спросил он.       Едва заметная усмешка проскользнула по губам, смешиваясь с жадным желанием ухватить ртом все больше воздуха. Вовремя же решил спросить.       Ответ — холодный, обрывающий его ожидания:       — Это не важно. — соскочило с губ, слова почти оборвались от очередного толчка.       Тонкие границы между нами разрушились окончательно. Одним движением мы перевернулись, и теперь весь контроль оказался в моих руках. Пол под ладонями был жестким, пальцы ощущали трещины. Но всё, что было важным сейчас, — это тепло его тела, напряжённость каждого мускула, который будто говорил: «Ты можешь попробовать, но тебе не победить».       Ощущение силы, кипящей в крови, было почти болезненным. Его руки скользнули вверх, на бедра, цепляясь, царапая. Резкий толчок — и волна прокатилась по телу, заставляя сердце биться быстрее. Но с каждым мгновением контроль ускользал, заменяясь чем-то более первобытным, почти инстинктивным. Никаких игр, только правда, такая сырая, такая болезненная, что невозможно было ее не любить.       Вздохи, стоны, звуки, которые нельзя было спутать с чем-то ещё, заполнили комнату. Его взгляд встретился с моим. В нём было столько же ярости, сколько и у меня. Это не было симпатией или даже страстью в её чистом виде. Это была похоть в ее истинном значении, столкновение двух бурь, готовых разрушить всё на своём пути ради краткого момента освобождения.       Комната пылала. Всё пылало. И неважно было, закончится ли это сейчас или продлится вечно.       Он разбудил пламя, он разбудил огонь.

***

      Утро встретило палящим солнцем. Лучи, пробиваясь сквозь окна, делали воздух в комнате невыносимо жарким. Дышать было тяжело, как будто каждый вдох приносил с собой комок удушливого зноя. Простыня, покрывающая тело липла к коже. Приятная ноющая боль отзывалась в мышцах.       Открытые глаза медленно пробежались по комнате, пока сознание приходило в себя. Тело обнаженное, кожа горячая, слегка влажная. На секунду в голове мелькнуло удивление, смешанное с легким смущением, но обрывки воспоминаний тут же поставили все на свои места. Вчерашний вечер вспыхнул картинками — чужие руки, жаркая близость, его голос. Глаза поднялись на парня, который лежал на кресле. Уже одетый, но всё ещё спящий. Рука свисала через край, грудь мерно поднималась и опускалась.       Видимо, сил у него оставалось только на то, чтобы себя одеть, а меня оставить как есть. Уголки губ сами собой дернулись. В голове мелькнула мысль: «Может ненадолго задержаться?» но тут же испарилась. Нет, это не нужно. Ноги уже знали, куда идти.       Руки потянулись за одеждой, двигаясь быстро и точно. Всё должно быть сделано без лишних задержек. Вспомнила про подозрения о наличии машины. Они оказались верны. В гараже стоял старый пикап, пыльный, но явно на ходу. Ключи обнаружились быстро, лежали в коридоре на тумбочке. Пришлось немного покопаться, но почти сразу нашлись коробки с консервами и бутылками воды. Всё выглядело так просто, будто он ждал, что кто-то это найдёт.       Забрала не всё. Половину оставила. Хватит и этого. Знала, что это, быть может, не лучшая благодарность за такой теплый прием, но пусть радуется что хоть жив остался.       Когда руки подхватили рюкзак, взгляд снова упал на спящего. Спокойное лицо, расслабленное, беззаботное. Даже грохот упавшей банки, которую случайно задела в спешке, не заставил его пошевелиться. Странное чувство вертелось внутри. Было всё равно. Правда. На него. На то, что воспользовалась им. Это был просто секс, ничего больше.       Но что-то остановило на мгновение. Глаза, от раздражения на саму себя, закатились, когда рука потянулась за дневником. Быстрым движением вырвала листок, и написав: «Спасибо» положила на тумбу стоящую около кресла. Рядом оставила стакан воды. Ему пригодится. Уходя, последний раз взглянула на него через плечо. Пустое, мимолетное любопытство.       Дверь захлопнулась, и пикап заурчал, как старый зверь, которого разбудили не вовремя.       Машина неслась по дороге в сторону Санта-Барбары. Пальцы крепко держали руль, взгляд не отрывался от асфальта впереди. Возможно парень уже проснулся, и прочитав записку кинулся в гараж. Возможно думает о вчерашней ночи, о том что хотел приготовить нам утром на завтрак. Но гадать не хотелось.       Глупо. Он показался на мгновение интересным, но, как и все, останется позади.       Только вот улыбка тронула губы и в душе разлилось необъяснимое тепло, от воспоминания о его вчерашней фразе:       «За встречу двух одиноких душ в мире, где даже Бог оставил нас наедине с хаосом».