Кино без билетов

      Вова стоит в полумраке коридора, прислонившись плечом к холодной дверной раме, и смотрит, как Марат в шапке с меховым помпоном и слишком большой для него курточке суетится у плиты. Марат — точная копия Диляры: разрез карих глаз, чуть курносый нос и темнота волос, едва видимых из-под шапки, Маратка упрямо пытается их укоротить.       Вова думает: «Ну вот, борзота через край, а нутро мягкое, как у котёнка».       — Вовка, ну чё стоишь, как столб? — оборачивается Марат, хватает со стола кусок докторской колбасы. — Давай помогай, а то эти хвостатые, блин, всю душу выжрут, пока я их накормлю.       Вова медленно отлипает от двери, берёт кусок колбасы. Режет пополам. Потом ещё раз.       — Ты как всегда, со своей благотворительностью, — морщится. — Чтоб котов, да зимой... Ты чего, Маратка, поддался?       — Ага, поддался, — огрызается Марат, но беззлобно. — Я ж, блин, не сволочь какая-то. Ты видел их? Вчера Рыжик даже на дерево залез от холода, а Барсик, прикинь, возле магазина чуть не окочурился.       Вова смотрит на брата внимательно. На губах едва заметная усмешка, но в глазах — ни тени иронии. Только тепло, такое редкое, что самому становится не по себе.       Через минуту оба уже топают к заднему двору. Под ногами снег скрипит, как проклятие, мороз кусает за уши, но Марат, будто и не замечая, несёт пакет с колбасой.       Возле баков уже собрались хвостатые. Рыжий, серый, полосатый, чёрно-белый — разноцветные пятна. Коты бегут к ним, будто знают, что этот пацан с колбасой — их спасение.       — На, на, сволочи пушистые, — говорит Марат, раздавая куски. В его голосе одновременно нежность и стыд за эту нежность.       — Смотри-ка, — замечает Вова, присев на корточки. — Рыжий, как я в детстве. Такой же мордоворот.       Марат ухмыляется.       — Ага, только у него ума больше.       Коты ластятся, трутся об ноги, кто-то даже запрыгивает на ботинок Вовы. Тот машинально гладит серого по голове. Лапки, голодные глаза, шерсть, от которой пахнет пылью и улицей.       Марат присаживается рядом. Ловит Вову взглядом.       — Вов, а ты в армейку-то когда?       Вопрос звучит так просто и буднично, но Вова слышит в нём всё. И тревогу, и страх, и даже эту почти детскую мольбу: «Не уходи».       — Скоро, братан, — отвечает он. — Только ты за меня не переживай, понял? Ты лучше за этих своих хвостатых переживай.       Марат кивает, но глаза опускает. И тут Вова не выдерживает. Протягивает руку, шлёпает его по шапке.       — Всё нормально будет. Ты давай тут. Главное — не меняйся, слышишь?       Марат молчит, а кивает снова. И потом, будто ничего не было, бросает кусок колбасы Рыжику.       Небо над Казанью уже начинает темнеть. Сугробы отбрасывают длинные тени. В воздухе пахнет зимней гарью и остатками надежды.       А потом — прямиком в кино, на вечерний сеанс. Площадь перед кинотеатром «Мир» под потемнение — шумный улей, где гудят, но не жалят. Толпа шевелится, как в замедленном кадре: парочки, пацаны в потёртых дублёнках, школьницы с чёлками, облитыми лаком, бабки в платочках и попрошайки с руками, сложенными чашечкой. У стеклянных дверей красуется афиша: «Танцор диско». Индийские шрифты, золотые буквы, танцующий парень с щедрой шевелюрой и сверкающими зубами. Всё это напоминает мечту, которую Вова знал только по цветным фантикам от жвачки и нелепым рассказам тех, кто «как-то пробрался».       Кащей уже стоит у афиши, прислонившись к стене. Растрёпанные тёмные кудри торчат во все стороны, короткие, словно обрубленные ножницами, на подбородке родинка, как точка в длинной фразе, которую сам ещё не придумал. Куртка с облезлыми рукавами висит, с чужого ж плеча, ботинки в белых разводах соли. В руках — батон и палка докторской колбасы, завёрнутой в газету.       — Ты долго там, Адидас? — лениво спрашивает, увидев Вову.       Вова подходит, кутаясь в зелёный шарф. Волосы прополощены, светлые и гладкие, а усы едва заметные, но старательно подстриженные, надеется же, что придадут ему серьёзности.       — Денег нет, Кащей. Всё. Никак, — говорит Вова вместо приветствия. Голос резковатый.       Кащей щурится, губы кривятся в злобненькой усмешке.       — Да ладно тебе, у нас всё схвачено. Пойдём, я покажу, как настоящий пацан в «Мир» ходит.       — А ты сам-то не заебался со своей наглостью? Нас же выкинут нахрен.       — Ну выкинут — вернёмся, — отмахивается Кащей. — Пошли, не ной.       Через пару минут они уже у чёрного входа. Кащей обводит взглядом дверцу, пинает её мыском ботинка.       — Тихо, Вов. Сейчас… Сигнал… Жди, — шепчет он.       Дверь скрипит. Скользят внутрь, как мыши в кладовку. Зал полутёмный, пахнет немного слащавым ситро. На экране — пёстрая, кричащая сцена: индийская дискотека. Мужики в блестящих рубашках двигаются заведёнными куклами, женщины в ярких сари кружатся, и музыка дребезжит, будто из плохой колонки, но пробивает прямо в грудь.       Вова и Кащей находят пустой угол. Садятся, достают хлеб и колбасу, начинают жевать.       — Ты смотри, смотри, как он руками машет, — шепчет Кащей с набитым ртом. — Этот чё, крутой тут самый?       — Ну да. Говорят, он там, типа, звезда. Его все любят.       Кащей фыркает, но не отрывает взгляда от экрана.       — А эта тёлка? У неё, бля, платье, как у нашей училки по литре было, — смеётся, слишком заразительно.       — Тихо ты, — одёргивает Вова, но сам еле сдерживает хохот.       Тишина накрывает, как одеяло, когда на экране начинается интимная сцена: главные герои обнимаются, танцуют на газончике, глядят друг другу в глаза так долго, что становится неловко.       В зале темно, и Кащей, чуть повернув голову, смотрит на Вову. Тот не замечает — слишком увлечён экраном. Лицо у него в полутьме светится мягким светом, глаза блестят, усы дрогнули от какой-то своей мысли.       — Вов… — шепчет Кащей.       Тот оборачивается. Их лица так близко, что Кащей чувствует его дыхание. Пахнет докторской и хлебом.       — Чего? — хрипло спрашивает Вова.       Кащей на секунду задерживается взглядом на губах, потом отворачивается.       — Да так. Фигня.       Фильм заканчивается, и зал оживает. Люди встают, топчутся, идут к выходу.       — Слушай, — вдруг говорит Кащей, когда проходят вдоль стены. — Ты серьёзно, что ли, в Афган?       Вова молчит, и тишина становится густой варёной сгущёнкой.       — Может быть, — отвечает наконец. — А чё, разница?       Кащей хмыкает, но внутри всё сжимается, словно его обмотали колючей проволокой.       — Разницы нет, ага, — бросает небрежно.       Но Вова всё слышит. И молчит.