Болото

В печали настоящего грезим остатками прошлого

Девяностые не радовали. Не радовали вообще ни в какое время и особенно сильно не радовали Александра. Все больше в небытие уходили счастливые моменты прошлого, а новые так и не появлялись. Думской чувствовал мимолетную эйфорию - да, но никогда это не было счастьем.   Иронично. Он чувствовал себя погрязшим в болоте. Возможно, что Евдокия Лопухина и правда прокляла Петербург - в этом Александр все больше и больше убеждался каждый последующий год после революции. Все СССР ждал, ждал рассвета после тьмы.  Смешно. В городе, где солнце сутками не заходит, ночь длится уже восемьдесят лет. Судьба сыграла злую шутку, но до боли в животе, до сведенных мышц лица смешную и в то же время печальную до депрессии. Как казалось Саше, он погряз в тягучем, ужасно грязном болоте. Он не может выбраться, ноги его не могут противостоять плотной массе, медленно, но верно Думской ближе и ближе ко дну. Быстрые вспышки дофамина лишь дают не переживать о том, что уходишь на дно.  Безмятежность. Потом тревога, ломка, стресс, пот, текущий ручьем, дрожащие руки, скрежет зубов, а после - снова. Снова безмятежность, а за ней кошмары. Ужасный порочный круг.  И в этой «безмятежности» ты не ощущаешь себя Шурой Думским, не Александром Невским, не на секунду Сашенькой Романовым. Ощущение, что эти тонут, грязнут, уходят, а ты - существо неосязаемое, метафизическое, абстрактное. И существо это далеко не в болоте, а в чистой, плещущийся Неве. Плывешь себе по неспокойному течению, однако плыть по нему совершенно спокойно, блаженно. Но сквозь прохладную воду глядят красные глаза. Они все глядят и глядят, и глядят, и глядят, смотрят, томят, испытывают и мучают, мучают, мучают, мучают…… У глаз этих светлые ресницы. Такими ресницами лучше нежно порхать, раздувая все проблемы, а партия сделала их дисфункциональными.   Взгляд этих глаз с прекрасными ресница отчего-то разъяренный, суровый и чужой. Такие глаза никогда не станут родными Саше. Саша хотел утопать в  блаженных глазах-Неве. Они бы лились, протекали по всем европейским улочкам, несли за собой, обволакивали и в конце концов поглотили бы. Было бы это действительно прекрасно, но не было.  Эх …..не было бы.  На деле есть только болото. В нем нет красных очей, да в нем ничего и в принципе нет кроме былого успеха, который вместе с Романовым вяз. Грязью обволакивало прекрасное лицо юноши, сильно контрастируя с аристократически белоснежной кожей. Лико искажалось. Делалось все уродливее и уродливее, что проще отвернуться, чем наблюдать за этим. Тошно.  Не смотря на это кто-то все таки наблюдал.  Мужской силуэт стоит неподвижно. Болото его не засасывает и на его поверхности он стоит словно на твердой почве. Как же это несправедливо. Пока Петербург во всех обличиях утопал, некто уверенно стоял. Глаза у незнакомца красные ровно кровь репрессированных. Точь-в-точь те глаза, что в блаженной Неве глядят.  В дали еще один некто. И кто их только звал? Думской, Романов, Невский и былой успех вчетвером не нуждались в компании чужих, которые бы смотрели с них свысока, стоя на ногах, тем самым словно смеясь.  Новопришедший шел, медленно, взволнованно, шел к Думскому. Идет, идет, идет, а сам тоже потихоньку вязнет. Проходит мимо всех остальных, взглядом прощаясь с ними. Жалостливо так, подобно собаке. Доходит он до Шуры и зовет. Сашенька, Сашенька, Сашенька, Сашенька, Сашенька…… Вот дурак, он же Сашу Романова прошел несколько ранее.

***

-Сашенька….. очнись, я рядом, -дрожащим голосом просит Московский. Рукой мужчина со всей нежностью ведет по скулам из-за чего Думской жмурится. Открывать глаза было ужасно неприятно. Они словно слиплись, до жути высохли. Открыв их Думской увидел обеспокоенное лицо. И глаза, те глаза, что разливались по улицами и поглощали, голубые, глубокие глаза. Худая рука Шуры потянулась к лицу этих глаз. Он хотел также нежно повторить движение в ответ, но не мог в полной мере контролировать свое тело. Все получалось ужасно неуклюжими. В итоге Думской просто поелозил по лицу своей костлявой, дрожащей кистью, а потом устало вздохнул оттого, что не смог сделать задуманное.   Шура долго смотрел на лицо Москвы, лунный свет из окна подчеркивал всю его красоту. Волосы - пшеничные поля, глаза - реки чистые и глубокие, в каких хотелось тонуть, губы - самая сладкая ягода. И на этом лице растекались слезы. Слезы необычайно живописно отражали лунный свет. -Что почему ты плачешь? - спросил Думской. Перед этим он слабо куснул свой язык чтобы понять есть ли он у него вообще. Парень вообще не ощущал свое тело, не ощущал своих ватных ног, еле сжимал пальцы, опять же чтобы почувствовать их. На него упали пару капель с чужих щек. Все таки Шура осознал, где он был, он лежал на коленях у Михаила.Внезапно захотелось встать и уйти, да сил нет. С другой стороны стало понятно откуда появилась Нева в его иллюзиях, это же были капающие слезы  Московского.  -Саша, я так переживал. Ты перебрал с дозой…..я так виню себя, - спустя время ответил Москва, собравшись с мыслями. На его слова Петербург лишь подумал, что Миша винил себя очень справедливо, пусть продолжает. -Идиот, я же не могу умереть, а ты лишь трепешься. -Сашенька, я дам тебе все, лишь бы больше не видеть тебя таким. Каким?