Затмение сердца.

Меня зовут Ари Ким, и мне двадцать пять. В мире, где многие люди живут, наслаждаясь каждым моментом, я когда-то искренне радовалась жизни — прогулкам по парку, танцам до утра в клубах. Теперь городские сумерки — это не романтичный полумрак, а непроглядная тьма, в которой каждый звук, каждый шорох — это угроза. Знакомые звуки ночного города — скрип колес, отдаленный вой сирены, чьи-то шаги — стали для меня предвестниками ужаса, предчувствием чего-то неминуемого. Мой дом, когда-то уютное гнездышко, превратился в ловушку, из которой я боюсь выходить. Каждый вечерний путь домой — это мучительное преодоление нарастающего страха, ледяного ужаса, сдавливающего горло, заставляющего сердце биться бешено. Я чувствую себя беспомощной, маленькой, зажатой между стенами собственного страха. Каждый шаг — это проверка, попытка не сломаться, не поддаться панике, но эта игра в «выживание» уже выматывает до предела. И эта бесконечная тревога, это ожидание угрозы за каждым углом… она пожирает меня изнутри. Работа — вот что даёт мне силы, заставляет выходить на улицу, несмотря на дрожь в коленях. Я — стилист, и мой мир — это мир волшебства, мир перевоплощений, где каждое лицо — это чистый холст, ждущий моего прикосновения. Я создаю образы, рисую красоту, вкладывая в каждую линию, в каждый штрих кисти частичку своей души, своих надежд. Это не просто работа — это моя страсть, мое призвание, моя жизнь. В такие моменты я чувствую себя по-настоящему живой, наполненной смыслом. Это как глоток свежего воздуха в душном мире страха. Я чувствую, как тёплая волна охватывает меня, когда я вижу, как преображается лицо клиентки, как расцветает её улыбка. Но даже здесь, среди яркой палитры красок, среди блестящих флаконов, живет тень. Тень моих страхов, моих ночных кошмаров. Она просачивается сквозь щели, пугая меня шёпотом, напомнинающим о том мире, который ждёт меня за пределами этого красочного убежища. Это ощущение неуловимое, но оно есть, сжимая сердце, как тиски. С самого раннего детства я была заворожена маминой косметичкой — настоящим сундуком волшебства. Каждая помада, каждый блеск — это был ключик к неведомым мирам. Помню, как, маленькая, я с нескрываемым удовольствием разрисовывала себя, оставляя на щеках яркие, смешные отпечатки. Это было больше, чем просто игра — это было чувство силы, волнующее ощущение способности преображать, оживлять не только лицо, но и что-то внутри. Каждый раз, помогая кому-то сбросить с плеч груз серой обыденности, я словно сама освобождалась от чего-то тяжёлого, невидимого. Макияж был моим спасением, моим тайным щитом. Но с наступлением сумерек, когда город погружался в синеву ночной тени, меня охватило ощущение беззащитности. Внутренний огонёк тускнел, сменяясь тревогой. Я понимала: цена моей свободы, моей смелости — это не только ужас, который может подстерегать на каждом шагу, но и буря сомнений, ледяной ливень недоверия и всепоглощающий страх. Это чувство давило, сжимало грудь холодными руками, заставляя задыхаться от беспокойства. Казалось, что вся моя сияющая дневная броня рассыпается в прах, оставляя меня совершенно уязвимой перед темной, неизвестностью ночи. Сердце колотилось в груди как загнанная птица, а в голове кружились мрачные предчувствия. И только бледные отражения в затемненном зеркале напоминали о той смелой девушке, которая всего несколько часов назад испытывала радость творчества и волнение от чуда преображения. Я всегда считала своего отца человеком, которому можно доверять. Он был для меня не только родным человеком, но и примером для подражания. В детстве я восхищалась его силой и мудростью, веря, что он всегда найдет выход из любой ситуации. Но в тот день, когда я узнала о его долгах, вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Всё началось с того, что в мою дверь постучали и сообщили, что я должна вернуть долг, который взял мой отец. Забавно, да? Мой отец занял огромную сумму денег, а расплачиваться за его долги должна я. Я всегда верила в него, считала его своим надежным тылом, своей крепостью. И вдруг земля ушла из-под ног. Открытие его секретов стало для меня настоящим землетрясением, которое разрушило все, во что я верила. Я жила тихо, стараясь не загадывать наперед, надеясь, что все будет хорошо. Это была моя реальность — размеренная, спокойная, предсказуемая. Я не покупала себе дорогих вещей, не ходила по ресторанам — просто жила, стараясь не думать о том, что может произойти завтра. Теперь же спокойствие исчезло, его сменил хаос. Я чувствую себя маленьким корабликом в бушующем шторме, который бросает из стороны в сторону, кружит в водовороте событий. Беспокойство, словно липкая паутина, опутывает меня, не давая вздохнуть. Каждый шорох, каждый звук — это предупреждающий сигнал, предвестник новых неприятностей. Я больше не могу планировать, не могу рассчитывать на завтрашний день, потому что его попросту нет. Будущее скрыто за непроницаемой завесой неопределенности, и это пугает больше всего. Это чувство бессилия, ощущение, что я потеряла контроль над собственной жизнью, давит, сжимает, не даёт спокойно дышать. Но все изменилось в тот ужасный день. Я пришла домой, как обычно, уставшая после работы, и вдруг в дверях появились они. Грубые, настойчивые, с холодными глазами, полными угроз. Я не могла поверить своим ушам. Я пыталась объяснить им, что у меня нет таких денег, что я сама еле-еле свожу концы с концами. Но они не хотели слушать. Их лица не выражали ни капли сочувствия, только безразличие и жажду мести. Я стояла перед ними, как в ступоре, не понимая, как такое возможно. Как отец мог оставить меня в такой ситуации? Я снова и снова повторяла, что не могу и не буду расплачивать за него, но мои слова только разжигали их ярость. Я чувствовала, как внутри меня нарастает паника, и вдруг, как будто в замедленной съемке, они начали приближаться ко мне. Я знала, что не смогу избежать удара, но не могла поверить, что это происходит с реальной мной, с той, кто всегда старалась быть хорошей дочерью. «Я не буду платить за него!» — слова, вырвавшиеся из горла, прозвучали как вызов, как последний отчаянный протест. И в тот же миг на меня обрушился шквал насилия. Они набросились, словно разъярённые звери, удары сыпались градом, оставляя за собой следы боли. Я не сопротивлялась, не пыталась защититься, лишь инстинктивно прижала руки к лицу, молясь, чтобы это оказался всего лишь кошмарный сон, из которого я вот-вот проснусь. Боль была ужасающей, пронзающей до костей, проникающей в каждую клетку, оставляя после себя лишь оглушающую пустоту. Но физическая боль меркла перед той, что разрывала меня изнутри. Это было предательство, холодное, жестокое, словно удар кинжалом в спину. Отец бросил меня на растерзание, не задумываясь о последствиях, оставив меня один на один с этой ужасающей реальностью. В тот момент я не просто страдала физически — я была уничтожена морально. Растоптана, сломлена, преданная тем, кому я доверяла больше всего на свете. Эта боль, эта измена, этот обман — они оставили в моей душе глубокую, зияющую рану, гораздо более болезненную и страшную, чем все синяки и ссадины на теле. Это был конец не только беззаботной жизни, но и моей невинной веры в людей. Тишина. Глубокая, пугающая тишина повисла в воздухе после того, как захлопнулась дверь. Я осталась лежать на холодном полу, кровь медленно сочилась из разбитой губы, слезы катились по щекам, оставляя за собой горячие дорожки. Руки горели, ноги подкашивались, словно их наполнили свинцом. Я не могла встать, не могла даже пошевелиться. Мозг отказывался обрабатывать информацию, сознание затянуло в туман бессилия и непонимания. Чувство полной, тотальной потерянности охватило меня. Мир вокруг как будто перевернулся, превратившись в враждебную, холодную пустыню. Я лежала, сжавшись в комок, обняв колени, и в голове крутилось лишь одно, неотвязно преследующее меня: «Как? Как это вообще могло произойти?» Это чувство не просто ужаса, это было осознание собственной беспомощности, собственного падения на самое дно. Сквозь пронизывающую боль, которая разливалась по телу, словно ядовитый яд, я пыталась подняться. Каждое движение отдавалось острой болью, каждое усилие отнимало последние силы. Пол под моей спиной казался проклятым, а я — загнанной в угол жертвой, оказавшейся в самом низу своего существования, в той точке, из которой, казалось, нет пути к спасению. Кровь, горячая и горькая, вырывалась из моих уст, оставляя следы на холодной поверхности. Я знала, что нужно было разобраться, но до кровати, до телефона, чтобы позвонить ему — своему отцу, который, казалось, предал меня в самый трудный момент, было так далеко. Почему я должна была расплачиваться за его грехи? Почему его долги стали моим бременем? Я не понимала, как он мог так поступить, как мог оставить меня наедине с этой невыносимой ситуацией. Наверное, чтобы вы узнали меня чуть лучше, мне стоит поделиться некоторыми моментами своей жизни. Итак, начну, пожалуй, с самого начала — с моего детства. В далёком детстве, когда мир казался бескрайним, а каждый день был полон приключений, я была настоящим вихрем энергии. Мои родители, как бы они ни старались, не могли угнаться за моими бесконечными забавами. Я словно искра, не зная покоя, мчалась по дому, прыгая и танцуя под ритмы своей любимой музыки, которая звучала в каждом уголке. Ночь окутывала мир тишиной, но для меня это было время волшебства. Я могла не спать до самого утра, и ни одна попытка родителей уложить меня спать не имела успеха. Я находила тысячу и одну отговорку, чтобы остаться на ногах: «Но я ещё не дорисовала эту картину!» или «Скоро будет моя любимая песня!». И, к моему удивлению, они верили мне, позволяя продолжать веселиться, пока звёзды не начинали тускнеть, а утренний свет не пробивался сквозь занавески. Когда же силы покидали меня, я тихо укрывалась в своей постели, уносясь в мир сновидений, где каждое мгновение было наполнено радостью и весельем. Я была самым счастливым ребёнком на свете, и в моём сердце не было места для сомнений. Моя семья казалась мне самой прекрасной, самой удивительной, и я верила, что с ними мне по плечу любое приключение. Я всегда считала свою маму Чанми настоящим ангелом. Ее имя, означающее «роза», идеально отражало ее суть — она была прекрасной и нежной, как цветок, который расцветает даже в самых сложных условиях. С детства я знала, что, куда бы ни завели меня дороги жизни, всегда могу вернуться к ней. Она умела понимать меня даже в самые трудные моменты. Это были те дни, когда я выпадала в истерику, не зная, как справиться с нарастающим давлением. Она просто брала меня в объятия и шептала слова утешения, как будто магия ее голоса могла разгонять тьму. Каждый раз, когда я чувствовала себя потерянной, я находила убежище в ее тепле. Она всегда знала, что сказать, всегда была рядом с советом и поддержкой, словно моя личная защита от всего злого и страшного в мире. Мой отец, Минджун, тоже был волшебным. В детстве он относился ко мне как к своей маленькой принцессе. Я до сих пор помню, как он читал мне сказки на ночь, его голос наполнял мой сон чудесами. Когда я была больна, он всегда сидел у моей кровати, держал мою руку, даже когда температура поднималась до опасных пределов. Его забота и ласка были лечением для моей души. Каждый урок, который я не могла освоить, каждый рисунок, который у меня не получался, он превращал в веселую игру, своим вниманием и терпением раскрашивая моё детство. Я всегда видела перед собой идеальную семью: полную волшебства и гармонии, ту самую картину, которая могла бы украсить любой сказочный альбом. Я понимала, что мир детских глаз часто полон иллюзий, но в глубине души верила: моя семья действительно идеальна. И эта сказка продолжалась до того рокового момента, когда моя мама ушла из жизни. В один миг вся волшебная картина рухнула. Пустота, которую оставила её утрата, была такой огромной, что мне казалось, будто я потеряла саму суть жизни. Без ее света и тепла мир стал холодным и неприветливым. Но память о ней, как нежный аромат роз, будет всегда со мной, напоминая о том, что любовь может преодолеть даже самые тяжелые испытания. Мне было двенадцать, когда мир вокруг меня рухнул. Моя мама, мой самый близкий человек, ушла из этого мира. Но не так, как это бывает в фильмах или книгах, где смерть приходит тихо, из-за болезни, давая хоть какое-то время на подготовку, на прощание. Нет. Её жизнь оборвалась в одно мгновение, из-за чужой халатности, из-за того, что какой-то водитель не удосужился посмотреть на дорогу. Он ехал с такой скоростью, что даже не успел затормозить. А она просто переходила дорогу. На зелёный свет. Как положено. Как учила меня. Я до сих пор помню тот день, словно он произошёл всего лишь вчера. Нас вызвали в больницу, и я сидела в холодном коридоре, сжимая руки в кулаки, чтобы подавить дрожь. Вокруг меня сновали врачи, их шаги были быстрыми и решительными, но с каждой минутой их лица становились всё более мрачными, как тучи, нависшие над горизонтом. Каждое мгновение тянулось бесконечно, и в тишине слышался лишь шум шагов и шёпот людей, ожидающих новостей. Я пыталась собраться с мыслями, но вместо этого в голове царил хаос. Я ловила каждый взгляд, каждое движение, надеясь на чудо, которое, казалось, ускользало от меня. И вот, наконец, вышел главный врач. Его лицо было серьёзным, а глаза полны тяжёлого предчувствия. Я поняла всё ещё до того, как он произнёс хоть слово. «Мы сделали всё, что могли…» — его голос звучал как эхо, далёкое и нереальное, словно я находилась в каком-то кошмаре, из которого не могла проснуться. Но я не хотела верить. Не могла. Моя мама не могла просто так уйти из жизни. Она была сильной, всегда справлялась со всеми трудностями, и в моём сердце не было места для мысли о том, что её больше нет. Врачи, однако, были неумолимы. Они объяснили, что травмы были слишком серьёзными: все кости были сломаны, а черепно-мозговая травма оказалась фатальной. Они пытались ввести её в кому, надеясь дать телу шанс на восстановление, но даже это не сработало. Я слышала, как они говорили о шансах, о надежде, но каждое слово отзывалось в моей душе глухим эхом. Когда они сказали, что она умерла на операционном столе, в тот момент мир вокруг меня потускнел, как будто свет погас. Я не могла принять это. Я не знала, что чувствовала в тот момент. Это было не боль, не горе и не страх. Это была пустота. Огромная, всепоглощающая пустота, заполнившая всё внутри. Казалось, кто-то вырвал из меня часть души, оставив только холод и тишину, которые заполнили пространство, где раньше было тепло и радость. А ещё была ненависть. Я ненавидела того водителя. Ненавидела его за его невнимательность, за то, что он отнял у меня самое дорогое. В моём воображении возникали сцены, где я кричу на него, бью его, заставляю почувствовать хотя бы малую часть той боли, которую он причинил мне. Но даже эти фантазии не могли изменить реальность. Мамы больше не было. Она всегда была рядом. Всегда. Она поддерживала меня в трудные моменты, обнимала, когда мне было плохо, смеялась над моими глупыми шутками и помогала с уроками, даже когда сама была уставшей после долгого рабочего дня. Она была моим светом, моим компасом, направляющим меня в этом запутанном мире. И теперь этого света не стало. Я осталась одна в темноте, и с каждой минутой эта тьма становилась всё более непреодолимой. Но не следует забывать о моем отце, который также ощутил глухую пустоту, когда моя мать покинула этот мир. С того судьбоносного момента в его душе что-то сломалось, словно необратимый механизм. Я была всего двенадцатилетней девочкой, но инстинктивно распознавала эту боль. Я знала, что такое смерть, осознавала, что это может произойти с любым, как тень, подкрадывающаяся к жизни. И в глубине сердца мне было ясно: когда уходит любимый человек, тот, кто остался, словно погружается в бездну, теряя позицию и опору в этом мире. Мысли о том, что родные могут исчезнуть, поселялись в моем сознании, щемя сердце и оставляя за собой лишь тишину. Я видела, как с каждым днем мой отец все больше погружался в свои мрачные размышления, а я, несмотря на юный возраст, старалась крепиться, чтобы не упасть в ту же бездну. Само существование стало борьбой с тёмными тенями холодной утраты. Конечно, я понимала, что для моего отца переживание утраты матери — это невыносимая трагедия. Их любовь, как мне казалось, была искренней и чудесной, она возрасла задолго до моего рождения, и я всегда считала её образцом настоящих чувств. Но с того момента, как мама ушла из жизни, всё в нашем доме и в душе моего отца пошло наперекосяк. Он, когда-то полный жизненной энергии и увлечённый своей работой, стал погружаться в уныние. Неприятности на работе начали копиться, и я сама стала свидетелем того, как его начальник приходил к нам с угрюмым лицом, сообщая, что если так будет продолжаться, то у него не останется выбора, кроме как уволить моего отца. Его внимание к моим нуждам исчезло, и хотя в самом начале я старалась оправдать его — мол, ему просто нужно время, чтобы прийти в себя, чтобы осознать, что жизнь продолжается — с каждым днём я понимала, что ситуация только ухудшается. Прошло полгода после смерти мамы, и мир вокруг оставлял лишь тень того, что был когда-то. Отец погрузился в алкоголь, и это внушало мне страх. Я не могла вынести вид алкоголя, острая память на истории одноклассников о том, как пьяные люди теряют контроль, сжимала моё сердце в тисках. Мне не хотелось думать о том, что в состоянии опьянения он способен не только разрушить всё вокруг, но и причинить вред своим собственным детям. Вместо поддержки и любви я видела лишь тёмный обрыв действительности, в который погружался наш дом. Я ощущала, как между нами образовалась непроницаемая преграда — мост, который когда-то соединял нашу семью, теперь был разрушен. Каждый день я надеялась, что мой отец найдёт в себе силы вернуться к жизни, нащупает путь обратно к свету, но каждый раз моя надежда разбивалась о неумолимую реальность, в которой он оказался. Я понимала, что отцу было больно. Я знала, что пережить утрату любимой жены невозможно, и в какой-то степени могла это принять. Но едва ли могла смириться с тем, что он, погружённый в собственную скорбь, словно забыл о том, что у него есть дочь. Дочь, которой тоже был нужен он, хотя бы отчасти так же, как когда-то была нужна его супруге. Да, я уже не была маленькой девочкой, требующей постоянного ухода и внимания, но в двенадцать лет, когда у меня отняли самую важную женщину в жизни, мне было некуда обратиться за поддержкой. Смерть мамы пришлась на тот сложный переходный период, когда так остро нуждалась в её любви, заботе и мудрых советах. Она ушла, оставив меня наедине с взрослыми проблемами и моими собственными переживаниями. У меня остался только отец, тот самый человек, который вместе с ней подарил мне жизнь. Но теперь, похоже, он сам потерял всё, что имел, и с уходом мамы, как будто, исчезла и я. Его внимание и любовь, ранее так естественные и обыденные, словно выветрились вместе с её уходом. Я чувствовала, как этот недостаток его заботы с каждым днём вырывал у меня силы, как будто камень, постепенно опускаясь в сердце, давил и терзал меня изнутри. Это убивало меня. Я понимала, что злиться на него несправедливо; он сам переживал невосполнимую утрату, и, безусловно, ему было тяжело. Но несмотря на это, во мне боролись эмоции, которые невозможно было сдержать. Я злилась на него, отчаивалась в безысходности, завидовала тем, кто имел возможность и право быть любимым и заботиться о ком-то. Папа так и не заметил, как мне тоже было плохо, не ощутил ту пустоту, которая оставалась со мной, как непрекращающийся дождь в безоблачный день. Его мир оказался слишком узким, чтобы вместить в себя обе наши боли, и, в результате, я осталась одна со своим скорбным грузом. До своих пятнадцати лет я жила под одной крышей с отцом. Я бы не сказала, что в тот период все кардинально изменилось — скорее, стало только хуже. Мой отец потерял работу, и с тех пор его дни усложнились. Он стал пропадать на улице, а я, полная тревоги, не имела ни малейшего понятия о том, что с ним происходит. Я пыталась ему звонить — но он не отвечал, иногда отключал телефон, словно и сам пытался скрыться от притяжения реальности. В подростковом возрасте в сердце моей души зародилось чувство потери, которое не поддавалось описанию. Я осознала, что моего отца, который когда-то с нежностью читал мне сказки, помогал с уроками и вместе с энтузиазмом создавал поделки, больше нет рядом. Это было не просто расставание — это ощущение пронзило меня, как будто он не просто ушёл, а как будто был унесен навсегда, словно исчез в мрачной бездне, оставив за собой лишь тень. Я словно осталась одна, а мир вокруг стал холодным и пустым. Каждую ночь, когда я ложилась спать, меня охватывало странное чувство одиночества — папа был жив, но его как будто не существовало для меня. Я стала сиротой в собственном доме, в мире, полном людей, которые не могли понять, каково это — потерять того, кто когда-то был опорой. Каждый день напоминал мне о том, что рядом нет человека, на которого я могла бы опереться, который помогал бы мне в трудностях и радовался вместе со мной. Пустота внутри меня превращалась в океан, и я не знала, как пересечь эти беспокойные воды, полные воспоминаний о былом счастье. Я старалась оправдывать его, искренне стремясь понять: почему вдруг он, мой отец, перестал видеть во мне свою дочь? Со временем я пришла к одному непреложному выводу: для него меня больше не существовало. После смерти матери, его любимой женщины, словно все тепло, что когда-то наполняло дом, выветрилось в никуда. Я стала невидимой, неуловимой тенью, обитающей в этом холодном и безликом пространстве. Каждый день, просыпаясь в холодной тени нашего дома, я ощущала, как мои старания обретают всё больший и больший смысл в пустоте его взглядов. Я пыталась понять, почему он, когда-то самый близкий мне человек, стал таким далеким, и каждое утро задавалась вопросом: почему я не могу быть ему нужна? Но с каждым разом, когда я не видела в его глазах даже намека на заботу, в моём сердце всё больше крепло разочарование. После смерти мамы мир для него стал серым и бесцветным. Я часто думала, что, возможно, я напоминаю ему о ней — о том, что было, о том, что он потерял. Возможно, поэтому он старался избегать меня, словно я была не родной дочерью, а простым напоминанием о том, что уже никогда не вернется. Но любое оправдание его поведения казалось мне недостаточным — как можно так легко закрыть дверь в сердце собственного ребёнка? Каждый вечер, сидя за ужином в молчании, я чувствовала себя чужой в собственном доме, словно была только временным жильцом, заблудившимся в чужом мире. Я смотрела на своих одноклассниц, на их смех и радость, и в глубине души у меня росло горькое ностальгическое чувство зависти. У них были родители, которые поддерживали, ободряли, стремились сделать их счастливыми. А я? Отцовская любовь обернулась холодом, который заполнил все пространство между нами. Моя детская душа медленно умирала, а внутренний ребёнок понимал, что надежды на возвращение старых времён больше нет. Я смирилась с этой жестокой реальностью: добиваться внимания отца — занятие бесплодное, и вскоре я осознала, что мир меня не ждет. Я осталась одна, словно лист, унесенный ветром, и теперь уже только сама себе могла стать опорой. В шестнадцать лет я приняла решение покинуть родной дом, ту квартиру, которая когда-то дарила мне ощущение счастья и защищенности. Воспоминания о беззаботном детстве, когда мои родители были рядом, словно теплое одеяло, накрывающее меня в холодные времена. Тогда, в те безоблачные дни, я ощущала радость, которую дарили мне две любящие души, и ничто не могло омрачить моё счастье. Но жизнь рано окрасила моё детство в серые тона. Лишь в двенадцать лет я столкнулась с горькой реальностью — смерть матери, которая стала для меня не просто утратой, но и моментом, когда мой внутренний ребёнок ушёл вместе с ней. Я поняла, что детская непосредственность, вера в чудеса и надежда на лучшее — всё это осталось в прошлом. Взрослая жизнь настигла меня слишком рано, оставив лишь тягостное чувство утраты и одиночества. Пришло время поделиться своими мыслями и чувствами. Я хочу рассказать о том, что происходит в моей жизни сейчас, не вдаваясь в подробности прошлого. Это была тёмная глава в моей жизни. Я чувствовала, как ненависть ко всем событиям, связанным с моим отцом, медленно захватывает меня. Как только я сняла с себя бремя его присутствия и съехала, я уверила себя, что больше не хочу иметь с ним никаких дел. Я не звонила и не искала его — мне было достаточно знать, что он жив. Это было для меня единственным утешением в тучах, нависших над нашей историей. Я не знала, что происходит в его жизни, и, откровенно говоря, мне это было безразлично. Его выборы, его ошибки, всё это оставалось за чертой моего мира. Но всё изменилось в тот момент, когда они появились — кредиторы. Их неумолимые требования, холодные, как сталь, начали сжимать мою жизнь в железные тиски. С какой стати я должна расплачиваться за долги человека, которого давно не желала видеть? Логика их действий была мне непонятна. Я пыталась объяснить, пыталась доказать, что не имею никакого отношения к его поступкам. Мой голос дрожал от напряжения, но я старалась оставаться спокойной и вежливой. Однако всё это могло лишь разозлить их ещё больше. Они не слушали, они лишь взмахнули кулаками, и вскоре я оказалась в ловушке их ярости. Это было не просто физическое противостояние — это было столкновение двух миров: моего выбора жить без него и его безумных решений, которые затянули меня обратно в его тёмные владения. С каждой их угрозой я ощущала, как моя ненависть к отцу превращается в горечь, а горечь — в гнев. К сожалению, я не раз становилась жертвой физического насилия — это происходило практически каждый день, когда я возвращалась домой. Каждый раз, подходя к своему подъезду, я чувствовала, как страх сжимает моё сердце в ледяные тиски. Они могли поджидать меня в тени, как хищники, готовые напасть. Как только я переступала порог своей улицы, они могли подойти ко мне, схватить за руки и прижать к стене. Я не могла ничего сделать — их сила была подавляющей. Они сбрасывали меня на землю, и я чувствовала, как удары сыплются на меня со всех сторон. Я пыталась закрыться, защитить уязвимые участки тела, но, к сожалению, это не всегда помогало. Каждый раз, когда я возвращалась домой, меня мучили боли в ребрах, а на теле оставались множественные синяки — напоминания о том, что я не в безопасности даже в собственном городе. Ноги болели так, что порой мне казалось, будто я не могу встать. Я почти не чувствовала рук, которые были изранены и покрыты ссадинами. Некоторые дни были настолько ужасными, что я оставалась дома, не в силах пойти на работу. Я пыталась объяснить своей начальнице, почему не могу прийти, но слова застревали в горле, как будто каждый раз, когда я открывала рот, в нем возникали лишь шепоты страха. Я хотела обратиться в полицию, ведь это было незаконно — избивать человека, который не имел никакого отношения к этим долгам. Почему я должна расплачиваться за ошибки моего отца? Он занимал деньги, пусть он и отдаёт долги! Но как только я решилась произнести слова о том, что собираюсь обратиться в полицию, они не дали мне и шанса. Удар в лицо пришел так быстро, что я не успела среагировать. Я почувствовала, как мир вокруг меня закружился, и в голове зазвенели «птички». Они четко дали понять: если я пойду в полицию, будет только хуже. И для меня, и для моего отца. Я поняла, что оказалась в ловушке, и страх сжимал меня в своих объятиях. Я не могла позволить им сломить меня, но и не знала, как выбраться из этого кошмара. Каждый день я пыталась найти в себе силы, чтобы противостоять этому, но каждый раз, возвращаясь домой, я понимала, что мир вокруг меня стал невыносимым. Я была в плену своих собственных страхов, и единственное, что мне оставалось — это искать возможность вырваться на свободу, несмотря на все угрозы. В тот момент, когда мне казалось, что мир рушится вокруг, я не знала, как поступить. Сердце сжималось от боли, и единственным спасением казалось решение обратиться к отцу. Я набрала его номер, надеясь услышать хоть каплю тепла, но вместо этого меня ждало неожиданное и горькое разочарование. Он ответил спустя долгие годы молчания, и его голос, холодный и сухой, словно ледяной ветер, пробрал меня до глубины души. С каждой его фразой я ощущала, как в груди нарастает комок отчаяния. Он говорил, но его слова не приносили утешения. Наоборот, в них сквозила безразличие и, похоже, легкое опьянение. Я пыталась понять, почему он так поступил со мной, почему оставил меня наедине с долгами и страхами. Его ответ был простым и лишённым всякой эмоциональной окраски: он не мог поступить иначе. Он признался, что боялся за себя и что, когда говорил кредиторам, что я, его дочь, возьму на себя его бремя, не думал, что за этим последуют такие ужасы. Слушая его оправдания, я чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Боль от его слов была невыносимой. Он говорил о том, что у него не было выбора, но в этом мире выбор есть всегда, в любой ситуации. И я осознавала, что его страхи не могут оправдать те страдания, которые он причинил мне. Каждый человек, даже оказавшись в трудной ситуации, имеет возможность сделать выбор, и это знание угнетало меня ещё больше. Я не могла смириться с тем, что его бездействие и страх стали причиной моих страданий. Слова отца, словно острые шипы, вонзались в моё сердце, заставляя меня чувствовать себя беспомощной. Мне было больно осознавать, что именно он, родной человек, поставил меня в такую безвыходную ситуацию. Я понимала, что в любой момент могу оказаться на грани жизни и смерти, если не расплачусь за его долги. Но как я могла это сделать? Даже если бы у меня было огромное желание, у меня просто не было этих денег. Я работала в обычном салоне красоты, где зарплата едва покрывала мои базовые нужды. Я не была ни миллионером, ни миллиардером — просто обычная девушка, стилист, которая мечтала о большем, но не могла позволить себе даже минимальных роскошных вещей. В голове не укладывалось, как можно требовать от меня, простой работницы, погашения долгов, которые я никогда не могла бы осилить. Каждый день я сталкивалась с клиентами, которые приходили за красотой, но никто из них не догадывался о том, что творится у меня внутри. Я старалась улыбаться, несмотря на внутреннюю бурю, но в глубине души меня терзали мысли о кредиторах. Их логика казалась мне совершенно чуждой, и я не могла понять, почему они избивают девушку, которая и так находится на грани отчаяния. Разве не должно быть у них хоть капли человечности? Каждый раз, когда я слышала шаги за дверью, сердце замирало от страха. Я не знала, что делать, как выбраться из этого кошмара. Я просто хотела, чтобы кто-то понял, что за каждым долгом стоит реальная жизнь, полная боли и страха. Но, похоже, в их глазах я была лишь очередной жертвой, которую можно было безжалостно прессовать, не задумываясь о том, что за этим стоит. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдерживала их, не желая показывать слабость. Внутри меня разгоралось желание бороться, но с каждым днём становилось всё труднее. Я не раз прокручивала в своих мыслях тот разговор с отцом, который, казалось, стал для меня предательством со стороны единственного близкого человека. Каждое слово, сказанное в ту минуту, резало мне душу, словно острое лезвие, и я не могла избавиться от этого гнетущего чувства предательства. После еще одного избиения, когда кредиторы поджидали меня у магазина, и, хотя на этот раз они проявили умеренность в своей истерической ярости, я все равно ощутила их жестокость на себе. Я поняла, что все эти угрозы и постоянный страх затягивают меня в бездну, из которой нет выхода. Поверить в то, что такой ад может быть частью моей жизни, становилось все труднее. В этот холодный вечер, когда я осталась одна на краю моста, меня охватила волна отчаяния. Слезы катились по моим щекам, а вода внизу сверкала, как стеклянная гладь, маня и пугая одновременно. В тот миг я поняла, что потеряла себя, что мой внутренний мир рухнул под тяжестью переживаний. Мысли о суициде пришли ко мне, как предательский шёпот: «Это решит все твои проблемы». Языки воспоминаний закружились в моей голове, как зачерствевшие листья, покинувшие свои деревья. Каждое мгновение, каждый смех и каждая слеза пронеслись передо мной, указывая на жизнь, которую я жила, искренне надеясь на лучшее. И когда я оступилась и едва не упала в бездну, моментально осознала, что такая легкость — всего лишь иллюзия. Я не могла сдаться. *** Я мчалась, словно сама судьба подгоняла меня, с такой яростью, что казалось, будто хотела выплюнуть легкие. Ветер свистел в ушах, обжигая лицо, а волосы, словно живые, прилипали к глазам, затрудняя обзор. Но я не останавливалась, не позволяя страху овладеть собой. Мое дыхание сбилось в хаотичном ритме, грудь сжималась, как в железных тисках, но рефлекс подсказывал мне продолжать, махать руками, словно это могло помочь мне вырваться из этого безумного погони. Я знала, что они близки, что их шаги звучат за спиной, как глухой гром. Я понимала, что от них не убежать, что в этом безумном мире не существует укрытия, способного спасти меня. Но в тот момент, когда страх пытался сковать меня, я лишь сильнее вжалась в землю, продолжая бежать. Каждое движение было наполнено отчаянием и надеждой, что, возможно, в этот раз мне удастся вырваться из их цепких лап. Я бежала, не осознавая, что это может быть последним моим бегством, но все равно бежала, словно в этом крике души заключалась моя свобода. И, как и следовало ожидать, меня настигли. Они были явно стремительнее, и вскоре обогнали меня, как ветер. Огромный парень схватил меня за руку и притянул к серой кирпичной стене, прижимая к ней с такой силой, что я почувствовал, как его жесткая рука затиснула мою шею, лишая меня дыхания. Около него стояли еще два парня, которым было абсолютно все равно на то, как быстро пылает мое лицо и как я пытаюсь вдыхать хоть каплю воздуха. Словно мои борьба и страх не имели никакого значения в этом жестоком мире. Я был как в клетке, которую никто не собирался открывать. Вокруг царила безразличная агрессия, а я стал лишь частью их игры, не имея ни малейшего шанса вырваться из этого безумия. Мои мысли в тот момент кружились, но одно было ясно: никто не собирался меня спасать. — Ты что, сука, подумала, что сможешь от нас смыться? Ты реально веришь, что убежать — это вариант? — засмеялся парень, сжимая моё горло, — благодарить надо папашу, что в такое дерьмо тебя загнал! Не переживай, он тоже получит по заслугам за то, как воспитал дочку. Я изо всех сил пыталась отодвинуть его руку, потому что воздуха катастрофически не хватало. Чёрт, он был сильнее меня, а я всего лишь хрупкая девчонка, которая не в силах что-либо сделать против этих ублюдков-амбалов. Они, как горы, просто давили на меня своим весом. Но когда он заметил, что я уже вся покраснела, как помидор, то, наконец, отпустил меня. Я, как будто только что вынырнувшая из воды, начала жадно хватать ртом воздух, словно он стал самым дефицитным товаром на свете. — Девонька, бежать — это не лучший выход, особенно для тебя, — прорычал один из парней, держа меня за волосы. — От нас не уйдешь. Время идет, а денег как-то не наблюдаем. — Я же говорила, что не собираюсь платить за своего отца! Это он взял долг, так пусть он и расплачивается. Почему же вы меня прессуете? — с жаром выкрикнула я, изо всех сил пытаясь врезать ему в живот, но, как обычно, промахнулась. Кажется, эта моя попытка, как упрямый щенок, что то ли учится, то ли просто не может оценить ситуацию. Бессмысленный бой с ветром, где я неизменно в проигрыше. — Куда ты денешься, а? — рявкнул он с яростью, прежде чем заехать мне по лицу. Удар попал не в полную силу, но все равно раскровил мой нос, и кровь хлынула, как у фонтана. Он отпустил мои волосы, а я, коря руки в свою кровь, пыталась засунуть пальцы в нос, чувствуя, как боль расползается по всему телу. — У тебя неделя, а если не успеешь, твой папашка будет в дерьме. — плюнув на асфальт, он жестом приказал своим подельникам уходить, и я слышала, как они удаляются, будто бы с меня срывают последний остаток надежды. А я сидела на холодном асфальте, держась за нос, словно он мог меня спасти, но мои руки были в крови, и каждая капля приносила с собой адскую боль. Я сидела на холодном асфальте, прильнув к нему всем телом, импровизируя свою подушку из жестких плит. Держась за нос, будто это может хоть как-то меня выручить. Руки, черт возьми, были в крови — так и норовили увязнуть в этой адской жидкости. Каждая капля пульсировала с дикой яростью, словно сама жизнь взывала ко мне, напоминая о боли, охватывающей меня изнутри. Я чувствовала, как холод пробирается до самой души, обостряя каждую мысль, каждое ощущение. Я не знаю, сколько времени я просидела на этом дурацком асфальте, держась за свой окровавленный нос. Проклинала весь мир, своего отца, и вообще всех, кто в опале. Слезы лились из моих глаз, хоть я и пыталась их контролировать. Но, блин, это было просто невозможно. Эмоции накалялись, и я чувствовала, как будто внутри меня разрываются вулканы. Мои руки были в засохшей крови, и прохожие проходили мимо, глядя на меня так, словно я — какой-то мусор, отброс общества. В каждом их взгляде читалось отвращение, и это меня просто бесило. Но потом, как будто из ниоткуда, появился он. Высокий мужчина в костюме, с черными волосами и карими глазами. Улыбка на его лице была такой наглой, что я чуть не закатила глаза. Он просто молчал, даже не пытался спросить, все ли в порядке, но вдруг протянул мне визитку, кивая головой, как будто я обязательно должна была понимать, что он от меня хочет. Она была бежевая, и я где-то уже такое видела, но вот где… Не помню. — Эй, чувак, ты что, просто пялиться на меня будешь? — вырвалось у меня, как будто все это было не про меня. — Или хоть что-то скажешь? Он продолжал молчать, а его улыбка, кажется, только крепчала, и это еще больше бесило. — Ты кто, черт возьми? — спросила я, разглядывая эту таинственную визитку, как будто на ней был написан ответ на все мои вопросы. Смотрю на него, а он стоит с указательным пальцем, прижатым к губам, и непонятной улыбкой на лице. Неприятно щекочет в груди — эти жесты что-то значат, и, по всей видимости, визитка не просто так попала ко мне в руки. Я вцепилась в уголок бумаги и начала перебирать мысли в голове. Точно, я вспомнила — это «Игра в кальмара». Как он вообще смог догадаться о том, что у меня такая проблема? Это просто мистика, серьезно. Я вытащила свой телефон, еле-еле разблокировав его своими окровавленными руками. Кровь, кажется, только добавляла жути в этот момент. Взгляд мой как-то невольно упал на визитку, на которой был номер, который мне так срочно нужно было набрать. Я стала набирать цифры, а рядом стоял этот мистер с дьявольской улыбкой — он медленно отходил, но не выглядел испуганным. Напротив, его улыбка становилась всё более жутковатой, будто он не от мира сего, как какой-то психопат. Собрав всю волю в кулак, я наконец-то набрала номер и прижала телефон к уху, оставив позади весь этот кошмар. Внутри меня всё бурлило и металось, а его улыбка, казалось, могла прокусить воздух вокруг. *** Я очнулась на какой-то странной кровати, и, если честно, процесс открытия глаз напоминал мне медленное пробуждение от глубокого сна. Голова моя болела так, словно в неё кто-то врезался чем-то тяжёлым и железным. Честно говоря, я даже не могла вспомнить, как оказалась здесь, в этом загадочном месте. Но как можно забыть такой момент? Не знаю. Когда я, наконец, распахнула свои глаза на все сто, меня накрыло осознание: вот она, реальность — «Игра в кальмара» в полном разгаре. На мне был зелёный костюм, а на груди красовалось число 409, вышитое с такой старательностью, что казалось, будто это единственное, что имеет значение. Я потирала глаза, словно это могло мне помочь. Чуть привстала с кровати, пытаясь привести в порядок своё тело после этого странного сна. В голове у меня творился настоящий хаос. Я пыталась вспомнить, как я попала сюда, в это общежитие, и на эту кровать, но там была сплошная пустота. Неприятное чувство заполняло меня: меня, похоже, чем-то усыпили. Но это было не просто предположение, а вывод, сделанный на основе горячих разговоров других игроков, которые вокруг меня явно возмущались своей судьбой. Я поднялась с кровати и, делая медленные шаги, двинулась к группе игроков. Их было так много, что мои глаза бегали по всем этим лицам, и я не могла сфокусироваться на ком-то одном. Каждый казался потерянным, как и я, и в этом хаосе было что-то пугающее. Вместо спокойствия, в воздухе витала напряжённость и страх, и я понимала, что, похоже, нам всем предстоит пройти через настоящую проверку. Всё, что действительно отпечаталось в моей памяти, — это странный тип в костюме, который подошёл ко мне. Сначала он протянул визитку, а я, как заворожённая, сразу же схватила телефон и набрала номер, указанный на обратной стороне. Этот момент врезался мне в память, потому что перед тем, как он появился, я снова столкнулась с этими кредиторами, и они, как всегда, не церемонились — врезали мне по носу. Кровь хлынула, как из крана, и я думала, что всё это — просто кошмар, от которого не удастся вырваться. Дальше же — провал. Я совершенно не помню, как оказалась здесь, как я передвигалась… У меня было такое ощущение, словно меня чем-то укололи, чем-то безжалостным и таким, после чего у тебя просто отключилась память. В толпе игроков я шла, держась за голову, которая пульсировала, как будто в ней кто-то стучал молотом. Вокруг меня метались глаза, и я пыталась охватить всё, что происходит. На всех были вышивки с разными числами, и хотя формально наши костюмы были одинаковыми, все они были такими разными. Некоторые ребята уже успели сдружиться, обменивались шутками и улыбками, а я только и могла, что осматривать их лица, запоминать каждого и пытаться угадать, кто из нас доберётся до самого конца. В конце концов, в этих играх, порой наивных и детских, скрываются настоящие испытания. Вопрос лишь в том, кто с ними справится. Страх может овладеть душой человека настолько сильно, что тот просто окажется лишённым возможности пройти даже самую простую детскую игру, ведь игра на смерти — это совсем не шутка. Я была свидетелем того, как страх, подобный тёмной тени, поглощает людей, заставляя их срываться на самой первой задаче. Они просто не смогли справиться с собой, с этой ужасающей эмоцией, и это подводило их к фатальному исходу. Но, если честно, я научилась не бояться. Страх стал для меня чем-то привычным, почти обыденным, как утренний кофе. Я поняла, что бояться нечего, и лишний раз повторять это в голове — единственное, что может помочь мне пройти через все эти испытания, не теряя себя. Но больше всего меня поразил один парень, который просто выделялся на общем фоне. Его вышивка со зловещим номером 230 просто приковывала взгляд. Честно, он был совсем не похож на остальных. Его почти черные глаза буквально пронзали эту серую массу, а фиолетовые волосы бросались в глаза, как яркая звезда на ночном небе. В то время как все вокруг представляли собой одну серую палитру с черными, коричневыми и прочими безликими тёмными оттенками, он был как яркое пятно на этом унылом полотне. Я всё время пытался утащить взгляд от него, но чем больше пытался, тем сильнее тянуло снова. Я внимательно наблюдала за этим парнем, погружаясь в его образ, пока он не встретил мой взгляд и не выдал эту ехидную улыбку, словно знал, что я завороженно его разглядываю. Чёрт возьми, он это заметил! Хотя, признаться, поймать меня на этом было довольно легко — я буквально выжигала его взглядом, так что слепой бы заметил, а уж тем более этот фиолетовый парень. У меня в голове закружились мысли, и я поняла, что эта ситуация накаляется с каждой секундой. Его самодовольная улыбка словно провоцировала меня, подталкивая к какому-то ответному действию. Как это так, спросите вы? Да вот так, просто. Я знала, что он чувствует, как будто между нами возник электрический заряд. Магия момента заставляла меня крепче сжимать кулаки, а сердце стучало в ритме безумного ожидания. Я не могла отвести взгляда. Я заметила, как к моей персоне направляется парень с фиолетовыми волосами, рядом с ним был его дружок с черными локонами и номером 124. Их уверенные шаги прямо ко мне вызывали у меня желание провалиться сквозь землю, уж точно в те самые дебри, где таких нахалов, как они, не существует. Я быстро оторвала взгляд и притворилась, что внимательно рассматриваю других участников. Но как на грех, через минуту эти двое уже стояли рядом. И тогда я поняла — попала. — Эй, сеньорита, на меня лучше смотреть вблизи, чем издалека, — проговорил он с ухмылкой, словно собирался распознать все мои тайны одним лишь взглядом. Эта его самодовольная улыбка как будто призывала к разговору, и я почувствовала, как неловкость накрывает меня с головой. — А с чего это ты решил, что я на тебя смотрела? — выдала я в стиле «дурочки», надеясь, что это сработает. В своей голове набросала сценарий, где его вопросы просто иссякают. Но, увы, мои фантазии не сработали, ведь номер 230 и тот, что с ним, обменялись значащими взглядами, подмигивая друг другу и усмехаясь, словно я была мишенью для смеха. — Ну, сеньорита, ты знаешь, у меня зрение на высшем уровне, так что даже издалека я разгляжу все детали, — проворчал он, шагнув ко мне ближе, а в его голосе звучала наглая самоуверенность. — What's your name, baby? Я приподняла бровь, слегка удивленная тем, что он переключился на английский. Интересно, я тоже неплохо шарила в англицизме, хотя и без особого фанатизма, но основами владела на «четвёрку», так что, расслабившись, я усмехнулась, скрестив руки на груди и встречая его пристальный взгляд. — My name is Ari, — произнесла я, стараясь казаться максимально спокойной, хотя внутри уже закипали эмоции. Я заразилась его ухмылкой и осознанно игнорировала его фразочку про «девочку». — И, кстати, не называй меня детка. Мы не в каком-то фильме, is that clear? Такое странное сочетание в его глазах — с одной стороны, легкая наглость, а с другой — какая-то искренняя интересность. Его друг, стоящий чуть в сторонке, вскользь посмеивался, почти прикрывая рот рукой. Смешно. Не ожидала, что у нас тут целый спектакль развернется. — Воу, какие мы нежные, — произнес он, приподняв одну бровь с легкой усмешкой, полностью сосредоточив свой взгляд на мне. — Я Танос, крутейший репер, про которого ты, должно быть, наслышана. А это Нам Су. — Нам Гю, — поправил его второй парень, поджимая губы так, будто у него было что-то кислое на языке. — О, точно, точно! Нам Гю, — с притворным восторгом в голосе подтвердил фиолетовый парень, похлопав своего друга по плечу, как будто это могло сгладить неловкость. Потом его взгляд вновь вернулся ко мне, полон любопытства и ожидания. Это было как будто на сцене комедийного шоу: один, хмурясь, протестует, а другой, не замечая, продолжает играть в своем ключе. — Really? Oh my God, you surprised me, baby. — он слабо усмехнулся, бросив взгляд на Нам Гю, который еле сдерживал улыбку. Почему он так радуется — мне было совершенно непонятно. — Ничего страшного, все исправим, baby Ari. Фак! Как меня это раздражает — его постоянное «baby». Какого черта он вообще решает обращаться ко мне таким образом? Мы ведь знакомы всего несколько минут, и этот его замашка уже начинает действовать мне на нервы. Он смотрит на меня таким взглядом, что хочется просто провалиться сквозь землю. Словно в его глазах я — не просто случайная девушка, а какая-то призрачная муза, на которую он накрепко завязал свои фантазии. — Да не злись, это просто его стиль, — говорит Нам Гю, наблюдая, как я чуть ли не дымлюсь от злости, — он же перед тем, как к тебе подкатить, пытался игрока номер 196 закадрить, — продолжает он, хихикая, как будто рассказывал самый смешной анекдот на свете. — И что, не прокатило? — спрашиваю я, сдерживая ухмылку, и чувствую, как злость постепенно отступает, уступая место любопытству. — Прокатило, baby, — произнес Танос таким голосом, что у меня по спине пробежали мурашки. Его глаза светились каким-то жутким весельем, и я инстинктивно отступила назад. Со стороны он выглядел так, будто ждал, когда я окончательно потеряю свою уверенность и упаду ему к ногам. Да уж, вряд ли это случится. — Эй, держи дистанцию, репер Танос, — вырвалось у меня, когда я неожиданно остановила его, положив руку прямо на его мускулистую грудь. Он посмотрел на меня с интересом, и в его глазах читалось удовольствие от моего жеста. Поняв это, я быстро убрала руку, словно обжглась. Ну и дела, только сюда пришла, а уже влипла. — Whatever you say, Senorita Ari, — произнёс он с игривым тоном, и я поняла, что ему это чертовски нравится. Танос, казалось, собирался что-то сказать, но внезапно его взгляд зацепился за развивающуюся за моей спиной картину. Его губы чуть открылись, но вместо слов он безыскивательно махнул рукой, позвав Нам Гю. Их фигуры быстро направились в ту сторону, и в душе у меня словно что-то сжалось. Я нервно выдохнула, стараясь игнорировать их, но в следующее мгновение звуки удара кулаков об лицо зазвучали как гром, разбивающий тишину. Эти удары эхом отозвались в моих ушах, и во мне зазвучало знакомое, почти настойчивое дежавю. Эти звуки ударов были похожи на те, что раздавались, когда кредиторы отца приходили за долгами, а я с упорством юной героини заявляла, что не собираюсь ничего отдавать. Я резко обернулась и моё сердце замерло от ужаса, когда я увидела, как Танос яростно избивает кого-то. Серьёзно? За пять минут он не только успел подкатить к девушке, но и устроил драку. Вот это да! Теперь мне стало абсолютно ясно, кого он заметил за моей спиной. Сердце забилось так, что казалось, сейчас выскочит из груди. Я поняла, что происходит, и в тот же миг рванула в ту сторону, как будто меня подбросила пружина. Пробираясь сквозь толпу, я пыталась разнять их, но, боже, это было просто невозможно! Меня поразило то, что Нам Гю не только не пытался разнять их, но, наоборот, с энтузиазмом поддерживал Таноса, словно это была часть какого-то безумного шоу. Его глаза сверкали азартом, когда он бросался в бой, помогая повалить противника, который уже оказался на полу. Меня просто вывело из себя то, что никакие окружающие не попытались разнять драку, даже те мужчины, которые были намного старше Таноса. Молодые люди тоже остались в стороне и ничего не сделали. Я чувствовала себя так, словно попала в какую-то параллельную реальность, где драки — это не что-то ненормальное, а скорее обычное дело. Или, быть может, они чего-то боялись? Неужели можно бояться обычного худощавого парня, который просто бросается на другого человека? Это же полная чепуха! В головах людей должны быть какие-то границы, но похоже, что их тут просто нет. Зато у меня в голове вертится вопрос: почему никто не вмешивается? Все сводится к какому-то абсурду, где просто наблюдают, как один человек избивает другого, и никто не хочет вступить в это безумие. — Эй, стоп! — воскликнула я, слегка оттолкнув Нам Гю. Не раздумывая ни секунды, я схватила Таноса за воротник его кофты и притянула его ближе к своему другу. Взгляд Таноса был полон ярости, словно он готов был в любой момент броситься в бой. Но как только его глаза встретились с моими, в них появилась мягкость, как будто бушующее море вдруг успокоилось. — Слушайте, вы что, сюда только драться приехали или как? — Ах ты, сука! — раздался гневный вскрик, и из-за моей спины вдруг выскочил тот парень, с которым, кажется, столкнулся Танос. Он резко поднялся с пола, глаза полные ярости, готовый сразиться. Его кулаки метались в сторону Таноса, словно крылья пьяного воробья, бесцельно и хаотично. — Да ты тоже угомонись! — выкрикнула я, отталкивая его прочь, словно он был внезапным порывом ветра, мешающим моим мыслям. Но когда я взглянула в его лицо, сердце заняло на мгновение паузу, как будто все время замирало, а затем сновал безумно, разбиваясь о стенки груди с каждой биением. — Мён Ги?! — вырвалось из моих уст, и в тот миг мне показалось, что мир вокруг остановился. — О, ты тоже знаешь этого козла? — его слова прозвучали как вызов, брошенный прямо в лицо. Растерянность сковала меня целиком. Взгляд зацепился за вышивку «333» на кофте Мён Ги, и в горле встал комом страх. Да, я ожидала его появления в «игра в кальмара». Его криптовалютные авантюры давно перешли все границы разумного, я знала, что это плохо кончится. Но почему именно он оказался именно со мной? «Фак!» — пронеслось в голове. Не то чтобы я удивилась его присутствию, нет. Но это бесило! Бесило гораздо больше, чем «baby» от Таноса. Я чувствовала себя пойманной в ловушку, зажатой между двумя титанами, чьи намерения были для меня непонятны и пугающи. Лицо горело, щёки пылали, а я, стиснув зубы, с трудом проглотила ком в горле, который душил меня, не позволяя вымолвить ни слова. Ненависть, страх, и бессильная ярость переплелись в моей душе, создавая коктейль, способный взорвать меня изнутри. Я медленно повернула голову, стараясь совладать с эмоциями, сфокусировав взгляд на Таносе и Нам Гю, готовясь к чему угодно. — Да, это… — голос предательски задрожал, и я с трудом проглотила ком, застрявший в горле. — Это мой старый… бывший друг. Мы были знакомы очень давно. Слова обжигали, оставляя на языке горький привкус. Память услужливо подбрасывала картинки наших ссор, наших споров, которые я так старательно пыталась похоронить в глубинах памяти. Я предупреждала его, умоляла отказаться от этой криптовалютной авантюры. Говорила, что это путь в никуда, в пропасть. Но он меня не слушал, отмахнулся, заявил, что всё знает сам. После этого я разорвала с ним все связи, не желая даже видеть его. В груди росла горечь разочарования, смешанная с гневом на его упрямство и раздражением на себя за то, что я когда-то вообще верила в него. Его глаза… Широко раскрытые, полные такого неподдельного шока, что я на мгновение забыла о грозящей опасности. Мён Ги, словно и не собирался нападать на Таноса, забыл о своей ярости, застыв в оцепенении от моего внезапного появления. Это было… странно. Словно он не ожидал меня увидеть здесь, в этом месте, среди этих людей. В его взгляде я увидела не только удивление, но и страх? Или это мне показалось? Неуверенность, смешанная с внезапно нахлынувшим сочувствием, кольнула меня. Танос и Нам Гю, быстро оценив мою реакцию — смесь изумления, недоумения и нарастающей паники — тут же поняли, что что-то пошло совсем не так. Их взгляды встретились, и в них я прочитала осторожное ожидание, готовность к любому развитию событий. Воздух сгустился, наполнившись невысказанными вопросами, и я ощутила, как холодный страх медленно, но неумолимо обволакивает меня. Мён Ги, сжимая губы в тонкую полоску, посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, что я не смогла распознать — любопытство? Или что-то более темное? « — А ты… а ты как здесь?» — вырвалось у него, словно неосторожно брошенный камень. Внутри меня вспыхнул ледяной огонь. Холод, глухой и пронзительный, сковал все до последней капли крови. Каждая клеточка моего тела помнила его предательство, его лживые обещания, его безжалостность. Я не могла позволить себе слабости, не могла показать ему, как глубоко его действия ранили меня. Поэтому, стараясь сохранить ледяной тон, я ответила, слова звучали жестко, как осколки льда: — Точно так же, как и ты. Чтобы вернуть долг, — в каждом слове — сдержанная ярость, в каждом взгляде — ледяное презрение. С едва слышимым фырканьем, больше похожим на презрительный выдох, я отвернулась и направилась прочь. Движение было неосознанным, импульсивным: плечо Таноса, затем Нам Гю — легкий толчок, скорее, неосторожный, чем злонамеренный. Внутри всё клокотало. Это не была ярость, направленная на них лично; это был выброс накопившейся энергии, волна негодования, которую я не могла сдержать. Злость, приправленная жгучей обидой и бессильной яростью, бурлила под тонкой поверхностью спокойствия, которое я старалась сохранить. Холодное спокойствие — это была моя маска, за которой скрывались растерянность, уязвимость и глубокая, жгучая боль. Уходя, я оставляла их позади, не желая делиться своим состоянием, своей эмоциональнои‌ бурей. Моё молчаливое отступление было гораздо красноречивее любых слов. — I'm watching you, man, — Танос, прищурившись, словно хищная птица, прижал два пальца к переносице. Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, задерживаясь на игроке 333. В глубине черных глаз бушевала буря — смесь холодного расчета, удовлетворенного любопытства и едва скрываемого презрения. Он наблюдал, не просто смотрел, а вгрызался взглядом в саму суть противника, исследуя его слабые места, предвкушая победу. *** Игра началась. «Тише едешь — дальше будешь». Название звучало насмешливо просто, почти детски наивно, в резком контрасте с леденящим душу ужасом, который висел в воздухе, густым и липким. Гигантская кукла, неестественно огромная и жуткая, стояла у дерева, словно зловещий идол, охраняемая двумя фигурами в розовых костюмах и масках — круг и квадрат. Их неестественность, игрушечная нелепость костюмов, только усиливала общую атмосферу ужаса. Правила казались примитивно простыми: пока кукла поёт, повернувшись спиной к игрокам, можно двигаться; как только она поворачивается — стоять неподвижно. Цена ошибки — жизнь. Среди игроков выделялся 456-й, Сон Ки Хун. Он диктовал темп, командовал, иногда нарочито отвлекая внимание от куклы, направляя толпу. Я же играла по правилам. Страха не было, только холодное, расчетливое сосредоточение. Я старалась не шевелиться, старалась быть невидимой, раствориться в толпе, чтобы остаться незамеченной непреклонным взглядом куклы. Руки были неподвижны, хотя внутри всё сжималось, сердце колотилось, словно бешеная птица в клетке. Это был не страх, а напряжение, сосредоточенность, контролируемый ужас. Первая игра была легкой, по крайней мере, для меня. Но в глазах других участников я видела отчаяние, панику, отчетливо читаемый страх. Их лица, искаженные ужасом, были зеркалом их внутренней борьбы, их осознания, что здесь, в этой детской игре, решается судьба их жизни. И эта разница, этот контраст между моим хладнокровием и их паникой, усиливал мою решимость выжить, оставаться спокойной и преодолеть это безумие. Моё внимание неожиданно привлекло движение сбоку. Краем глаза я увидела Таноса, очаровательно улыбающегося девушке под номером 196. Флирт? Кажется, это стало его фирменным знаком — очаровывать любую девушку, оказавшуюся в поле его зрения. Абсурд ситуации, эта лёгкость поведения на фоне смертельной опасности, вызвала у меня приступ странного, нервного смеха. Невероятно забавно и одновременно жутко. Это было как наблюдать за замедленной съёмкой, за игрой в кошки-мышки со смертью, где ставки были слишком высоки. Ужас пронзил меня, когда я услышала визг участницы под номером 196. Пчела… из-за жалкого насекомого она устроила такой спектакль! В этой смертельной игре, где каждый миг на счету, это выглядело не просто глупо, а откровенно идиотски. Сердце сжалось — я инстинктивно почувствовала, что её крики обернутся бедой. Конечно, фобии бывают разные — кто-то боится тараканов, кто-то страусов, а кому-то и бабочка мерещится чудовищем. Пчела… ну да, ужас, но разве нельзя было потерпеть считанные секунды, пока кукла не отвернётся? Это же элементарная логика! Это не просто иррационально — это самоубийство. Тупизм чистой воды. «Господи, какая же ты дура!» — мысль пронзила меня острой, ледяной иглой. Всё произошло именно так, как я и предвидела. Её крик, судорожные движения, отчаянная борьба с пчелой и выстрел. Резкий, сокрушительный, вырывающий из реальности. Пуля, вонзившаяся в её голову, окончательно развеяла призрачную иллюзию детской игры. Мои глаза расширились, и ужас, ледяной и всепоглощающий, охватил меня целиком. Это давно перестало быть детской игрой. Лицо Таноса, обрызганное кровью, выражало нечто большее, чем просто удивление — в его глазах я увидела чистейший, животный страх. Ужас, пронзивший меня до костей. Сердце бешено колотилось, заглушая все остальные звуки. Как только кукла, словно ничего не случилось, снова повернулась и затянула свою жуткую песенку, Танос резко дернулся. В его движениях не было прежнего застывшего ужаса — появилась какая-то лихорадочная спешка. Он сорвал с шеи крест, быстро распахнул его, и оттуда высыпались крошечные таблетки. Он сунул одну себе в рот, проглотил, не разжевывая, и страх, буквально секунду назад исказивший его лицо, исчез. Как будто его и не было. Наркоман? Эта мысль ударила меня с силой физического удара. Ненавижу наркотики. Ненавижу то, как они превращают людей в пустые оболочки, как бездумно отнимают у них головы, а потом и самих себя. Ненавижу эту безмятежность, которая, кажется, стелется туманом над пропастью. Но через мгновение он стал снова прежним. Холодным, отстранённым, пустым. И вот, после всех этих мучительных раздумий, кукла снова повернулась. Я застыла, не дыша, словно окаменела. Сердце колотилось бешено, как после смерти игрока под номером 196, но это был лишь предвестник настоящего ужаса. Паника. Слово слишком слабое, чтобы описать то, что я видела. Это был не просто страх, а первобытный ужас, оголивший инстинкты, лишивший людей разума. Они метались, словно мухи в паутине, их крики — отчаянные, хриплые стоны, рвущиеся из горла в агонии бессилия. Бежать. Они решили бежать. Глупая, наивная надежда на спасение в бегстве. Я видела их глаза, расширенные от ужаса, в них отражался весь животный страх, все тающие надежды. Я понимала, что это бесполезно, что их бегство — это всего лишь отсрочка неминуемой расправы, но я не могла вмешаться, не могла крикнуть, остановить их безумный порыв. И началась бойня. Выстрелы — сухие, отрывистые звуки, словно чёрные метки, ставящие точку в их жалком бегстве. Каждое падение, каждый стонущий вздох — удар молотом по моей душе. Или нет, не удар, а холодное, омертвляющее прикосновение. Моё сердце, обычно бьющееся ровно, с размеренной, спокойной частотой, вдруг превратилось в бешено скачущий дрожащий колокольчик. Оно колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди, разорвав навсегда связь с моим телом, с этой беззащитной плотью, свидетельницей столь ужасного зрелища. На лице — маска. Холодная, непроницаемая маска, за которой скрывалась буря. Буря из ужаса, гнева, удивления и презрения. Ужаса перед беспощадностью этого мира, перед легкостью, с которой он отнимает жизни. Гнева на этих людей, на их глупость, на их слепую веру в то, что можно убежать от смерти. Удивления перед абсурдом ситуации, перед их бесполезными попытками изменить неизбежное. И презрения, глубокого, пронзительного презрения, к их слабости, к их бессилию, к их глупой надежде. Они бежали, кричали, молили о пощаде, но пощады не было. И я стояла, наблюдая, как их жизни гаснут, как их тела опускаются на землю, оставляя после себя лишь пятна крови и безмолвную тишину. А моё сердце продолжало колотиться, напоминая мне о том, что я жива, что я видела, что я знаю. И это знание было тяжелее всего, что я испытывала в жизни. Это была суровая реальность, лишённая всякой логики, всякой надежды. И я была её невольным свидетелем. Алая гладь пола, блиставшая под тусклым светом, отражала ужас происходящего. Ближе к выходу, среди луж крови, лежали тела — жертвы собственного страха, тех, кто не смог совладать с паникой и предпочел быструю смерть мучительной игре. Я не считала, сколько их — невозможно было сосчитать столько боли и отчаяния. Просто много. Слишком много. Каждая погибшая жизнь — холодное пятно на моей душе, предвестник возможного конца. И вдруг, как глоток воздуха в удушливом кошмаре, кукла отвернулась, начав свою леденящую душу колыбельную. Это был мой шанс. С бешено бьющимся сердцем я бросилась бежать, оставляя позади кровавую картину. Но кукла остановилась. Её медленный, зловещий поворот, как замедленная съёмка приближающейся смерти, заставил кровь стынуть в жилах. А затем я почувствовала его руки на своей талии. Мужские руки. Сильные, властные, лишающие меня последней надежды на спасение. Ужас парализовал меня. Ужас. Чистый, неразбавленный ужас, подобный ледяной волне, пронёсся сквозь меня, замораживая кровь в жилах. Это было не просто испуг — это был животный страх, первобытный инстинкт самосохранения. Сердце колотилось, как бешеное, каждый удар отдаваясь глухой болью в висках. Я вздрогнула, непроизвольно, как от удара электрического тока, и медленно, осторожно повернула голову. Фиолетовые волосы. Снова? Неужели после всего пережитого, после всех ужасов, которые я видела, он вновь решил сделать меня своей целью? Или… Или это всего лишь прикрытие? Просто попытка спрятаться за моей спиной, использовать меня как живой щит, не более того? Эта неопределённость, это жуткое, терзающее душу «или-или», давило сильнее, чем сама угроза смерти. Казалось, вся моя жизнь сжалась до этого одного мучительного вопроса, висящего в воздухе, не дающего ни вздохнуть спокойно, ни собраться с мыслями. Эта неопределенность была хуже всего. Хуже, чем уверенность в неизбежной смерти. Она разрывала меня на части, рождая в душе бурю противоречивых чувств: от панического ужаса до горького отчаяния. Паника, холодная и липкая, обволокла меня, стискивая грудную клетку, перехватывая дыхание. Сердце билось, как сумасшедшее, отбивая ритм приближающегося конца. Я не могла двигаться, не могла даже пошевелить пальцем. Только немо выразительные глаза, беспомощно скользящие по окровавленному полу. — Тише, сеньорита, — прошептал он, его голос, низкий и хриплый, был едва слышен, но пронзил меня, словно ледяная игла. — Стой неподвижно. Если нас заметят, то нас обоих ждет казнь. Я молчала. Слова застряли в горле, запертые страхом и ужасом. Моя голова была слегка повернута, и я, загипнотизированная, наблюдала за тем, как кукла медленно поворачивается, её пустой взгляд сканирует помещение в поисках движения. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его прикосновение на талии. Её песня… Мерзкий, механический голос куклы, словно лезвие, разрезал тишину, напоминая о смертельной опасности, которая висела над нами. Кукла, не заметив нашего осторожного движения, плавно повернулась, и жуткая мелодия, пронизанная ледяным ужасом, вновь заполнила все пространство. Я знала, эта колыбельная смерти будет преследовать меня в кошмарах, будет всплывать в памяти в самые неожиданные моменты, вызывая холодный пот и дрожь. Каждая нота — предвестник неминуемой гибели, напоминание о хрупкости жизни и о том ужасе, который мы едва избежали. Сердце колотилось в груди, словно безумная птица, бьющаяся о прутья клетки. Страх, липкий, пронзительный, сжимал меня в своих ледяных объятиях. И вдруг — резкий, сильный рывок. Рука Таноса, сильная и властная, схватила мою ладонь, вырывая из оцепенения. Мы бежали, бежали изо всех сил, но финиш, казалось, ускользал, растворяясь в бесконечности этого смертельного лабиринта. Каждый шаг давался с огромным трудом, лёгкие горели от нехватки воздуха, ноги гудели от напряжения, но я не могла остановиться, не могла позволить себе слабость. Страх, однако, не отпускал, он был неотъемлемой частью меня, липким покрывалом, затягивающим всё сильнее. Затем — этот жест. Неожиданный, резкий, противоречивый. Он резко встал передо мной, прикрывая меня собой, став живым щитом между мной и ужасной куклой. Мои глаза расширились, выражая неверие, изумление, глубокое недоумение. Я застыла, не в силах произнести ни слова, горло сдавило, словно невидимые тиски, лишив меня дара речи. Страх, привычный, неизменный, сменился чем-то другим — ошеломлением, недоумением, и, возможно, самым маленьким, самым тёплым лучиком надежды. Эта надежда была слабой, хрупкой, почти неуловимой, но она была. И кукла, как будто чувствуя наше приближение к спасению, снова повернулась. Её глаза, пустые, бесчувственные, но полные угрозы, медленно переместились, сканируя пространство. До финиша оставалось совсем чуть-чуть, но это «чуть-чуть» тянулось бесконечно, словно вечность. В этом «чуть-чуть» я чувствовала не только животный ужас, но и зарождающееся, неуверенное, сомнительное чувство благодарности. Благодарность тому, кто, несмотря ни на что, решил меня защитить. И это чувство, как тончайшая ниточка, связывало меня с ним, в этом безумном, кровавом танце со смертью. Внезапно, как будто по воле случая, кукла отвернулась, её спина скрылась за механическими деталями, и в этот миг, словно хрупкая ниточка надежды, пробившаяся сквозь мрак, мы рванулись вперед. Быстрые, отчаянные шаги, сердце колотилось в груди, как бешеное, лёгкие горели, ноги гудели от напряжения. Мы перешагнули черту. Финиш. Я жива. Слово «жива» прозвучало в моей голове как гимн, как победный марш, как сладкая мелодия после долгой, мучительной какофонии страха. Я выжила. Выжила в этой первой, ужасающей игре, которая превратила пол в кровавое месиво, превратила людей в безжизненные куклы. Страх, давящий, всепоглощающий, отступил, словно отступает прилив, оставляя после себя лишь ощущение непередаваемого облегчения, ошеломляющей, невероятной радости. Я тяжело вздохнула, полной грудью, вдыхая воздух, который до этого момента казался недоступным, как глоток воды в раскаленной пустыне. Воздух жизни, сладкий и пьянящий, наполнил мои лёгкие, растекаясь теплом по венам. За линией финиша — множество людей. Живые. Спасенные. Но взгляд мой невольно зацепился за тех, кто остался лежать за чертой, в лужах крови, в лужах собственной, безвозвратно ушедшей жизни. Многовато… слишком много. Их бездыханные тела, раскиданные по полу, словно груда тряпья, стали ужасающим напоминанием о жестокости игры, о цене выживания, о хрупкости человеческой жизни. — Спасибо, — прошептала я, голос дрожал, отголоски ужаса ещё вибрировали в голосовых связках, но благодарность, искренняя и глубокая, переполняла меня, давила, заставляя произнести эти слова. — No problem, baby, — ответил он, его улыбка — теплая, нежная, словно луч солнца после долгой зимы, согрела мою душу, пробуждая новые чувства. Его взгляд, острый, проницательный, но в то же время полный нежности и чего-то ещё, заставил моё сердце забиться сильнее. Мои ноги тряслись, подкашивались, отказывались подчиняться, но страх отступил. Ужас, парализовавший меня, словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкую дрожь в конечностях. Потому что я жива. И это — главное. Это — победа над смертью, над ужасом, над самим собой. Это — жизнь. И эта жизнь, хрупкая и драгоценная, стоила всего пережитого. *** Выживание — вот единственный трофей, доставшийся нам в первой игре. Триста шестьдесят пять. Триста шестьдесят пять истощённых, но живых душ — вот всё, что осталось от нашего первоначального числа. Я лежала на кровати, жесткой и неуютной, как и всё в этом ужасном месте, и пыталась представить себе завтрашний день. Что ждёт нас? Какой новый кошмар придумали организаторы этой смертельной игры. Мысли метались, беспорядочные и пугающие, как стая испуганных птиц, бьющихся о клетку моего разума. Я чувствовала себя запертой, запертой не только в этой комнате, но и в этом бесконечном кошмаре, из которого нет выхода. Каждая клетка моего тела помнила о пережитом ужасе, каждый звук, каждый шорох заставлял сердце биться бешено, словно птица, пытающаяся вырваться из грудной клетки. Мой разум был окутан туманом тревоги и неопределенности. Я витала в своих мыслях, словно призрак, бесцельно блуждающий по лабиринтам возможных будущих сценариев. Каждый из них был пропитан страхом — страхом перед следующей игрой, перед неизвестностью, перед смертью, которая витала в воздухе, словно невидимый хищник. Я пыталась представить себе, какие кошмарные испытания готовят нам организаторы, но мысли путались, сливаясь в один сплошной комок ужаса. И вдруг — нежный, женский голос, словно тонкая нить, прорезавшая мрачный занавес моего сознания. — Привет, Ари, — звук был настолько неожиданным, настолько контрастировал с царившей внутри меня атмосферой, что я вздрогнула, словно от электрического разряда. Мой взгляд метнулся в сторону источника звука. И перед моими глазами предстала Чжун Хи. Бывшая девушка Мён Ги. Удар был сильнее, чем я ожидала. Ошеломление, смешанное с недоверием и лёгким шоком, пронзило меня насквозь. Это было похоже на сон — сюрреалистический, нелепый, но слишком реальный. Она улыбалась, и в этой улыбке было что-то нежное, хрупкое, но в то же время скрытая сила. Её руки нежно обнимали округлившийся живот. Беременность. Эта деталь, казалось, застыла в воздухе, резко выделяясь на фоне окружающего мрака и жестокости. Мы были знакомы — поверхностно, как бывает с людьми, которые пересекаются в каких-то общих кругах. Случайные встречи, короткие разговоры, ничего больше. О её жизни, о её мечтах и планах на будущее я не знала практически ничего. А сейчас она стояла передо мной, беременная, с этой тихой, немного печальной улыбкой на лице, и я просто не могла подобрать слова, чтобы описать то, что чувствовала. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и невыносимый, как гигантский камень, готовый раздавить меня. Что она здесь делает? Беременная Чжун Хи. В этой игре. «Игра в Кальмара», где смерть — не просто вероятность, а практически гарантированный исход для тех, кто нарушает правила или не может справиться со всепоглощающим страхом. Холодный ужас пронзил меня до костей. Беременность — состояние, требующее покоя, заботы, безопасности. А она здесь, в этом аду, в этой мясорубке, где жизнь висит на волоске, где каждый вздох может стать последним. Моё сердце колотилось, бешено барабаня в рёбрах. Я представила её, хрупкую, с округлившимся животом, среди этой толпы озлобленных, отчаявшихся людей, среди этих смертельных ловушек. — Привет, — мой голос прозвучал хрипло, словно из горла вырывался не звук, а осколок льда. Я старалась сдержать нарастающую панику, придав лицу невозмутимое выражение. Но внутри меня бушевал ураган эмоций. Я поджала губы, внимательно изучая её лицо, ища там хоть какой-то намек на объяснение, на то, почему она здесь. Эта мысль, как лезвие, разрезала меня на части. Взгляд мой скользнул по её фигуре, снова остановившись на округлившемся животе. Интересно, Мён Ги знает? Видел ли он её здесь, среди этих смертельных ловушек? Вопрос оставался без ответа, висел в воздухе, тяжёлый, неразрешимый. Я видела её страх, спрятанный за маской спокойствия, в лёгком дрожании рук, в едва заметном блеске влаги в глазах. — Ты присаживайся, чего стоишь? — сказала я, голос звучал ровно, но это была всего лишь маска, прикрывающая бушующий внутри шторм. Когда она кивнула и села на край моей кровати, я почувствовала, как внутри меня вспыхнула смесь ужаса, сочувствия, и бессилия. — Не ожидала тебя здесь встретить, — прошептала Чжун Хи, взгляд её не отрываясь от моего лица. — Если честно, я никогда не думала, что ты окажешься замешана в подобных… делах. В таких грязных историях с долгами. Горечь скрутила мой желудок. Словно кто-то сдавил его ледяной рукой. Я прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний. Лицо отца, искаженное болью и безысходностью, встало перед глазами с пугающей ясностью. Эти твари в мятых костюмах, с лицами, лишенными всякой человечности. Их грубые руки, оставляющие синяки на моей коже, их презрительные смешки, глухо отдающиеся в тишине моей улицы. Они не брали деньги с него, они брали их с меня. С меня, которая ни в чем не была виновата, кроме того, что оказалась дочерью своего отца. — Я и не влезла, — голос мой звучал хрипло, словно скрип ржавых петель, слова цеплялись за пересохшее горло, вырываясь с трудом, как последний вздох. Прикрытые веки не могли скрыть буйство эмоций, проносящихся за их пределами: горькая ирония, бессильная ярость, глубокая, пронзительная боль. Ложь. Технически, да, это была ложь. Я не подписывала никаких документов, не брала кредитов. Но разве это что-то меняет? Разве это уменьшает ужас, который преследует меня, раны, которые не заживают? Память, как верный, но безжалостный пес, бросалась на меня, срывая с меня остатки спокойствия. Лицо отца — призрак, искажённый страхом и отчаянием. Его спина, сгорбленная под бременем чужой жадности. И эти ублюдки. Их лица — нечёткое мозаичное пятно из презрения, ликования и жестокости. Вспоминая, я чувствовала каждый удар, каждую царапину, каждый синяк — резкие, острые волны боли, пронзающие тело, словно осколки битого стекла. Они преследовали меня везде: в моей квартире, когда-то уютном гнездышке, превратившемся в камеру пыток; на улицах, где я скрывалась от них, как преступница, ища уединения в толпе, но не находя покоя. Слезы подступали к глазам, но я сдерживала их, стиснув кулаки. — Мой отец влез в долги, а выбивают их из меня, — эта фраза вырвалась из меня, пронзительная и беспощадная, как осколок правды, который пронзил ту тенутую ткань самообмана, которой я пыталась прикрыться. Я — жертва, пешка в чужой грязной игре, и этот факт давил на меня всем своим весом, разрывая меня изнутри. И я знаю: это только начало. Только начало долгой, болезненной и ужасающей борьбы за выживание. Чжун Хи смотрела на меня, её глаза широко распахнуты, полные неверия. — Что? — выдохнула она, словно не веря своим ушам. В её взгляде читалось не только удивление, но и глубокое сочувствие, смешанное с негодованием. Понять, принять то, что я только что сказала, было, действительно, невероятно трудно. Представить, что отец способен бросить свою собственную дочь, свалив на неё весь груз своих долгов, было за гранью понимания. Её молчание говорило само за себя, подчёркивая всю чудовищность ситуации. — И сколько же он занял, что сам отдавать не в состоянии? И вообще, что это за отец такой? Это же ужасно… — наконец, прошептала она, голос полный ужаса и сострадания. Её слова стали эхом моих собственных мыслей, моих бесчисленных ночей, проведённых в тревоге и отчаянии. Мои слова застряли в горле, горьким комом, который я не могла проглотить. — Десять миллиардов вон, — прошептала я, каждое слово отдавалось болью в груди. Цифры плясали перед глазами, ледяные и неумолимые. Они стали частью меня, призраком, преследующим меня повсюду, не дающим ни на минуту забыть о тяжести этой невыносимой ноши. Я сжала кулаки, стараясь подавить подступающую панику. Даже сейчас, рассказывая всё это, я чувствовала, как меня сковывает ледяной ужас. Даже представить себе такие деньги было невозможно, не говоря уже о том, чтобы пытаться их вернуть. И самое страшное — я сама до сих пор не знаю, на что отец потратил эти деньги. Это какая-то чёрная дыра, бездна, в которую он безжалостно столкнул и меня. Бесконечная, необъяснимая тайна, которая только усиливала мою безысходность. Внутри меня бурлила смесь гнева, отчаяния и глубокой, пронзительной боли. Эта бездна, в которую я угодила, казалась бесконечной, и я не видела пути назад. Я чувствовала себя запертой в ловушке, из которой нет выхода. Её глаза расширились, отражая мой собственный ужас, мой шок, мою безысходность. Рот приоткрылся в беззвучном крике, отражая бурю эмоций, пронесшихся через неё. — Сколько?! — выдохнула она наконец, голос едва слышен, словно отражение моего собственного внутреннего крика. В её взгляде читалось не просто удивление — это был ужас, смешанный с сочувствием и немым осуждением моего отца. — Да уж, папа у тебя ещё тот… — прошептала она, и в этой фразе сквозило такое презрение, что я почувствовала себя немного спокойнее, зная, что я не одна, что кто-то разделяет мою боль, мой гнев. Но я не позволила ей продолжать, не дала ей возможности смягчить свои слова, приукрасить жестокую реальность. — Гандон, — вырвалось у меня, словно ядовитая стрела, выпущенная из глубоко спрятанной колчана. Это не было просто бранное слово, это был приговор. Кратко, ёмко, жестоко, но честно. Это было то, что я чувствовала к нему на самом деле. И мне не было стыдно. Не за слово, а за то, что я не могла позволить себе больше ни одной лжи, ни одной неправды. В этом слове заключилась вся моя ненависть, вся моя боль, все мои слезы, скопившиеся за долгие годы, все мои раны, которые не заживали. Память вдруг подбросила мне яркий образ из детства: отец, который готов был достать для меня звезду с неба, его глаза, полные любви и нежности. Этот образ контрастировал с тем, что я пережила сейчас, с тем, что он сделал со мной. Это был другой человек, человек, которого я любила, которому верила. А тот, кто бросил меня в эту пропасть, этот, кто обрёк меня на эту мучительную борьбу за выживание — это был кто угодно, но не отец. Это был чужой человек, жестокий, эгоистичный, бесчувственный. И я ненавидела его. Ненавидеть его было не просто чувством — это был акт освобождения, акт отречения, акт утверждения собственного права на жизнь, на свободу, на будущее, которое он попытался отнять у меня. Молчание Чжун Хи было ответом само по себе. Она прекрасно понимала мою реакцию — смесь шока, сочувствия и, да, любопытства. Я сидела на кровати, ноги скрещены в непринужденной позе «бабочка», взгляд прикован к её животу. К этому мягкому, округлому холмику под её рукой, которую она так нежно, почти трепетно, держала на нём. В этом простом жесте — вся её сущность: хрупкость, уязвимость, глубокая материнская любовь и, подспудно, боль. Боль, которую я чувствовала вместе с ней, невидимой, но осязаемой нитью, связывающей нас. Это было не просто любопытство — это было сострадание, смешанное с острым чувством сопричастности к её тайне, к её тяжелой ноше. — А ты зачем здесь, Чжун Хи, тем более в таком положении? Любопытство, пробиваясь сквозь толщу собственных переживаний, щипало меня, словно нетерпеливый птенчик, требующий ответа. Круглый живот Чжун Хи говорил сам за себя: четвёртый месяц… я плохо разбиралась в этих тонкостях беременности, но даже я видела, как это тело меняется, как в нём растёт новая жизнь. Вторая часть моего вопроса прозвучала как осторожное нащупывание невидимой границы, как попытка понять глубину её ситуации. — И ещё один вопрос: Мён Ги знает о твоей беременности? — за этими словами скрывалось бесчисленное множество мыслей и предположений. — Он полгода меня игнорировал, думал, что я сделала аборт, — в этих словах — целая эпопея боли, шесть месяцев мучительного одиночества, шесть месяцев, когда она носила в себе новую жизнь, сражаясь не только с физиологическими изменениями, но и с гнетущим чувством брошенности. Ненависть, жгучая, обжигающая, вспыхивала у меня в груди, но тут же гасилась холодным пеплом разочарования. Видимо, у него это вошло в привычку кидать тех, кто ему дорог. — А когда увидел меня здесь, то сразу начал извиняться, говорить, что будет хорошим отцом, — её голос дрогнул, в нём прозвучала ирония, ядовитая и горькая, словно желчь. Взгляд её потух, в нем — глубокая обида, скрытая за маской спокойствия, которое только подчёркивало глубину её разочарования. Возможно, даже ненавидеть его она начал не из-за какой-то внезапной злости, а из-за того исчезающего чувства, которое она ещё недавно питали к нему. — Но он мне не нужен, — прошептала она, и в этом простом предложении была вся её решимость, вся её неколебимая настроенность на будущее, не запятнанное ложью и предательством. — А здесь я для того, чтобы расплатиться с долгами и обеспечить ребёнку хорошее будущее. Вот оно — её цель, её мотивация, чистая и ясная, как горный ручей. Она не искала сочувствия, не просила помощи, она просто говорила о своих планах, о своих решениях, принятых не от отчаяния, а от силы духа и бесконечной любви к своему ребёнку. — Из тебя будет хорошая мать, — резко отрезала я, не намереваясь смягчать ситуацию. — А насчёт Мён Ги не переживай, он идиот. В этих словах — вся моя оценка ситуации, без украс и прикрас. Какой из него отец? Ему важна только крипта, эта проклятая криптовалюта, которая его и подставила. И я же его предупреждала! Я видела, как он ослеплён был своими иллюзиями, как он не хотел слушать, но теперь он пожинает плоды своей глупости. И я знала, что мои слова ему не помогут, но хотелось хотя бы немного ослабить её боль, поддержать её в этом тяжёлом положении. Мне было жалко её, жалко эту хрупкую девушку, которая нашла в себе силы бороться за своё будущее и будущее своего ребёнка. И я искренне надеялась, что у нее всё получится. И вдруг он появился словно призрак, внезапно материализовавшись около моей кровати. Мён Ги. Синяк под глазом, багровый и внушительный, красноречиво свидетельствовал о встрече с Таносом. «Хороший удар» — мелькнуло у меня в голове, и эта мысль вызвала странное смешение эмоций: жалость, презрение и… удовлетворение. Заслуженная расплата, хотя и не та, которую я желала бы для него. Его слова прозвучали как жалкая попытка оправдания, как дешевый трюк, призванный смягчить ситуацию. — Девочки, можно с вами поговорить? — его взгляд скользнул по мне, затем задержался на Чжун Хи. Виноватый, да, но лишь слегка. Лишь тонкая вуаль раскаяния скрывала ту же эгоистичную уверенность в себе, которая и привела к этой ситуации. Я видела, как Чжун Хи напряглась, как её тело сжалось, словно она ожидала удара. Её реакция была мгновенной, инстинктивной — она отвергла его молча, одним лишь действием. Быстрым, грациозным движением она поднялась с кровати, с которой мы только что говорили, и направилась к своей постели. — Спокойной ночи, Ари, — её голос, тихий и ровный, не выдал ни малейшего волнения, ни тени сомнения. Это было не просто прощание, это было отстранение от Мён Ги, абсолютное и окончательное. В нём — боль, но и твердая решимость. Она не просто уходила, она ускользала от него, от его лживых обещаний, от его позднего раскаяния. Мои глаза следили за ней, пока она не исчезла за дверью своей комнаты. Затем я перевела взгляд на Мён Ги, который стоял, словно застывший в немом вопросе. Его присутствие вызывало во мне раздражение, смешанное с усталостью и неким странным, неприятным чувством удовлетворения. Он получил свой синяк, но этого мало. Этот синяк — лишь внешнее проявление гораздо более глубоких ран. — Чего тебе? — мой голос был холоден, лишён всякой эмоциональной окраски. Это был не вопрос, а скорее утверждение. Я не желала тратить время на его попытки оправдаться, на его попытки как-то исправить ситуацию. В этот момент я ясно ощущала, что его присутствие — не более чем раздражитель, мешающий мне сосредоточиться на собственном состоянии и на поддержке Чжун Хи. Я была готова дать ему понять, что его надежда на примирение — иллюзия. И что он своим ием сжег все мосты. Я встала, чувствуя, как внутри меня нарастает волна раздражения. Каждой клеточкой своего тела я ощущала отвращение к нему, к его попыткам как-то сгладить ситуацию. То, что судьба забросила нас в эту смертельную игру, не давало ему права на общение со мной. Для меня он был пустым местом, несуществующим, словно призрак, которого я всеми силами пыталась игнорировать. Его равнодушие к беременной Чжун Хи, его циничное безразличие, — это предел. Это переходило все границы. «Послал» — слишком мягкое слово для того, что он сделал. Это была настоящая катастрофа. — Игрок номер 333, что вы от меня хотите? — мой голос, холодный и саркастический, прозвучал как приговор. Я скрестила руки на груди, демонстрируя своё нежелание общаться с ним, своё презрение. Я хотела, чтобы он понял — его попытки наладить контакт обречены на провал. — Ари, что у тебя случилось, раз ты попала сюда? — он говорил с каким-то подозрительным интересом, чуть поджав губы. Я открыла рот, чтобы ответить, но внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. Пронизывающий, тяжелый, изучающий. Инстинктивно, почти неосознанно, я повернула голову. Чуть поодаль стояли Танос и Нам Гю. Они наблюдали за нами, их лица были непроницаемы, но в их взглядах читалось нечто большее, чем просто любопытство. Танос смотрел особенно пристально, его взгляд был тяжелым, угрожающим, словно он готов был разорвать Мён Ги на куски. Я ощутила, как кровь стынет в жилах. Мне этого только и не хватало. Их присутствие здесь, их изучающие взгляды — это был новый, пугающий поворот в этой безумной игре. В этой игре, в которой я уже и так чувствовала себя загнанной в угол, как жертвенный ягнёнок. Я ответила ему, стараясь не смотреть на Таноса, чьё нескрываемое негодование буквально ощущалось физически. Его взгляд прожигал меня насквозь, и мне вдруг стало интересно, что именно вызвало у него такую ярость. — Мён Ги, — обратилась я к бывшему другу, стараясь не встречаться взглядом с Таносом, чья ярость была просто ошеломляющей. Интересно, что его так взбесило? — У меня долги, вот и всё. Я здесь из-за этого. — Но ты же никогда не влезала во всякие долги, — он прищурил глаза, в его взгляде — смесь недоверия и растерянности. Он знал меня, или думал, что знал, но реальность оказалась слишком далека от его идеалистического представления о моей жизни. — Плохо ты меня знаешь, — фыркнула я, не скрывая презрения. Внутри меня кипела ярость, смешанная с горьким разочарованием. — Как и я тебя, между прочим! Ты не только лучшую подругу послал, так ты ещё и девушку полгода игнорировал! Да ты вообще знаешь, кто ты после этого? Ты эгоистичный трус, который думает только о себе. Мои слова были резкими, обжигающими, выплеском накопившегося раздражения. Я не могла больше сдерживаться. Я хотела, чтобы он наконец-то осознал глубину своего падения, глубину своего предательства. — Помнишь, что я тебе про твою крипту говорила? Но ты же меня не слушал, и вот, результат красуется на твоем лице. Я дотронулась до его лица, к синяку, оставленному Таносом. Он тихонько шикнул от боли, и в этом звуке было и удивление, и, возможно, осознание справедливости. В этот момент я почувствовала удовлетворение. Не от его боли, а от того, что, возможно, он наконец-то начал понимать последствия своих действий. — Всё, свободен, можешь идти, — проговорила я, усаживаясь на кровать и ложась на подушку. Усталость и раздражение накатывали волнами. Я больше не хотела тратить на него ни секунды своего времени. Я дала ему понять, что вся надежда на нормальный разговор, на примирение, рухнула. Он пересёк черту, и вернуться назад уже было невозможно. Он остался за пределами моей жизни, и это решение было окончательным и необратимым. Мён Ги бросил на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд и направился к своей кровати. Я краем глаза заметила, как Танос, проходя мимо, легонько, но ощутимо, толкнул его в плечо. Мён Ги едва удержался на ногах. В какой-то момент это даже показалось забавным. До тех пор, пока к моей кровати не подошли Танос и Нам Гю. Что за день?! — Is this your ex-boyfriend? — внезапный вопрос Таноса заставил меня замереть. Он чем слушал? Я ведь сегодня сказала, что это бывший друг. Я закатила глаза, стараясь не выдать своего раздражения. — Если он тебе что-то сделает, говори мне, I'll protect you. — I can handle it myself, — процедила я сквозь зубы, вздохнув так, словно вытаскивала из лёгких пыльный старый ковер. — И нет, он не мой бывший парень, а бывший друг. И давайте без самодеятельности, хорошо? Вы сюда не за драками приехали. Воздух между нами искрился напряжением, густым и липким, как смола. Нам Гю, его лицо скривилось в презрительной гримасе, выплюнул обвинение, словно яд: — Из-за этого придурка мы потеряли кучу денег! — взгляд, брошенный им на Мён Ги, был полон такого яростного негодования, что я физически почувствовала, как злость обжигает его изнутри. Я понимала их. Понимала горечь разочарования, пронзительную боль от обманутых надежд. Сердце сжалось от сочувствия, смешанного с беспокойством. — Танос, Нам Гю, — стараясь придать голосу твердость, я сделала глубокий вдох. — драки ничего не решат. Я смотрела на них, на два таких разных лица, и не могла сдержать дрожь в коленях. Нам Гю, его лицо, всё ещё вспыхнувшее негодованием, быстро смягчилось, приняло почти беззаботное выражение. Его реакция была предсказуемой. Танос… Его взгляд, словно раскалённый уголь, прожигал меня насквозь. В нём не было гнева, который я ожидала увидеть, после слов Нам Гю. Там было что-то другое. Что-то, что заставило мой желудок сжаться в тугой узел. Что-то ревнивое? Эта мысль, проскользнувшая в моей голове, была настолько абсурдной, настолько невозможной, что я мысленно отмахнулась от неё, как от назойливой мухи. Но ощущение неприятного предчувствия, странного, острого напряжения осталось. Сердце колотилось, словно птица в клетке, бешено стучась о рёбра. Я пыталась логически объяснить себе его реакцию, но рациональность тонула в водовороте непонятных чувств. Может, это просто беспокойство за меня? Или… Я отбросила эту мысль, но она вернулась, уже с новой силой, прижимая меня к земле, заставляя сердце биться ещё быстрее. Может, он действительно ревнует? Его взгляд не отрывался от моего ни на секунду. Это было одновременно завораживающе и пугающе. Я чувствовала себя будто бабочкой, застывшей под пристальным взглядом хищника. Его молчание говорило больше, чем любые слова. В нём чувствовалась такая глубина, такая интенсивность, что я задыхалась от неизвестности. И тогда Нам Гю заговорил, его голос мягкий, почти шёпот: — Ладно, спокойной ночи, Ари, — улыбка, адресованная только мне, заставила меня почувствовать себя одновременно польщённой и смущённой. Он потянул Таноса за локоть, и тот, словно послушная собака, подчинился, но его взгляд, этот пронзительный, жгучий взгляд, не отрывался от моего лица ни на мгновение. Всё это было странно. Слишком странно. Я чувствовала себя пойманной в ловушку, застрявшей между двумя сильными личностями, чьи чувства оставались для меня загадкой. *** Тихий вечер. Я сидела на кровати, неспешно потягивая теплое молоко. Нам выдали скудный паек — булку и молоко. Булку я без колебаний отдала Чжун Хи — ей она нужнее, а мой аппетит куда-то испарился. Молоко же я выпила с удовольствием, наслаждаясь его прохладой и мягким вкусом, как вдруг на моей кровати с глухим стуком опустился Танос. Без Нам Гю. Это было странно, необычно. Они всегда были вместе, эта парочка, словно две половинки одного целого. А сегодня Нам Гю где-то терялся в толпе, оживленно беседуя с какой-то девушкой. Я украдкой наблюдала за ними, сердце странно замирало от любопытства. С каждым днем нас становилось все меньше. Игры становились все жестче, все беспощаднее. Сегодня была игра «гонгги». Слово это, обычно вызывающее в памяти беззаботное детство, сегодня звучало как зловещий приговор. Я помнила, как мама учила меня этой игре, как мы проводили часы на солнечной лужайке, подбрасывая гладкие камешки, стараясь сбить каменные цели. Теперь же, в этом извращенном мире, гонгги превратилось в смертельную игру. В моей памяти всплыли воспоминания о тех счастливых временах, когда игра была лишь игрой, а камешки — всего лишь игрушками. Мои пальцы, привычно ловкие, подбрасывали камушки с точностью опытного игрока. Я научилась этому в детстве, и эта выучка, казалось, была единственным, что помогало мне держаться на плаву в этом бушующем океане насилия. Каждое точное попадание — это маленькая победа, маленький шанс продлить свою жизнь ещё на день. За каждое попадание я хваталась, как за спасательный круг в бушующем море. Это был единственный шанс выжить. Но даже моя меткость не могла остановить ужас, что разворачивался передо мной. Вон там, на пыльном полу, лежали тела. Безжизненные, застывшие в предсмертных судорогах. Лужи крови, расплывающиеся по выжженной солнцем земле, становились ужасающим фоном к нашей детской игре. Они не пережили игру. Их жизни оборвались так же быстро и неожиданно, как и мой следующий бросок. Этот день, этот ужасный день гонгги, прочно засел в моей памяти. Он оставил после себя не только физическую усталость, но и глубокую душевную травму. Завтра… что будет завтра? Неведение давило на меня, словно каменная глыба. Страх, холодный и липкий, обволакивал, сковывал движения. Я невольно сжимала коробку с молоком, чувствуя, как дрожат мои пальцы. Мы — лишь марионетки в руках судьбы, и нить, связывающая нас с жизнью, становится все тоньше, все хрупче. Каждый новый рассвет — это шаг к неизвестности, к возможному концу. А что если это будет моя очередь завтра оказаться в той же луже крови? Эта мысль, словно червь, точила изнутри, оставляя после себя горький привкус безысходности. Сердце колотилось, как пойманная птица, а в голове путались мысли, сменяя друг друга, как кадры в быстром кино. — Baby, говоришь, ты не слышала мой реп? Давай я тебе его прочитаю, м? — легкомысленная улыбка, играющая на губах Таноса, была обманчива, тонкой вуалью, скрывающей истинные чувства, бушующие где-то глубоко внутри. Он медленно приближался, и каждое его движение вызывало во мне всё более сильную дрожь. В груди разгорался пожар, жаркий, всепоглощающий, заставляющий забыть обо всём, кроме него, кроме этого нарастающего напряжения, этой опасной близости. Последние дни казались мне сном, странным и тревожным. Танос… его присутствие, постоянно ощущаемое рядом, вызывало не просто лёгкое беспокойство, свойственное товарищам по команде, а что-то гораздо более глубокое, пугающее. Его взгляды, в отличие от тёплых и дружелюбных Нам Гю или других игроков, пронзали насквозь, словно он видел меня насквозь, читая самые потаённые уголки моей души. Это чувство тревоги, как тень, неотступно следовало за мной, заставляя сердце биться чаще и лицо гореть румянцем. Я чувствовала себя маленьким, загнанным зверьком, под пристальным, неуютным взглядом хищника. Неловкость от его присутствия усиливалась простым, казалось бы, жестом. Я, почувствовав жажду, проглотила глоток молока, шмыгнув носом. Это действие, такое обыденное и естественное, вдруг стало невероятно неловким под его взглядом. — А ничего, что я пью? — прошептала я, голос сдавил изнутри удушливый ком. Слова звучали неуверенно, словно я просила прощения за то, что осмелилась дышать в его присутствии. Его ответ, на удивление мягкий, но всё же наполненный непонятным подтекстом, просто растопил мой и без того пошатнувшийся мир. — Oh no, baby, it even looks cute, — прошептал он, лёгким движением убрав оставшуюся на моих губах каплю молока. Касание его пальца прожгло кожу, оставив за собой след не только физический, но и ощутимый трепет внутри. — я сегодня всю ночь не спал и сочинял про тебя песню, поэтому ты обязна послушать. Эти слова, произнесённые с легкой улыбкой, прозвучали как приговор. На месте тревоги внезапно вспыхнуло другое ощущение — смущение, смешанное с испугом и странным, непонятным влечением. Я не знала, что чувствовать. Его слова, его взгляд, его прикосновение — всё это переплелось в один сложный, запутанный узел эмоций, разорвать который я была не в состоянии. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали, а в голове кружился вихорь неразберихи и непонятных чувств. Это было что-то новое, неожиданное, и я была полностью поглощена этим вихрем, не в силах остановить его и понять, что же происходит со мной на самом деле. — Значит, у меня нет шансов соскочить? — с лёгкой усмешкой произнесла я, держа в руках коробку с молоком, пытаясь скрыть глубочайшие волнения, которые бушевали внутри. Танос, не мигая, лишь отрицательно мотал головой, словно настаивая, что мне нужно остаться здесь и быть свидетелем его творения. В этот момент я почувствовала, как сердце уходит в пятки. Волнение смешивалось с любопытством, и я невольно вздохнула, стараясь собраться с мыслями. Смешанные чувства охватили меня мощным потоком. Я понимала, что шутка шутками, но на самом деле, эта ситуация меня совершенно не веселила. Я была окружена странным коктейлем эмоций: с одной стороны, росло желание узнать, что именно он приготовил, но с другой — меня терзало смятение. Что заставляло его так настойчиво желать показать мне свой реп? Это было рискованно, и в то же время волнующе. Пальцы, крепко сжимающие коробку с молоком, начинали болезненно ныть. В его взгляде скрывалось что-то непробиваемое, словно оказывается под прицелом целой армии. Я не могла проигнорировать тот факт, что этот человек, который до недавнего времени был просто членом моей команды, теперь внезапно стал центром моей вселенной. Всё внутри меня трепетало от неопределенности: мне хотелось бежать к нему или, наоборот, избавиться от этого ощущения, как от назойливой мухи. Я пыталась отвлечься, рассмотреть упаковку, но слова, которые он собирался произнести, вдруг наполняли воздух, и я чувствовала, как что-то меняется. — Ладно, — произнесла я, немного более серьезно, чем следовало, несмотря на мою усмешку. При этом глубоко внутри я понимала, что на самом деле ускользала от своего правила «оставаться на дистанции». И эта мысль буквально давила на меня. Я просто не могла игнорировать ту привязанность, что закрадывалась в сердце. Танос снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела смесь настойчивости и ожидания. Он ждал. И это было важно. Важно для него. И, возможно, для меня тоже. Я невольно вздохнула глубже, понимая, что в этот миг у меня не было выбора — я должна была слушать, хотя это и пугало меня до глубины души. — Я всю ночь не спал, thoughts about you, словно звезды в небе, you are my light, поверь, — начал он, его голос завораживающе резонировал в тишине, когда он подсаживался ещё ближе, его глаза впились в мои. В этот момент моё сердце тихо стонало, словно барабанный бой, а разум терялся во мгле. Я чувствовала, как мой взгляд мечется по его чертам, изучая его лицо, в котором читается такая искренность, что мне хотелось, чтобы он пел чуть тише. Но, казалось, ему было совершенно всё равно на окружающий мир, и именно это одновременно восхищало и пугало меня. Мои щеки уже начали гореть, как будто их обожгли огнём. — Сквозь тишину ночи шепчу твое name. Каждый ритм в сердце — это наша схема, — продолжал он, и каждым словом и каждым звуком меня охватывало неизмеримое томление. Я буквально таяла на глазах под напором эмоций, но старалась сохранить невозмутимый вид. Внешне я могла бы казаться спокойной, но внутри меня бушевала буря. Мне было трудно совладать с собой, и я осознавала, что мои глаза выдают всю правду. Они выдавали всё, что сжималось в груди, все чувства, которые я пыталась подавить. Танос снова приблизился, и теперь его рука легла на мою, где я всё ещё крепко сжимала коробку с молоком. В этот момент всё вокруг исчезло, остался только он и это поразительное единение, которое пробуждало неведомые чувства. — I like you, — шепнул он мне на ухо, а затем свёл указательный и большой палец, изобразив сердечко своими пальцами. В этот момент я замерла. Сердце заколотилось в груди, и по всему телу пробежал жар, который мне не удавалось контролировать. Свет его глаз и тихое исповедание заполнили меня счастьем, но вместе с тем и страхом. Я не знала, как реагировать. Мои слова застряли в горле, и единственное, что я могла сделать — это позволить своим глазам высказать всё, что оставалось нереализованным. — Это ты… — произнесла я, но слова застряли в горле, словно невидимая рука сжимала меня, заставляя замереть. Я чувствовала, как моё сердце бешено колотится, и не могла произнести ни единого звука. Губы пересохли, как будто я оказалась в пустыне, и даже мысль о том, чтобы сделать глоток холодного молока, казалась мне недостижимой. Вокруг все затихло, и только его голос звучал в моих ушах, заполняя всё существо. Ощущение, что он влюблён в меня, накрывало меня, как волна. Были моменты, когда я влюблялась, когда нахлынувшее чувство захватывало сердце, будто я поднималась на вершину горы. Но тут, всего через три дня после знакомства, я никогда не могла себе представить, что окажусь в таком состоянии. С Таносом всё было иначе; это была не просто симпатия, не мимолётное увлечение. Моё сердце буквально пело от счастья и страха одновременно, переполняя меня энергией, которую сложно было контролировать. Я не могла не замечать, как он смотрел на меня, и это было одновременно восхитительно и резко обжигающе. Каждый его взгляд словно впился в меня, как меч, пробуждая в душе неведомую бурю. Мой разум метался между желанием сбежать и непередаваемым влечением, притягивающим меня к нему, как магнит. Это было так запутано и сложно, что порой мне казалось, я просто теряюсь в этом вихре эмоций. — Мне в любви признался, да? — произнесла я вслух, и в этот момент поняла, что эта фраза, произнесённая с лёгким сарказмом, скрывает огромное волнение. Я сама удивлялась, как легко в моих словах проскальзывает волнение. Я ловила себя на мысли, что такая легкость, с которой я говорила, лишь подчеркивала мою внутреннюю борьбу. Страх перед тем, что может быть между нами, и желание, чтобы это стало реальностью. Это казалось таким нелепым, но в то же время таким невероятным. Но влюбиться здесь? В этом мрачном месте, где смерть может подстерегать нас на каждом шагу? Это казалось безумным, и в моём сердце разрывалось противоречие. Я понимала, что испытываю кусочек счастья, несмотря на темноту вокруг, и это было настолько фантастично, что порой я даже не могла поверить в это. Каждый миг, проведенный рядом с ним, наполнял меня кислородом, почти как побег от реальности, которая нас окружала. И, в то же время, это была единственная вещь, которая отвлекала меня от постоянного страха и ужаса, исходящего от окружающих нас опасностей. Да, я чувствовала эйфорию, словно наклонилась над стаканом таинственного зелья, каждое его слово производило на меня глубокое воздействие. Как будто Танос стал моим наркотиком: его фиолетовые волосы и аккуратно раскрашенные ногти, превращаемые в камни бесконечности, завораживали и завлекали в мир, о котором я никогда не мечтала. Он был тем самым парнем, который всегда шел на риск, действуя ради своей выгоды. Но чёрт возьми, это не имело значения! Он сводил меня с ума, и запутанные чувства, которые пронзали меня, были невыносимыми. Я оказалась в водовороте из эмоций: каждый раз, когда он был рядом, моё сердце загорало. Эта смесь страха и страсти оставляла меня в недоумении. Я хотела быть рядом с ним, изучать его, открывать для себя все глубины его сущности, но какой ценой? И даже сейчас, сидя рядом с ним, я понимала, что ничто не было способно дать такое чувство, какую давал он. Чувство полета, словно я висела в воздухе, сметая с себя все тревоги, все страхи, и лишь волосы его распущенные под солнцем были мне спутником. Но как же это было сложно, как же это было невыносимо. Я не знала, как контролировать эти чувства, которые охватывали меня, подчиняя воле, и понимала, что это было невозможно. Он был огнём, разжигающим во мне все эти страсти, и я лишь могла оставить себя ему на растерзание, не подозревая, какой хаос это вызовет в моем сердце. Это было словно затмение моего сердца, когда я смотрела на него, а Танос просто улыбался мне. В его взгляде я читала уверенность, которая одновременно притягивала и пугала. Каждое его движение, каждое слово будто окутывало меня пленительным светом, и я застыла в ожидании, как если бы между нами разыгрывался какой-то магнитный ритуал. — Of course, — произнёс он, кивнув головой с той легкостью, которая заставляла меня чувствовать, как будто он уже знал все мои тайны. — Ты мне ещё с того момента понравилась, как начала на меня пялиться в первый день. Ты слишком красивая, flower Ари. Мне даже приятно видеть, что я вызываю в тебе такие emotions. Слыша его слова, я почувствовала, как кровь приливает к щекам, нагревая моё лицо. Все мои внутренние защитные барьеры рушились, оставляя лишь мягкий трепет. Мне стало неловко — именно Танос, с его харизмой и самоуверенностью, произносил эти комплименты. В детстве мне часто сверстники говорили, что я «обычная», и именно это определение закрепилось в моем сознании. Я смотрела на него с недоумением: как он мог видеть во мне что-то особенно привлекательное? Прежде я никогда не думала о себе как о красивой. Я была просто Ари — скучной, будничной девушкой, среди миллионов похожих на меня. Но теперь, когда он смотрел на меня своими яркими глазами, в которых светилась неподдельная искра, сомнения начинали исчезать. Это было невозможно, но, возможно, Танос видел то, чего не замечали остальные. Каждое его слово вызывало вихрь эмоций, которые я не могла контролировать. Мой разум метался: с одной стороны — радость, первая искорка надежды, а с другой — страх перед уязвимостью и открытостью. Он вырывал меня из привычной зоны комфорта, из мирка, где я всегда чувствовала себя в безопасности. «Танос считает меня красивой?» — эта мысль витала в моём сознании, словно долгожданный глоток свежего воздуха в душной комнате. — Красивая? Ты издеваешься? — вырвалось у меня, я изо всех сил пыталась уловить хоть намёк на иронию в его словах, но их не было. Он говорил совершенно серьёзно. Сердце бешено заколотилось. Внутри всё сжалось от неожиданности. — Я всегда считала себя обычной. Даже заурядной. Ничем не примечательной, а тут ты говоришь такие слова, и мне неловко, — я чувствовала себя совершенно растерянной, словно маленькая девочка, пойманная врасплох. — Глупости, — резко оборвал он, сжимая мою руку так сильно, что я едва не вскрикнула. Его ладонь была горячей, и от этого прикосновения по телу пробежала целая сеть мурашек. — You are the most beautiful flower, и это не обсуждается. Я не могла поверить своим ушам. Это говорил Танос? Тот самый Танос, для которого деньги — это единственная мера всего на свете, человек, в каждой ситуации ищущий выгоду, готовый переступить через всё ради прибыли? Неужели это правда? Или он под воздействием своих разноцветных таблеток? Непонимание сгущалось туманом, окружающим меня со всех сторон. Я пыталась отыскать логическое объяснение, но всё казалось бессмысленным. — Мне… очень приятно, Танос, — прошептала я, улыбаясь, но улыбка эта была скорее привычной защитной реакцией, чем истинным отражением моих чувств. Он тем временем вынул из моей ладони коробку с молоком, положил её на подушку и вновь взял мою руку в свою. Его прикосновение было невероятно сильным, напористым, но в то же время нежным. Как будто он пытался передать мне что-то невероятно важное, не словами, а через этот физический контакт. — Ты не похожа на всех этих… кукол, называющих себя красотками, — продолжал он, и голос его звучал удивительно мягко, нежно. — Do you realize that you're better? — Последнее предложение прозвучало как утверждение, лишенное всяких сомнений. Моя улыбка расширилась, стала настоящей, искренней. Она растянулась до самых ушей, а щёки вспыхнули таким румянцем, что я чувствовала, как жар разливается по всему телу. Даже уши горели. Я никогда не чувствовала себя такой беззащитной и одновременно такой желаемой. Внутри всё пело, как тысяча маленьких птичек, взмахивающих крылышками. Это было… невероятно. Словно я проснулась во сне, и вся моя жизнь до этого момента была просто преддверием этого волнующего мига. Этот непредсказуемый Танос говорил мне это. Мне. Мир вокруг словно растворился, исчезнув за пеленой нахлынувших чувств. Остались только мы — я и Танос. После игры людей стало еще меньше, но я не замечала их, не слышала, не чувствовала — настолько сильно меня переполняли собственные эмоции. Что я испытывала к Таносу? Симпатию? Привязанность? Нет, это было больше. Нечто, выходящее за рамки обычных определений, что-то новое, незнакомое, волнующее и немного пугающее. Это чувство расцветало внутри меня подобно редкой, экзотической орхидее, пробивающейся сквозь твердую почву после долгой, суровой зимы. Оно было ярким, насыщенным, всепоглощающим, не оставляя места для чего-либо ещё. — Улыбайся почаще — его прозвучали не как предложение, а как нежное прикосновение, лёгкий ветерок, ласкающий кожу. Это было не просто звучание, а ощущение, тончайшая вибрация, пронзившая меня насквозь. Он приблизился, его дыхание, горячее и влажное, коснулось моих губ. И в этот миг внутри меня произошел взрыв. Не просто волнение, а настоящий каскад эмоций, ярких, неистовых, доселе неведомых. Это было похоже на взрыв тысячи крошечных солнц в моем животе, на безудержный карнавал чувств, на волшебный вихрь, закруживший меня в своей непредсказуемой, захватывающей игре. Сердце колотилось так сильно, что я боялась — вот-вот вырвется из груди, готовое выплеснуть наружу всю бушующую внутри энергию. Это было непередаваемо, захватывающе, и я одновременно испытывала восторг, страх и непередаваемое чувство очарования. Я никогда не думала, что человеческое сердце может биться так быстро, так сильно, так радостно. — You have a beautiful smile, my little flower, — прошептал он, и эти простые слова, словно капли нектара, наполнили меня сладостью и нежностью. Его голос, низкий и бархатный, был словно магическое заклинание, заставляющее забыть обо всём на свете, раствориться в этом моменте, в этом чувстве. Его взгляд, полный нежности и скрытой страсти, приковал меня к себе, заставив утонуть в его глубине. Я существовала только в этом маленьком, но невероятно насыщенном мире, созданном из его присутствия и моих чувств. Каждый вздох, каждое мгновение, каждая секунда казались вечностью, каждая клеточка моего тела вибрировала в унисон с его приближением. И в этом предвкушении, в этом напряжении ожидания, было что-то одновременно прекрасное, волнующее и ужасающе прекрасное. Это было ощущение падения в бездну, но это падение казалось так именно завораживающим, таким манящим, что я не могла и не хотела сопротивляться. Воздух застыл в ожидании, наэлектризованный невысказанным, трепещущим между нами обещанием. Казалось, еще мгновение — и его губы коснутся моих, растворив меня в волне чувств, которые я до этого момента лишь смутно ощущала. Это была бы кульминация, неизбежный финал накалившегося до предела напряжения, и я уже почти отдалась этому чувству, растворяясь в предвкушении. Но внезапное появление Нам Гю стало резким ударом по натянутой до предела струне. Его слова, хоть и были сказаны с лёгкой иронией, прозвучали как гром среди ясного неба, разрушив хрупкую, почти невесомую ткань момента. — Согласен, у тебя, Ари, сногсшибательная улыбка, — прозвучало это, а я почувствовала, как ледяная волна прошла по моей спине, отбрасывая обратно в реальность, в мир, где существовали не только наши с Таносом чувства. Это был удар не только по романтическому настроению. Это был удар по моему внутреннему равновесию, по тому хрупкому миру, который я строила, надеясь, что все это — не сон, что близость Таноса — не мираж. И вот, он стоит над моей кроватью, а я, уже почти отдавшись волне его энергии, внезапно отстраняюсь, отталкивая его — не только физически, но и эмоционально. В тот момент, когда мои руки коснулись его груди, отталкивая его от себя, я ощутила прилив ярости и растерянности. Ярость на Нам Гю, за то, что он нарушил этот интимный, хрупкий момент, и растерянность от собственной нерешительности, от осознания того, насколько я сама не была готова к тому, что должно было произойти. На мгновение я почувствовала себя обманутой, обойденной, словно кто-то вырвал у меня из рук заветный приз, ускользнувший от моих пальцев в последний момент. — Fuck, — вырвалось у Таноса, когда я, резко отстранившись, прервала его попытку поцелуя. Губы его застыли в сантиметре от её собственных, и в этом мгновении приторможенного, несостоявшегося касания проявилась вся неудержимая страсть, которую Танос так и не смог выплеснуть. — Нам Су, вот умеешь ты портить подходящий момент, — прошипел он, и в этом имени, произнесенном с обидой, скрывалась лишь разочарованная жажда, а вовсе не злость. — Ещё раз назовёшь меня Нам Су, и я проведу здесь вечность, — бросил Нам Гю, едва заметно скосив глаза на Таноса. В его интонациях не было обиды, лишь тонкая, едва уловимая ирония. Неужели Танос действительно настолько рассеян, что не способен запомнить его имя? Или это издевка, тонкая игра? Мысль зацепилась за эту неясность, оставляя лёгкий холодок сомнения. — Ну, извините, что прервал вашу сцену. Продолжайте, я буду как бы невидимка. Нам Гю, с лучезарной улыбкой, расплывшейся по всему лицу, лениво растянулся на кровати, устраиваясь поудобнее на мягкой подушке. Его взгляд, скользнувший мимо меня, задержался на Таносе. «Продолжайте,» — прозвучало в моей голове, как горькая усмешка. Настроение, всё ещё витавшее в воздухе нежной игрой чувств, рухнуло, словно карточный домик, разрушенное одним неверным движением. Только моё настроение, разумеется. В глазах Таноса же вспыхнул огонёк, яркий и знойный, словно молния, пронзившая ночную тьму. Его ухмылка охватила меня ледяной волной, вызывая мурашки, пробежавшие по коже, от кончиков пальцев до самых корней волос. Сердце заколотилось в бешеном ритме, словно загнанная птица, пытающаяся вырваться из клетки грудной клетки. — А сила у тебя что надо, нормально так грудь болит после твоего толчка, — его слова, сказанные с лёгкой, почти насмешливой усмешкой, прозвучали как неожиданный вызов, как признание моей силы, смешанное с едва уловимой иронией. Даже сквозь флирт чувствовалось некое восхищение, приправленное изрядной долей дерзости. Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле, потерявшись в непредвиденном вихре эмоций. Потому что следующее мгновение оказалось настолько непредсказуемым, настолько внезапно и дерзко интимным, что меня просто окатило волной ошеломляющего волнения. Его губы, властные и одновременно удивительно мягкие, заткнули меня, не давая произнести ни слова. Сильные пальцы нежно обхватили мое лицо, притягивая к себе, словно магнитом. И начался не просто поцелуй, а целая буря чувств, смешанных в головокружительном коктейле. Сначала — ступор. Абсолютное, полное оцепенение. Я не могла поверить, что это происходит. Танос целует меня? Мысль казалась настолько абсурдной, что разум отказывался ее принимать. Я застыла, словно статуя, не в силах пошевелиться, не в силах даже вздохнуть. За оцепенением пришла волна неистового жара. Это было не просто прикосновение губ, это было вторжение, глубокое, всепоглощающее. Его язык, смелый и ласковый одновременно, исследовал мой рот, вызывая дрожь, распространяющуюся по всему телу. Тепло растекалось по венам, заставляя кровь пульсировать с бешеной скоростью. Это было захватывающе, волнующе до дрожи, невероятно соблазнительно и немного страшно. Страх, смешанный с острым чувством стыда. Стыд за то, что я отвечаю на этот поцелуй, что мой ответ столь же пылок, столь же неистово страстен. Стыд за то, что забываю обо всем, о людях, присутствующих в комнате, о приличиях, о здравом смысле. Но и этот стыд был смешан с чем-то ещё — с волнующим чувством бунта, с непокорностью, с желанием бросить вызов всему тому, что раньше казалось мне незыблемым. И наконец, сдался мой разум. Я растворилась в этом поцелуе, отдавшись ему полностью, без остатка. Мои руки обвили его шею, мои пальцы запутались в его волосах. В этом безумии чувств не было места логике, не было места сомнениям. Была только неистовая страсть, которая подчинила меня себе целиком и полностью. Я тонула в этом вихре, наслаждаясь каждой секундой, каждой дрожью, каждым прикосновением его губ, каждой искрой, пробегавшей по телу. И я знала — после этого всё будет уже не так, как раньше. Этот поцелуй изменил меня, отпечатавшись на моей душе, как знак неизгладимой памяти о страсти, о бунте и об этом невероятном, запретном удовольствии. — You're mine now, baby, —прозвучали хриплым шёпотом, эхом отдаваясь в моей собственной голове. Он отстранился, оставляя после себя не просто пустоту, а зияющую пропасть, в которую я с ужасом и одновременно с неким странным, завораживающим любопытством, постепенно начала проваливаться. Это было похоже на падение с огромной высоты, захватывающее дух и лишающее способности здраво мыслить. Сердце колотилось, бешено барабаня о рёбра, словно птица, запертая в клетке. Дыхание сбилось, воздух казался слишком густым, слишком тяжёлым, и я жадно ловила ртом каждый его глоток, словно тонущий человек, цепляющийся за спасательный круг. Мысли метались, неуловимые, как бабочки, но одна — огромная, тёмная и всепоглощающая — настойчиво пульсировала в моей голове: он сказал «моя». Я кивала, тупо, механически, как марионетка, управляемая невидимыми нитями. Моё тело слушалось меня плохо, оно дрожало, словно листья на ветру, и я чувствовала каждый муравей, бегающий по моей коже. Внутри всё сжималось, свернувшись в тугой узел из страха, возбуждения и странного, непонятного притяжения. Это чувство было слишком большим, слишком интенсивным, чтобы его можно было объяснить просто словами. Это было что-то первобытное, дикое, захватывающее целиком и полностью. И я понимала, что не могу, да и не хочу противиться этой внезапно нагрянувшей буре чувств. Я просто позволила себе утонуть в нём. *** Ночь окутала поместье густым, непроницаемым мраком. Тишина, царившая в просторной спальне, была обманчива. В ней пульсировала другая, более сильная энергия — энергия неспокойствия, бушующего в душе Таноса. Ари спала, мирно свернувшись калачиком под тёплым одеялом, её дыхание было ровным и спокойным. Но Танос не мог уснуть. Сегодняшний поцелуй, быстрый, неожиданный, полный скрытой, необузданной страсти, до сих пор терзал его душу, оставляя после себя шлейф острых, незабываемых ощущений. Он ворочался с бока на бок, пытаясь унять бушующие внутри эмоции, но безуспешно. Он хотел повторить этот поцелуй, снова и снова, ощутить то странное, волнующее напряжение, ту искру, пробежавшую между ними. Этим поцелуем он хотел утвердить свою власть, заявить о своём праве на неё, на Ари. Ари — только его. Ничья больше. Его взгляд то и дело возвращался к спящей девушке. В полумраке комнаты черты её лица казались ещё более тонкими, ещё более нежными. Она спала спокойно, безмятежно, но в её позе, в лёгком дрожании ресниц, в едва заметном подёргивании губ, Танос видел и хрупкость, и скрытую тревогу. Она была похожа на маленького, пушистого котенка — нежная, ласковая, немного испуганная, и невероятно притягательная. Именно эта смесь уязвимости и очарования сводила его с ума. «My baby,» — прошептал он почти неслышно, словно боясь спугнуть сон, слово, вырвавшееся из глубины его души, отражающее его чувства — смесь нежной привязанности и жгучего желания обладания. «Мой flower», — добавил он мысленно, представляя, как нежные лепестки её души раскрываются только перед ним, показывая свою неповторимую красоту. Она была уникальна, ни на кого не похожа, и он, Танос, хотел стать её единственным садовником, бережно охраняющим её хрупкую красоту и нежность. Тишина ночного дома окутывала Таноса мягким, успокаивающим покрывалом. Но внезапный шепот, тихий, как дыхание ночного ветерка, разорвал эту идиллию. — Танос, — прошептал голос, пробуждая в нём лёгкое чувство тревоги, смешанное с нежностью. Голос принадлежал Нам Гю. Сердце Таноса, обычно спокойное и размеренное, словно древний механизм, сделало несколько быстрых ударов. Он быстро повернул голову, взгляд устремился к кровати друга, где тот лежал, закутавшись в одеяло, как в кокон. Полумрак скрывал выражение его лица, но Танос чувствовал его напряжение, его скрытое любопытство. Танос осторожно сел, прижимаясь спиной к изголовью кровати. Мягкая ткань подушки приятно холодила щеку. Он взглянул на него, чувствуя странное смешение неловкости и трепетного ожидания. — Чего не спишь, Нам Су? — спросил Танос, голос его был сонным, немного хриплым. Его обычная сдержанность исчезла, оставив место мягкости и уязвимости. Он знал, что это не Нам Су, но ошибка имени казалась ему сейчас не важной. Вздох. Тихий, но полный скрытой иронии. Затем Нам Гю перевернулся на бок, и его лицо появилось в лунном свете. Глаза, обычно блестящие и живые, теперь были прищурены, а губы сложились в легкую ухмылку. — Нам Гю, а не Нам Су, когда ты уже запомнишь? — проворчал Нам Гю, его голос, хотя и звучал с легким насмешливым оттенком, был лишен обиды. Он знал Таноса достаточно долго, чтобы понимать, что его забывчивость проистекает не из безразличия, а скорее из глубины его мыслей, которые были сейчас поглощены чем-то другим. — Ладно, не об этом. Что там у тебя с Ари? Вы типа… мутите? Вопрос висел в воздухе, лёгкий, как перышко, но пронзительный, как луч света. Танос почувствовал, как кровь прилила к его щекам. — А есть сомнения после сегодняшнего дня? — прорычал Танос, голос его был низким, немного хриплым, словно он только что проснулся от глубокого, беспокойного сна. Слова «сегодняшний день» звучали как эхо, отдаваясь в тишине комнаты и вызывая в нем яркую вспышку воспоминаний: Ари, её мягкая кожа под его пальцами, дрожь в ее глазах, едва уловимая улыбка… Его грудь сжалась от невыразимой смеси чувств, которую он не мог назвать ни любовью, ни привязанностью, ни даже страстью. — This flower belongs to me now, — слова прозвучали не как простое утверждение, а как некий ритуал, закрепляющий акт обладания. «Цветок» — это была Ари, хрупкая и прекрасная, как только что распустившийся бутон. Его цветок, его собственность, его девушка. В его голосе не было грубости, только абсолютная уверенность, почти одержимость, под которой скрывалась глубокая, тревожная неуверенность. Нам Гю издал едва слышный смешок, лёгкий, как дыхание ветерка, проносящийся сквозь заросли высокой травы. Его рука, изящная и быстрая, словно движение дикой кошки, прикрыла рот, но смех всё же просочился наружу, как солнечный луч сквозь листву, — тёплый, немного ироничный, но без тени злобы. Это был смех понимания, смех, пропитанный легким оттенком сочувствия и едва заметной ноткой восхищения перед тем, что происходило. Он наблюдал за Таносом, за этой внутренней бурей эмоций, которые тот, казалось, тщетно пытался сдержать, спрятать под маской привычного безразличия, но которые прорывались наружу, выплескиваясь в нелепые, но трогательные признания. — Так мило о ней говоришь, — прошептал Нам Гю, словно боясь нарушить хрупкую тишину, царящую в общежитии. В его голосе не было насмешки, лишь тонкая ирония, под которой проступала искренняя забота. — Если бы она это слышала, — продолжил он, его голос стал ещё тише, — точно бы сгорела со стыда. Как сегодня у неё щеки огнём горели, — добавил Нам Гю. Это был не просто факт, а картина, нарисованная словами, — яркий образ смущенной, растерянной Ари, её расцветшие, словно от внезапного жара, щеки, которые красноречивее любых слов рассказывали о бушующих в ней эмоциях. Танос, наблюдая за ней, еле заметно улыбнулся, уголки его губ приподнялись в едва уловимой, хищной усмешке. Голова его медленно повернулась, вновь фокусируя взгляд на Ари. — Она мило смущается. И немного пугается, я вижу. Но нет, — его взгляд стал жёстче, стальным блеском сверкнули глаза, — никому её не отдам. Попробуют — кадык им вырву, — его голос, низкий и густой, как раскалённый металл, прозвучал неожиданно нежно, но с твёрдой уверенностью, пронизанной стальной волей. Нам Гю невольно расширил глаза. Эти слова, исходящие от Таноса, прозвучали для него как гром среди ясного неба. За всё время их знакомства, а оно было довольно долгим, он ни разу не слышал от него ничего подобного. В голосе Су Бона слышалась не просто привязанность — это была глубокая, всепоглощающая любовь, та, которая способна на всё ради своего предмета обожания. И Нам Гю понял — это не просто мимолетное увлечение. Танос действительно по уши влюблён в Ари. На самом деле, в этом не было ничего удивительного. Ари обладала редкой красотой, той, что завораживала с первого взгляда. Её изящная фигура, тонкие черты лица, искрящиеся глаза — всё в ней говорило о необыкновенном шарме, который был невозможен игнорировать. Каждая её черта, каждая интонация голоса, каждый жест — всё это сплеталось в некий магический коктейль, гипнотизирующий и пленяющий. Понимание того, почему Танос, столь сильный и неприступный, упал перед ней в бездну любви, пришло к Нам Гю само собой. *** К счастью, я все еще была жива. Но людей становилось все меньше — так же, как и надежды на спасение. Игра, известная как «Третий лишний», превратила наш закуток мира в бескрайнее поле тревоги и отчаяния. Мы были на вращающейся карусели, сверкающей огнями, будто стараясь укрыть от нас пелену страха, нависшую над каждым из нас. По периметру зала прятались комнаты с закрытыми дверями, каждая из которых манила и пугала одновременно. Каждый раз, когда раздавался звук, а за ним — последующее объявление числа, сердце замирало в груди. Словно старый, ржавый механизм, моя душа начинала трепетать от адреналина, каждый раз напоминая, что эта игра — не просто детская забава, а экзистенциальная борьба за жизнь. Я ловила себя на мысли, что эти минутные страдания были стоящими. В тот миг, когда цифры звучали в воздухе, все вокруг теряло смысл. Важным становилось не что иное, как момент, когда ты, полная решимости, бежишь к одной из комнат. Я не помнила о долгах и кредитах отца — о том, как его действия погрузили нашу семью в бездну финансового отчаяния и как тень его задолженности преследовала меня, заставляя чувствовать себя пленницей. В такие моменты эмоции переполняли меня, накатывались как волнения на берег, рядом с которым снесло мелкие, но острые камешки. Эти чувства вытесняли гнев и страх, оставляя на их месте лишь желание выжить и бороться. Когда я вбегала в комнату, это был не просто победный крик — это был крик свободы, крик, пробуждающий во мне все несокрушимые силы. Я умела становиться частью группы, слияние с единомышленниками ощутимо грело сердце, а обрывки чужих историй смешивались с моей в одном мощном потоке: мы вместе, мы коллектив, и именно это создает надежду. Я не находила утешения в мыслях о брошенных кредитах, неоплаченных счетах или мрачных взглядах кредиторов. В этот момент мои страхи и обиды растворялись, оставляя только экстраординарную волю к жизни. С каждым выбывшим, с каждым исчезающим из нашей карусели, охватывало чувство потери, которое заставляло меня злиться и одновременно чахнуть от горя. Но нельзя было останавливаться. Я продолжала бежать, стараясь догнать ритм своей жизни и не потерять связь с теми, кто оказывался рядом. В глубине меня пробудилось нечто, что вело меня вперед с неумолимой силой. Это был не просто инстинкт самосохранения, не животный страх быть пойманной. Это было пламя, разгоравшееся в самой сердцевине моей души, и этот огонь жаждал жизни. И нет, это пламя не питалось деньгами, этими мерзкими бумажками, которые мой отец так бездарно промотал, ввергнув меня в этот кошмар. Он погряз в долгах, он отдал меня на растерзание этим ублюдкам, и все ради чего? Ради того, чтобы скрыть свою никчемность моей спиной? Эта жалкая возня за гроши теперь казалась такой далекой, такой бессмысленной, словно дурной сон, который давно пора забыть. Мысли о его долгах, о кредиторах, о том, что моя жизнь стала ценой за его неудачи, отступали в тень, теряя свою остроту и значимость. Это был уже не мой мир. В моей груди бушевало нечто иное, нечто более сильное, более живое, чем все то прошлое, полное разочарования и боли. Это было похоже на пробуждение, как если бы лед, сковывавший мои чувства, вдруг растаял под лучами яркого солнца. Я больше не чувствовала себя жертвой. Теперь во мне кипела совершенно иная энергия, другая правда, и в этом новом мире не оставалось места для моего отца, для его кредиторов, для всего того грязного и бесчестного, что их связывало. Истинная причина этого внутреннего переворота, этого бушующего огня, крылась в одном имени — Танос. Наши отношения… это было нечто, выходящее за рамки обыденности, нечто, что казалось невозможным еще несколько дней назад. После того поцелуя — этого неожиданного, ошеломляющего прикосновения губ, я едва смогла сомкнуть веки. Мой разум, словно встревоженный рой пчел, отказывался успокаиваться. Мысли, обрывки разговоров, его взгляд, пронзающий насквозь, — все это вертелось в моей голове, словно неуправляемый вихрь. Я отчаянно пыталась отстраниться, заглушить эту какофонию чувств, но бесполезно. Они просачивались сквозь каждую щель, рвались на свободу, не давая мне покоя. И все же, несмотря на эту бурю, я понимала, что мне нужно уснуть, нужно вынырнуть из этой пучины эмоций, чтобы хоть немного прийти в себя. Утро принесло с собой не умиротворение, а резкую, болезненную ясность. Это не было просто мимолетное увлечение, это было что-то большее, что-то настолько глубокое и всепоглощающее, что я не могла найти ему названия. Это была любовь. Влюбленность, словно стихийное бедствие, захватила меня врасплох, накрыла с головой, и я оказалась беспомощной перед ее натиском. От нее было невозможно сбежать, от нее не было защиты. Она пронизывала каждую клеточку моего тела, обволакивала мой разум, диктовала мои чувства. И я не могла — не хотела — ей сопротивляться. Как, как это произошло? Что он сделал со мной, этот парень с фиолетовыми волосами, чей взгляд заставлял мое сердце пропускать удары? Я всегда была так рассудительна, так осторожна, так защищена от мимолетных чувств. У меня не было опыта подобных эмоциональных цунами. Влюбленность с первого взгляда? Это всегда казалось чем-то надуманным, чем-то, что происходит только в книгах. Я никогда не думала, что это может случиться со мной. Но этот Танос словно пришел, чтобы перевернуть все с ног на голову, разрушить мои представления о мире, о себе, о любви. Он затмил мое сердце, словно затмение солнца, оставив меня в ослепительном мраке, где единственным маяком был он сам. Мои мысли теперь кружились вокруг него, мои чувства были связаны с ним, мои желания устремились к нему, словно стрелки компаса, безмолвно указывающие на север. Я хотела быть рядом с ним, я хотела видеть его, я хотела чувствовать его присутствие, и эта потребность была такой сильной, такой острой, что порой я сама себя не узнавала. Ирония судьбы — горькая, насмешливая — сквозила в каждом мгновении моего нового существования. Я, Ари, вступившая в эту смертельную игру с единственной целью — добыть деньги, чтобы расплатиться с проклятыми кредиторами моего отца, вдруг обнаружила, что здесь, в этом аду, расцвело нечто совершенно иное. Я нашла человека, чье прикосновение воспламеняло меня изнутри, словно факел, человека, чье дыхание заставляло мое сердце биться в безумном, диком танце, человека, чье существование, казалось, вдохнуло в меня новую жизнь. Деньги, долги, спасение — все это поблекло, потеряло свою остроту и значимость. Та Ари, что неделю назад тряслась от страха при виде каждой тени, бегала от прошлого, словно проклятая, казалась теперь персонажем из старой сказки, далекой и неправдоподобной. Где та робкая, зашуганная девочка, что пыталась выжить любым способом, та, что несла на себе груз чужой вины? Она словно рассыпалась, растворилась, оставив лишь эхо в моей памяти, словно сон, который я уже не могла вспомнить во всех подробностях. Я смотрела на себя прежнюю, и чувствовала себя чужой, словно разглядывала размытую фотографию из прошлой жизни. Танос изменил меня, так внезапно, так безвозвратно, словно переписал меня набело, добавив яркие краски и глубокие тени. Но как? Каким образом он смог сотворить это чудо? Да, он говорил, что видит во мне силу, что я просто скрываю ее за маской страха, но разве слова могут пробудить такую бурю во мне? Разве чьи-то признания могут так сильно изменить меня? Неужели его взгляд, его прикосновение — они были словно искры, воспламенившие дремлющий огонь в моей душе? Неужели это возможно? Я не понимала. Мой разум отказывался принимать этот факт. Это шло вразрез с моими представлениями о мире, о себе, о силе слов. Но одновременно с этим моим смятением росло и странное чувство изумления, словно я наблюдала за волшебством, которое происходило прямо у меня на глазах. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, этот дикий огонь внутри, эту безумную жажду жизни, эту нежность, просыпающуюся во мне. Я — Ари, которую сломили долги и страх, — превратилась во что-то новое, более живое, более цельное. И я уже не могла скрыть нарастающее изумление оттого, что это происходит со мной. Кто я теперь? Какова моя судьба? Как далеко заведет меня этот огонь, разгоревшийся во мне? Мир словно перевернулся с ног на голову, и я с восхищением и легким страхом смотрела на это преображение, которое разворачивалось прямо у меня в душе. Но это еще не все. Еще один удар, еще один переворот в моем, и без того, перевернутом мире. Я, Ари, с зажмуренными глазами перепрыгивающая через обломки прошлого, никак не могла предположить, что мое сердце станет жертвой наркомана. Слово звучало как приговор, как проклятие. Я ненавидела наркотики всей душой, ненавидела эту мерзость, что пожирала людей изнутри, превращая их в жалкие тени самих себя. Алкоголь, наркотики — все это было для меня олицетворением слабости, разрушения, медленного самоубийства. Они уродовали не только тело, но и душу, стирая человеческий облик, как ластик стирает рисунок на бумаге. Я поклялась себе никогда не связываться с подобными людьми, всегда держаться от них подальше, как от прокаженных. Но судьба, эта жестокая ирония, насмехалась надо мной, выставляя меня на посмешище. Я, непримиримый борец с пороками, я, так презирающая зависимость, безумно влюбилась в Таноса, в этого парня, чьи пальцы, словно по наитию, извлекали из серебряного креста на шее калейдоскоп разноцветных таблеток. Как я могла допустить такое? Почему мои принципы, моя ненависть, все, во что я так истово верила, вдруг обратилось в ничто? Я наблюдала за ним, за тем, как он держит эти таблетки, эти маленькие яды, и мое сердце разрывалось на части. Это было предательством самой себя, предательством всех своих идеалов. Мне хотелось кричать, биться головой о стену, умолять его бросить эту гадость, но что-то внутри останавливало меня, сковывало мой гнев и отчаяние. Это была любовь, которая играла со мной, словно кошка с мышью. Она была сильнее меня, сильнее всех моих принципов, сильнее ненависти, сильнее здравого смысла. Любовь… что это за проклятие, что за болезнь, которая способна перевернуть человеческую жизнь с ног на голову, заставить разум замолчать, а сердце биться в такт чужой, сломанной мелодии? Я не могла ничего поделать. Ари, всегда контролирующая свою жизнь, оказалась во власти этого чувства, словно кукла, чьи ниточки дергают невидимые пальцы. Я ненавидела себя за это, за свою слабость, за свое малодушие, но это не мешало мне любить его сильнее с каждым новым днем. Любовь творила со мной непостижимые вещи, превращая меня в свою рабыню, и я уже не знала, как выбраться из этого лабиринта боли и нежности, отчаяния и надежды. Ирония была ужасной. Я полюбила наркомана и понимала, что ничего с этим поделать не могу. Эти редкие моменты, когда я могла хоть на миг отдышаться от этой бесконечной гонки, от этого безумного круговорота насилия и страха, неизменно сопровождались пристальным вниманием Мён Ги. Его взгляд, словно назойливая мошкара, постоянно кружил вокруг меня, пытаясь проникнуть сквозь мое равнодушие. Он постоянно пытался заговорить то со мной, то с Чжун Хи, но натыкался на ледяную стену нашего молчания. Чжун Хи не желала прощать его, не желала даже слышать его лживые оправдания, и я была полностью на ее стороне. Ее боль была моей болью, ее гнев был моим гневом. А я не разговаривала с ним вовсе не из солидарности с Чжун Хи. Нет. Причина была куда глубже, она сидела внутри меня, как заноза, как яд, отравляющий мою душу. Я была обижена, ранена его предательством, его ложью, его подлостью. И эта обида, такая острая и жгучая, не позволяла мне даже взглянуть на него без отвращения. Да, я не собиралась разговаривать с ним. И я отлично понимала, что между нами уже никогда не будет дружбы. Какой смысл возвращаться к тому, что было, если в нашем прошлом так много обмана, так много боли, так много разочарования? Такой друг, как он, не нужен мне ни сейчас, ни в будущем. Друг, который так легко предает, друг, которому нельзя верить, друг, который так бездушно переступает через чувства других, не заслуживает ни моего внимания, ни моего доверия. Но как только этот лицемер догадался, что между мной и Таносом зародились какие-то чувства, какие-то отношения, он немедленно решил вмешаться. Его лицемерные намеки, его ханжеские предостережения, его навязчивые попытки убедить меня, что с Таносом нельзя связываться, вызывали во мне лишь раздражение и отвращение. Он намекал, что Танос опасен, что Танос — это плохо, что Танос принесет мне только боль и разочарование, но я с удовольствием игнорировала все его жалкие попытки вмешаться в мою жизнь. Я прекрасно понимала, кто такой Танос. Я не была слепой или глупой. Я видела его недостатки, я видела его пороки, я понимала все возможные риски и последствия, но мои чувства были сильнее меня, и я не могла пойти против них. Любовь, словно безумная сила, тянула меня к нему, и я, зная все наперед, не могла ей противиться. Я не была идиоткой, наивно верящей в розовые сказки, нет, я все прекрасно понимала, но, тем не менее, мой выбор был сделан. И не его лицемерным намекам было меня от него отвратить. В тусклом свете потрескавшегося зеркала мое отражение выглядело таким же измученным и потрепанным, как и я сама. Волосы, прежде аккуратно подстриженные в каре, теперь торчали в разные стороны, словно взбесившиеся колючки. Даже расчески у меня не было, и мне приходилось орудовать пальцами, как грубым гребнем, пытаясь хоть как-то привести себя в порядок. Хорошо хоть, что мои волосы не были длинными, иначе бы я никогда не справилась с этим колтуном. Я наспех плеснула на лицо холодной воды, желая хоть немного освежиться, и выключила кран, как вдруг в мое поле зрения влез Мён Ги. Я лишь закатила глаза, подавив тяжелый вздох. Боже, ну сколько можно? Я уже знала, что ему от меня нужно — очередная попытка вмешаться в мою жизнь, очередная порция лживых слов, очередная попытка уязвить меня своими намеками и предостережениями. Мое терпение было на исходе, и каждый раз, когда я видела этого человека, во мне поднималась волна раздражения, готовая вот-вот выплеснуться наружу. — Мы можем поговорить, Ари? — голос Мён Ги прозвучал с напускной осторожностью, словно он пытался нащупать слабые места в моей броне. Его слова были так приторно вежливы, что меня чуть не стошнило. Он не собирался отступать, я это знала. Он будет стоять здесь, как назойливый призрак, пока не выложит весь тот бред, что засел в его голове. — О чем? — я скрестила руки на груди, словно воздвигая перед собой еще один барьер. — О том, как ты будешь в очередной раз зудеть мне про Таноса? Я и так все прекрасно знаю, Мён Ги. Твои нотации мне не нужны. Я не маленькая девочка, которую можно запугать сказками про чудовищ. Я все прекрасно понимаю, и даже то, что ты хочешь мне сказать. — Если ты понимаешь, то зачем ты с ним? — в его голосе прорезалась жесткость, а глаза хищно сузились. Его руки, словно пряча что-то грязное, были глубоко засунуты в карманы. — Разве тебе нужен этот наркоман, который при первом же удобном случае может подставить тебя, предать, сделать тебя виноватой, или, чего доброго, убить на следующей игре из-за своих проклятых таблеток? Тебе оно надо, Ари? Очнись, ты же не дура! Ты просто влюбилась, но ведь всегда можно все исправить. — Мён Ги, хватит! — мой голос прорезал тишину, словно лезвие клинка, и я впилась в него взглядом, холодным и жестким, как сталь. Какое ему вообще дело до моей жизни? Какое право он имеет вмешиваться в мои отношения, в мои чувства, в мою судьбу? Мы давно не друзья, слишком давно, чтобы он мог так бесцеремонно лезть в мои дела, раздавая свои непрошеные советы. — Я сама решу, с кем мне встречаться, ясно? Если у тебя память как у золотой рыбки, то я тебе напомню, что это именно ты послал меня куда подальше, ты приказал мне исчезнуть из твоей жизни, ты, Мён Ги! Так вот, будь добр, сделай то же самое и не суй свой нос туда, куда тебя не приглашали. Мы чужие. Абсолютно чужие. Давно. — Ари, но я же переживаю за тебя! — его голос прозвучал фальшиво и приторно, словно мед, смешанный с ядом. — Таким людям, как он, нельзя доверять. Думаешь, если он говорит тебе о любви, то это правда? Он ведь может обмануть тебя. Он может тебя использовать. Его слова жгли, словно раскаленное железо, они разжигали внутри меня ярость, которая грозила вырваться наружу. Он пытался меня запугать, манипулировать моими страхами, но на этот раз он перешел все границы. Кто дал ему право судить о нём? Кто дал ему право указывать, что мне делать? Он пытался вторгнуться в мой внутренний мир, пытаясь навязать мне свое видение, но напрасно. Моя жизнь — это мой собственный мир, и никто, абсолютно никто, не имеет права вмешиваться в нее, и уж тем более этот лицемер, который так легко перечеркнул нашу дружбу. Это моя жизнь, и только я имею право распоряжаться ею. — Иди к черту! — прокричала я во весь голос, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Ты ничего не знаешь о нем! Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что он за человек, и что мы с ним чувствуем. Прежде чем судить кого-то, лучше посмотри на себя, на всю ту мерзость, что ты сотворил. Ты ничем не лучше, Мён Ги! Ты бросил беременную девушку, ты игнорировал ее, словно она кусок грязи под твоими ногами, а теперь ты пытаешься все вернуть? Поздравляю, ты все тот же эгоист, как и прежде. Так что, будь добр, замолчи. Закрой свой рот и не смей меня учить жизни. Я резко отвернулась от него, словно от чего-то грязного и неприятного, и, не сказав больше ни слова, направилась к выходу. Мои ноги, словно сами по себе, несли меня прочь от этой удушающей атмосферы, от его лживого присутствия, от его лицемерных речей. Я распахнула дверь, словно стремясь вырваться на свободу, и, наконец, сделала вдох, наполняя легкие холодным, но чистым воздухом. Но отвращение, словно липкая паутина, все еще сковывало меня. Боже, как же это мерзко! Он, этот самозваный моралист, этот фарисей с гнилой душой, так легко и непринужденно порицал Таноса, словно сам был безгрешен, словно на его совести не было ни единого пятна. Он так усердно обличал чужие недостатки, так тщательно скрывал свои собственные пороки, свою собственную низость. Его двуличие было омерзительным, вызывая во мне не только разочарование, но и злость, которая с каждой секундой становилась все сильнее. Я чувствовала, как внутри меня закипает гнев, готовый в любой момент выплеснуться наружу, как кипящая лава из вулкана. Мён Ги, словно выжатый лимон, лишь тихо и устало вздохнул, и, не произнеся больше ни слова, поспешно покинул туалет. Он, словно бежал от собственного отражения, быстро удалился, направляясь к своей кровати, где, наверное, хотел спрятаться от своего малодушия, от своей фальшивой скорби, от осознания собственной низости. Он уходил, словно провинившийся школьник, оставив меня наедине со своим разочарованием и растущей яростью. Тонкая стена между кабинками оказалась не такой уж и надежной преградой для любопытных ушей. Нам Гю, притаившийся в тени туалетной кабинки, словно паук в своей паутине, слышал каждое слово, каждое взволнованное дыхание. С самого начала он почувствовал, как легкая усмешка расползается по его губам, забавляясь происходящим. Его проницательный взгляд, затуманенный мрачным весельем, не упускал ни единой детали разговора. Он словно губка, впитывал каждое слово, каждое откровение, каждое колебание голоса. Он с удовольствием ловил моменты неловкости, чувствуя, как в груди разгорается мрачный огонь озорства. Когда разговор стих, он не торопился открывать дверь. Он выжидал, наслаждаясь моментом, смакуя тишину, что повисла в воздухе, словно натянутая струна. Он приоткрыл дверь медленно, словно хищник, подстерегающий свою добычу, и с трудом подавил желание разразиться хохотом. Он хотел растянуть этот момент, чтобы увидеть их растерянные лица, запечатлеть их замешательство. Когда он убедился, что кроме его ничего не подозревающей добычи, никого нет, он полностью вышел из кабинки. Его глаза искрились недобрым огнем, словно в них отражалось пламя свечи, горящей в темной комнате. Ухмылка, так долго сдерживаемая, наконец вырвалась на свободу, делая его лицо похожим на лик дьявола. Это была не просто улыбка, это была гримаса триумфа, демонстрация его превосходства. — Интересно, — протянул он, его голос был тягучим и бархатным, но за этой мягкостью скрывалась насмешка и презрение. Каждое слово было наполнено сарказмом, словно лед, обжигающий кожу. Он специально тянул гласные, наслаждаясь их оцепенением, как кот играет с мышкой, прежде чем ее съесть. Его глаза изучали их, словно препарируя. В них было любопытство и азарт, предвкушение того, как они будут выкручиваться из этой неловкой ситуации. Он был пауком в центре своей паутины, и они были его наивными мухами, попавшими в его ловко расставленные сети. Он знал, что теперь он держит нити этой маленькой драмы в своих руках, и ему это нравилось. *** Танос, словно хищник, затаившийся в тени, выжидал. Его глаза, обычно спокойные и ледяные, сейчас горели яростным огнем. Он следил за каждым движением Мён Ги, его дыхание стало рваным, а кулаки невольно сжались. Мысль о том, что этот наглец посмел приблизиться к его Ари, заставляла кровь кипеть в его венах. Он чувствовал, как внутри поднимается темная волна гнева, готовая смести все на своем пути. Танос никогда не был терпеливым, но ради Ари, ради ее безопасности, он был готов выдержать любую муку. Наконец, момент настал. Мён Ги, наивно не подозревающий о поджидающей его участи, скрылся за дверью туалета. Это был их шанс, и Танос не собирался его упускать. Он бросил короткий, полный нетерпения взгляд на Нам Гю, и тот, словно эхо, понял его без слов. Они, как две тени, скользнули за Мён Ги, оставляя за собой след напряжения и опасности. Сердце Таноса колотилось, как барабан, в ушах стучал пульс. Он чувствовал, как адреналин заливает его тело, делая его движения резкими и точными. Он жаждал конфронтации, жаждал возможности выплеснуть всю свою ярость на этого самонадеянного типа. Он мечтал о том, как сомнет его, как покажет ему, кто здесь хозяин. Ари. Мысль о ней была его якорем, его спасением от безумия. Он видел ее улыбку, слышал ее смех. Она была его всем, и он не позволит никому, абсолютно никому прикасаться к ней. Он поклялся защищать ее, и эта клятва стала его жизненной силой. В этот момент Танос был готов на все. Он был готов нарушить любые правила, растоптать любые нормы приличия. Его единственной целью было защитить свою любовь, и в этом он не видел никаких границ. В это время Ари, окруженная Чжун Хи и парой других членов команды, беспечно болтала о чем-то, связанным с беременностью Чжун Хи. Она была так увлечена разговором, что не замечала ничего вокруг. Танос с трудом подавлял желание вырваться и прижать ее к себе, убедиться, что она в безопасности, но он понимал, что сейчас не время. Он должен был расправиться с этой проблемой, прежде чем она успеет омрачить их с Ари мир. В туалете было еще несколько человек, но Таносу было плевать на них. Он смотрел сквозь них, не замечая их присутствия. Его внимание было сосредоточено исключительно на Мён Ги, на его уязвимости. Он был готов разорвать его на части, вырвать ему кадык, если тот посмеет еще раз приблизиться к его Ари. Он обещал это и он выполнит свое обещание. Слова Таноса не были пустым звуком, они были его клятвой, написанной кровью и яростью. В его глазах читалась непоколебимая решимость и мрачная жажда мести. Он был готов начать свою игру, и Мён Ги был его пешкой. Тишина, царившая в туалете, вмиг раскололась, словно тонкий лед под ударом кулака. Танос, словно хищник, выскочивший из засады, обрушил на Мён Ги всю свою ярость. Его рука, сильная и жилистая, с оглушительным хлопком сомкнулась на шее брюнета, заставив того дернуться от неожиданности. В этом движении не было ни тени предупреждения, только чистая, неукротимая сила и скрытая угроза, пульсирующая, как электрический разряд. Глаза Таноса, обычно холодные и отстранённые, сейчас пылали неистовой ненавистью. Его зрачки расширились, а брови сошлись на переносице, образуя зловещую тень. Он чувствовал, как внутри закипает лава гнева, готовая вырваться наружу и испепелить всё на своем пути. Дыхание стало рваным, словно он пробежал долгую дистанцию, а губы сжались в тонкую, жестокую линию. — Stop, man, — прорычал Танос, его голос звучал низко и угрожающе, словно рык дикого зверя, готовящегося к нападению. В каждом его слове сквозила ярость, словно он пытался прожечь Мён Ги насквозь одним лишь взглядом. — Какого хрена ты лезешь к Ари? Его вопрос прозвучал, как обвинение, как приговор, от которого невозможно было сбежать. Он не понимал, как этот наглец смеет дышать воздухом, которым дышит Ари, и осмеливается вмешиваться в его отношения с ней. — Пытаешься донести ей, что я не её вариант? Are you tired of living? — его слова были полны сарказма и скрытой угрозы, словно он играл с кошкой, наслаждаясь ее страхом. Мён Ги, хотя и был застигнут врасплох, не собирался сдаваться без боя. В его глазах промелькнул испуг, но он быстро сменился упрямым негодованием. Он чувствовал, как рука Таноса сдавливает его шею, и инстинктивно попытался оттолкнуть его, вкладывая в это движение всю свою силу. Его губы скривились в презрительной усмешке, а слова, сорвавшиеся с губ, были полны обиды и горечи. — А что, разве я в чем-то не прав? — огрызнулся он, его голос дрожал, но в нем чувствовалась злость и обида. Он оттолкнул руку Таноса, стараясь скрыть свой страх. — Ари хоть моя и бывшая подруга, пусто она не хочет со мной общаться, но я переживаю, что такой как ты, спустит ее на дно, тебя же кроме наркоты ничего не интересует. В его голосе сквозило презрение, а в глазах читалось негодование. Он был уверен в своей правоте, считал, что он единственный, кто видит реальность, и готов был бороться за спасение Ари от, как он считал, опасного влияния Таноса. Танос, услышав эти слова, почувствовал, как его ярость достигает апогея. Его желваки сжались до боли, а зубы невольно стиснулись. Он ощутил, как кровь приливает к лицу, а кулаки непроизвольно сжимаются, словно готовясь к удару. Напряжение в туалете стало настолько густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Воздух наполнился зловонием чужой ненависти, а в воздухе повисло зловещее молчание, которое вот-вот должно было взорваться. Нам Гю, до этого момента сохранявший ледяное спокойствие, словно наблюдатель за жестокой пьесой, наконец-то дал волю своим истинным эмоциям. Его лицо исказилось в хмурой гримасе, а кулаки, сжатые до побелевших костяшек, поднялись к лицу Мён Ги, словно хищные лапы, готовые нанести сокрушительный удар. В его глазах, обычно таких спокойных и проницательных, вспыхнул зловещий огонек, в котором читалась жажда насилия и мести. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна ярости, как желание причинить боль этому наглецу становится невыносимым. — Как же мне хочется ему порвать рот! — прошипел Нам Гю, его голос звучал низко и угрожающе, словно рычание затаившегося хищника. Каждое его слово было наполнено презрением и ненавистью, словно он смаковал каждое произнесенное им ругательство. Он наслаждался тем, как его слова терзают Мён Ги, вызывая в нем страх и неуверенность. Он был готов разорвать его на части, но пока сдерживал себя, ожидая, когда Танос начнет свою кровавую игру. Танос, словно бык, увидевший красную тряпку, тут же отреагировал на провокационные слова Нам Гю. Он резко развернулся к Мён Ги, его глаза пылали яростью, а тело дрожало от напряжения. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как ярость заливает его изнутри, подобно кипящей лаве. Он с трудом сдерживал желание сорваться с цепи, уничтожить этого наглеца, смевшего оскорбить его и Ари. Он был готов размазать его по стенке, превратить в кровавое месиво, и в этот момент он казался воплощением первобытной ярости. — Че ты только что сказал? — прорычал Танос, его голос звучал низко и угрожающе, словно рык раненного зверя. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между собой и Мён Ги, и в этот момент он был готов к бою. Его кулаки невольно сжались, а мышцы напряглись, готовые к сокрушительному удару. Он был готов выплеснуть всю свою ярость на этого наглеца, показать ему, что его слова не останутся безнаказанными. Мён Ги, почувствовав приближение Таноса, не собирался отступать. Он гордо выпрямился, словно готовясь к битве, и бросил Таносу вызывающий взгляд. Его губы скривились в презрительной усмешке, а слова, слетевшие с губ, были полны яда и ненависти. — А ты еще и глухой? Тогда повторю: такая мразь, как ты, ей точно не нужна, — прошипел Мён Ги, его голос звучал дерзко и вызывающе. Он смотрел прямо в глаза Таносу, пытаясь скрыть свой страх, и наслаждался тем, как его слова причиняют ему боль. — Ты ее либо убьёшь, либо на дно затащишь. Его слова были словно ножи, вонзающиеся в сердце Таноса, и в этот момент он явно переступил черту. Он не понимал, что играет с огнем, что его слова могут привести к непоправимым последствиям. В одно мгновение хрупкая нить самообладания, которую так отчаянно удерживал Танос, лопнула с оглушительным треском. Ярость, до этого момента клокотавшая у него внутри, вырвалась наружу, словно лава из жерла вулкана. Он перестал быть человеком, чьи движения подчинялись разуму и логике, он стал воплощением первобытного гнева, диким зверем, готовым разорвать свою жертву. Его глаза, налившиеся кровью, горели неистовым огнем, а в его утробном рыке сквозила звериная ярость, от которой леденела кровь. Танос, больше не сдерживаемый человеческими рамками, бросился на Мён Ги, словно хищник, бросающийся на свою добычу. В его движениях не было больше ни грамма расчета, только дикая, неукротимая ярость. Он летел на Мён Ги, словно торнадо, сметающий все на своем пути, и в этот момент он не думал ни о чем, кроме как о желании причинить ему боль, заставить его заплатить за каждое сказанное слово. Он чувствовал, как кулаки сами сжимаются, как мышцы напрягаются, готовые к сокрушительному удару. Он был охвачен слепой яростью, и в этот момент он был готов на все, лишь бы утолить свою жажду мести. С диким криком, полным боли и ненависти, Су Бонг обрушил на лицо Мён Ги град сокрушительных ударов. Каждый удар был словно удар молота, дробивший кости и рвущий плоть. В его движениях не было ни капли жалости, только первобытная жестокость и животная сила. Он бил Мён Ги с такой яростью, что, казалось, он пытается выбить из него саму жизнь. Он не останавливался, не обращая внимания на крики и мольбы о пощаде. Его разум был затуманен яростью, и он продолжал наносить удары, словно одержимый демоном, каждым ударом, словно выплескивая из себя всю боль и ненависть, которые он так долго копил. Сила, с которой Танос обрушивал свои удары, была нечеловеческой, животной, первобытной, словно он был не человеком, а разъяренным зверем, готовым разорвать свою жертву на части. Она была наполнена ненавистью, яростью и жаждой мести, и в этот момент Танос казался воплощением самой жестокости. Он не контролировал себя, полностью отдавшись своему гневу, и в этом яростном танце насилия он словно пытался вырвать из себя всю боль и обиду, которые он так долго копил. В этот момент он был чудовищем, поглощенным тьмой, и в этом не было ничего человеческого. Он просто хотел уничтожить того, кто посмел оскорбить его любовь, и его действия были подобны акту первобытной мести. *** Я опустилась на кровать, но отдых не приходил. Взгляд метался по комнате, ища знакомые силуэты Таноса и Нам Гю, но безуспешно. Пустота, оставшаяся после их исчезновения, пронзила меня острой, ледяной иглой тревоги. Это было не просто беспокойство — это было предчувствие чего-то ужасного, неизбежного, что вот-вот обрушится на меня, словно лавина. Сердце колотилось в груди, как бешеная птица, запертая в клетке, каждый удар отдавался болезненной пульсацией в висках. И вдруг — из туалета донесся звук. Сначала приглушенный, неразборчивый шум, а затем — пронзительные крики, резкие, полные ужаса и боли. Они пронзили тишину, словно лезвие, рассекая застывший воздух. Тревога, уже терзавшая меня, вдруг усилилась многократно, превратившись в сжимающий горло комок паники. Другие игроки — я видела их из-под ресниц — пытались делать вид, что ничего не происходит, закрывая уши от неприятных звуков, но я знала, чувствовала каждой клеточкой своего тела, что крики эти связаны с Таносом и Нам Гю. Их отсутствие усиливало это чувство до невыносимого предела. Повернув голову, я не обнаружила Мён Ги на своей кровати. В этот миг все встало на свои места, словно пазлы сложились в единую, ужасающую картину. Моё тело словно парализовало. Холодный ужас пронзил меня насквозь, заморозив кровь в жилах. Не медля ни секунды, я вскочила с кровати, ноги едва не подкосились под тяжестью нарастающего страха. Шаг за шагом, я приближалась к туалету, каждый шаг отдаваясь гулом в ушах. Рука, дрожащая, коснулась дверной ручки. Медленно, с невероятным усилием, я открыла дверь… и мир вокруг меня рухнул. Картина, предстающая перед моими глазами, заставила меня замереть, лишив дара речи. Это была не просто драка — это была бойня, жестокое, животное побоище. Некоторые ребята из нашей команды — и те, что были отмечены кружочками, и те, что крестиками — сцепились в смертельной схватке. Кровь, тело, крики — всё смешалось в едином ужасающем калейдоскопе насилия. Мои глаза расширились от увиденного, зрение затуманилось от шока. Я не могла поверить своим глазам. Это было как видение из кошмарного сна, но это была реальность, ужасающая, неприемлемая реальность. И среди этого хаоса, на фоне кровавого балагана, я увидела его: Танос, сидя верхом на Мён Ги, сжимал его шею, душа его, как зверь, готовящийся к последнему укусу. Лицо Мён Ги покраснело, глаза вылезли из орбит, он задыхался, борясь за каждый вздох, за каждый миг жизни. Я стояла, не в силах пошевелиться. Моё тело окаменело от ужаса, мысли застыли, окруженные ледяным кольцом шока. Я не могла кричать, не могла плакать, не могла даже вздохнуть. Все мое существо сосредоточилось на этой ужасающей картине, застыв в немом ужасе, словно окаменевшая статуя на фоне этого безумного, кровавого действа. Паралич страха, сковавший меня, постепенно отступал, уступая место растущему чувству отчаяния и острой необходимости действовать. Я не могла больше оставаться сторонним наблюдателем этого кошмара, не могла просто стоять и смотреть, как они уничтожают друг друга. Что-то внутри меня словно сломалось, и на смену ужасу пришла холодная решимость. Мои глаза, словно очнувшись от оцепенения, быстро захлопали, отчаянно пытаясь сфокусироваться на происходящем. Я уставилась на Таноса, на его напряженные руки, на искаженное от ярости лицо, и от этого зрелища сердце мое сжалось в болезненном спазме. — Танос, отпусти его! — мой крик вырвался, словно крик тонущего, хриплый и полный отчаяния. Голос звучал надломленно, и в нем было столько мольбы, что, казалось, он мог разорвать тишину туалета. Я все еще не могла сдвинуться с места, скованная страхом и бессилием, но мой разум кричал, требуя действий. Я умоляла его, словно пыталась достучаться до него через эту пелену ярости, окутавшую его разум. Словно в замедленной съемке, Танос поднял голову. Его фиолетовые волосы были растрепаны, а лицо искажено яростью и ненавистью. Но когда его взгляд встретился с моим, в его глазах словно вспыхнул огонек смятения, а жестокость на его лице на миг уступила место какой-то растерянности, даже боли. Его глаза, обычно холодные и отстраненные, вдруг наполнились смятением, словно он очнулся от кошмарного сна. Он смотрел на меня, словно не узнавал, и в этот момент я почувствовала, как страх сменился тревогой и острой болью за него. За того человека, которого я так любила, и который сейчас тонул в бездне собственной ярости. — Ари, get out of here! — его голос звучал хрипло, словно он сам боролся с собственными демонами. — Тебе это всё видеть не нужно, — его слова были словно мольба, словно он хотел защитить меня от той грязи, которую он сам же и создал. Он смотрел на меня так, словно я была чем-то святым, чем-то, что он не хотел осквернять своим присутствием. Но в тот самый момент, когда Танос отвлекся на меня, Мён Ги, словно змея, ужаленная в самое сердце, воспользовался ситуацией. Он словно воспрянул из мертвых, и с диким криком, полным отчаяния и ненависти, отшвырнул Таноса в сторону, и сам оказался сверху, начиная душить его с такой же яростью. Меня снова пронзил ужас. Меня затрясло, как осиновый лист, а руки непроизвольно закрыли рот, подавляя рвущийся наружу крик. Мое тело словно парализовало, но в голове снова звучал тревожный набат: «Нужно что-то делать! Нужно их остановить!» Я металась взглядом по углам туалета, словно ища спасения, и в этот момент мое внимание привлекла обычная столовая вилка, лежащая на полу около одной из кабинок. Она была такой нелепой и одинокой в этом хаосе, но в тот момент показалась мне единственным спасением. Дрожащими руками я потянулась к ней, словно к спасительной соломинке, схватила ее и, сделав глубокий вдох, двинулась в сторону Таноса и Мён Ги. Сердце бешено колотилось, а в голове не было ни одной связной мысли. Я не знала, что именно собираюсь делать, но я не могла стоять в стороне, я не могла позволить этому кошмару продолжаться. Что мной двигало? Даже сейчас, спустя мгновения, я не могу точно сказать. Это был коктейль из ужаса, бессилия, ярости и странного, необъяснимого сочувствия к Таносу. Страх за его жизнь, за жизнь этого огромного, несокрушимого титана, сжимаемого в смертельных объятиях Мён Ги, был настолько силён, что заглушал даже логику. А ещё была злость. Злость на него, на Таноса, на его жестокость, на эту кровавую бойню, которую он устроил. Злость, смешанная со страхом, создавала невероятное напряжение, которое рвало меня изнутри. Слезы, горячие и обильные, хлынули из глаз, застилая пеленой всё вокруг. Руки мои, трясущиеся, словно листья на ветру, сжали вилку. И в этот миг, в этом безумии, в этом смертельном вальсе ярости и боли, я воткнула вилку в плечо Мён Ги. В плечо моего бывшего друга. Это произошло так быстро, так неожиданно, будто кто-то взял под контроль мои действия. Острый, пронзительный крик Мён Ги, пронзивший тишину туалета, был ответом на мой безумный поступок. Я увидела, как через зеленый костюм проступает алая кровь, расцветая на его правом плече ужасающим цветком. Мён Ги рухнул на холодный кафель, его крики, полные боли и ярости, отдавались в моих ушах, словно удар колокола. Мои глаза расширились ещё больше. Слезы лились уже не просто градом — это был ливень, смывающий с лица всё, кроме ужаса. Я поняла. Я всё поняла. Я натворила ужасное. Ужасающее. Неизмеримое. Шаг назад. Ещё шаг. Я отступала, отступала, как будто пытаясь уйти от самой себя, от этого чудовищного, необратимого действия. Мир поплыл, закружился в вихре ужаса и отчаяния. Перед глазами стояла пелена, дыхание сбилось, стало прерывистым, тяжёлым, словно я выбежала из воды после долгого погружения. Крики Мён Ги, отдалённые, словно эхо из другого мира, пробивались сквозь гул в ушах. Я прислонилась к холодной стене, чувствуя, как судороги, спазмы, волны неконтролируемого ужаса прокатываются по моему телу. Казалось, что я вот-вот потеряю сознание, растворюсь в этом вихре боли и отчаяния. И тут рука Таноса на мом лице. Он подошёл, его огромная фигура заслонила меня от кошмара вокруг, оградив от этой кровавой резни. Он рассматривал моё лицо, его взгляд был полон заботы, беспокойства. Он гладил мои волосы, пытаясь успокоить, унять дрожь, пронизывающую всё моё тело. А вокруг, среди луж крови, закончилась драка. Лица игроков — перепачканные кровью, искаженные страхом и яростью — замерли, словно застывшие в каменных масках. Но я видела только его. Только Таноса. Крики Мён Ги, словно острые ножи, вонзались в мои уши, вызывая волны боли, которые, казалось, пульсировали по всему моему телу. Я закрыла уши руками, но даже это не спасало меня от ужасающей реальности. Его крики, полные отчаяния и боли, были настолько громкими, что я сама, казалось, чувствовала ту боль, которую причинила ему, вонзив вилку в его плоть. Слезы лились из моих глаз, словно бесконечный поток, а тело содрогалось от рыданий. Я чувствовала, как внутри меня все сжимается от ужаса, от осознания того, что я натворила. Я была испугана, разочарована в самой себе и раздавлена тем, что только что произошло. В голове словно был хаос, и я просто хотела, чтобы все это закончилось. Образ вилки, окровавленной и зловещей, словно преследовал меня, и от этого становилось только хуже. Я чувствовала себя мерзкой и грязной, словно сама была запятнана этой кровью. Я увидела, как кто-то, словно в замедленной съемке, вытаскивает вилку из плеча Мён Ги и отбрасывает ее в сторону, как ненужную вещь, словно пытаясь стереть все это из памяти. — Baby, look at me, please, — нежный, как дуновение ветра, голос Таноса, прорвал пелену моего отчаяния. Его теплые ладони нежно убрали мои руки от ушей, словно боясь причинить мне боль, и его глаза с тревогой смотрели в мои зареванные глаза. Он видел в них отражение моего страха, моей боли, и от этого его взгляд наполнился сочувствием. Он нежно целовал мои щеки, которые были мокрыми от слез и соленые от них, словно океан. Его прикосновения были теплыми и успокаивающими, словно он пытался прогнать тьму, окутавшую меня. — Не смей себя ни в чем винить, do you hear me? — его слова звучали как заклинание, как попытка убедить меня в том, что я не виновата. — Ты защищала меня, ты все правильно сделала, — его голос был полон уверенности, и, казалось, он сам верил в то, что говорил, пытаясь приободрить меня. Но я не могла поверить в это, я не могла принять этого факта, я все еще чувствовала вину. — Я… я… его… — я попыталась что-то сказать, попыталась объяснить ему, что чувствую, но мой голос дрожал, и слова отказывались складываться в предложения. Я не могла связать и двух слов, настолько меня захлестнула истерика. Я чувствовала отвращение к Мён Ги, за то, что он так поступил, но я не могла поверить, что я сама способна на такое, что я могла вонзить в него вилку. Образ вилки, пронзающей его плоть, преследовал меня, и от этого становилось только хуже. — Тише-тише, my flower, — Танос нежно прижал меня к своей груди, словно пытаясь укрыть от всего мира. Он поглаживал мои волосы, пытаясь успокоить меня, как успокаивают напуганного ребенка. Его прикосновения были теплыми и нежными, и на мгновение моя дрожь немного утихла. — Он не мёртвый, а маленький шрам на плече ему не помешает, впредь будет язык за зубами держать, — его слова прозвучали, как угроза, но в его голосе сквозила и какая-то нежность, словно он пытался убедить меня, что все будет хорошо. Он пытался сказать, что Мён Ги заслужил это, и что он не должен жалеть его. Но я все еще не могла поверить в это, я все еще чувствовала себя виноватой и испуганной, словно я сама стала причиной всего этого кошмара. Теплые ладони Таноса, словно спасательные тросы в штормовом море, вырвали меня из пучины отчаяния. Он нежно взял мою руку, словно хрупкую статуэтку, и подвел меня к умывальнику, где шум льющейся воды казался далеким призраком в гуще моего страха. Холодные брызги, словно ледяные иглы, кололи кожу моего лица, вызывая болезненное, но такое необходимое отрезвление. Я чувствовала, как вода смывает с меня слезы и грязь, но она была бессильна стереть ужасающую картину недавнего насилия, навсегда запечатлевшуюся в моем сознании. Я спасла Таноса, я защитила его, ценой чужой боли, ценой чужого страдания. И хотя Мён Ги не умер, он все равно испытывал боль, и это полностью лежало на моей совести. Я никогда не смогла бы намеренно причинить кому-то вред, но, моя любовь к Таносу, мой животный ужас за него, заглушили голос разума, толкнув меня на этот ужасный поступок, и от этого мне становилось еще страшнее. Я словно утратила свою прежнюю сущность, и теперь, не понимая, кто я, кем я стала, страх и вина накрывали меня с головой. — Если ты не успокоишься, — голос Таноса звучал строго, но в нем чувствовалась трепетная забота, словно он боялся меня напугать. Он показал мне свой крест, который всегда висел на его шее, словно талисман, оберегающий его от всех бед. Он открыл его, и перед моими глазами предстала жуткая картина. Разноцветные таблетки, которые он принимал каждый день, словно ядовитые конфеты, заполняли крест. Его наркотики. — Мне придётся дать тебе эти таблетки, — его слова прозвучали как горькая правда, как зловещее предупреждение о том, что я рискую потерять контроль. Сердце бешено колотилось в моей груди, а внутри все сжималось от страха и отчаяния. Слезы, словно неконтролируемый поток, продолжали течь, но уже не так обильно, словно я постепенно смирялась с произошедшим. Я понимала, что Танос пытается мне помочь, что он хочет успокоить меня, но я была сломлена, раздавлена тяжестью содеянного, и этот груз вины, словно цепи, сковывал меня по рукам и ногам. Образ Мён Ги, корчащегося от боли, не хотел исчезать, словно въелся в мое сознание, терзая мою совесть. Я боялась самой себя, боялась того, что моя любовь способна превратить меня в чудовище, и что ради нее я готова пойти на все. Но слова Таноса, словно тяжелые удары колокола, эхом отдавались в моей голове. Таблетки. Наркотики. Мысль о них вызывала у меня острое отторжение, словно ледяная игла пронзила мое сердце. — Не надо… — прошептала я, отрицательно мотая головой, словно пытаясь отмахнуться от наваждения. Я знала, что таблетки Таноса, с их разноцветными оболочками, — это его личное спасение, его способ уйти от реальности, но они точно не были моим спасением. Принципы, которые я так долго отстаивала, не давали мне даже шанса на то, чтобы их принять. Мои убеждения относительно наркотиков были настолько сильны, что я скорее предпочла бы провалиться сквозь землю, чем прикоснуться к этим таблеткам. Я чувствовала, как гордость и отвращение боролись во мне, и я понимала, что ни в коем случае не предам свои собственные идеалы. Я отчаянно пыталась ухватиться за хоть какую-то ниточку надежды, за какой-то островок спокойствия, и поэтому, с трудом, заставляла себя делать глубокий вдох и медленный выдох, пытаясь взять себя в руки. К моему удивлению, эти простые действия, словно волшебство, начали приносить хоть какое-то облегчение. Тревога, которая еще недавно раздирала меня изнутри, постепенно начала отступать, словно буря, уносящаяся вдаль. Танос, словно прочитав мои мысли, снова нежно прижал меня к себе, прижимая мою голову к своей груди. В его объятиях, таких теплых и нежных, словно убежище от всех невзгод, я почему-то почувствовала себя в безопасности. Его сердце, стучащее рядом с моим, казалось, отбивало ритм спокойствия, и на какое-то время я забыла о кошмаре, который только что пережила. Но это ощущение было хрупким, словно лед на солнце, и моя тревога вскоре вернулась. Что было странным, так это поведение Мён Ги. Он, словно тень, маячил на периферии моего сознания, бросая на меня свои взгляды, но он молчал. Он не набросился на меня с кулаками, он не кричал на меня, не проклинал меня, даже взгляд его не был наполнен ненавистью. Это было необъяснимо, словно я вдруг попала в какую-то другую реальность. Я ожидала от него ярости, мести, но вместо этого я видела в его глазах что-то, что я не могла понять. Там была боль, да, но еще была и какая-то странная смесь раскаяния, непонимания, и… смирения? Это было так странно, что меня это пугало, гораздо больше, чем что-либо. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, отбивая бешеный ритм в такт нервному дыханию. Слова Таноса, точнее, теперь Су Бонга, обжигали мою кожу, словно раскаленные угли. Я пыталась выстроить в голове хоть какой-то порядок, но все мысли были спутаны в один тугой клубок. — Танос, я просто… — мой голос дрожал, как осенний лист на ветру, и я не могла удержать этот предательский шепот. Внутри меня всё скручивалось в тугой узел, от стыда, от смущения, от того, что меня так легко можно было разгадать. — Я испугалась за тебя, — слова вырвались, как птицы из клетки, и я не могла их остановить. Это была правда, или по крайней мере её часть. Я действительно испугалась, но не только за него, а за нас обоих, за то, что могло произойти, если бы я ничего не сделала. Я опустила взгляд, рассматривая потёртые ботинки, пытаясь уйти от его проницательного взгляда. Мне хотелось спрятаться, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть этого понимания в его глазах, которое казалось мне одновременно и спасительным, и пугающим. Я не хотела выглядеть слабой, не хотела, чтобы он видел, как сильно меня всё это задело. — Понимаешь, когда я увидела, что Мён Ги тебя душит, я хотела что-то сделать, — мой голос дрогнул, в нём прозвучала боль, которую я так старалась скрыть. Воспоминания о той секунде, когда я увидела, что Мён Ги пытается убить его, всплыли в моей памяти, как кадры из фильма ужасов. Моё сердце бешено застучало, а в животе образовалась ледяная пустота. Я не могла стоять на месте, не могла просто наблюдать, как он умирает, пусть даже он и тот, кто причинил мне столько боли. — Но я не думала, что мне такая идея в голову взбредёт… — я закончила фразу, и наступило молчание. Это была не оправдание, это было признание в моей слабости, в том, что я не контролировала себя. Это была попытка объяснить, почему я поступила так, как поступила, но больше всего я пыталась объяснить это самой себе. Его голос, хриплый от пережитого напряжения, дрожал у моего уха, обжигая кожу горячим дыханием. — Kitten, — прошептал он, и от этого простого слова, звучавшего сейчас как заклинание, по моему телу пробежали мурашки. — Ты сделала все правильно. Его слова, словно успокаивающий бальзам, пытались смягчить острую боль, коловшую внутри. Но я все еще чувствовала отголоски ужаса, пульсирующие в висках, и вкус страха на языке. В голове раз за разом прокручивалась сцена, когда Мён Ги сжимал его горло, и я, обезумев от ужаса, бросалась на него, как дикая кошка. Его пальцы, сильные и надежные, скользнули под мой подбородок, бережно приподнимая мою голову. Я с трудом подняла взгляд, и встретилась с его глазами. В них не было осуждения, только тепло, и что-то еще, что заставило мое сердце сжаться в груди от нахлынувших эмоций. Гордости? Неужели он гордится мной? За то, что я, такая хрупкая и неуверенная в себе, сумела побороть свой страх и броситься на защиту того, кто стал для меня целым миром. — Ты защищала меня, своего парня — его слова прозвучали как клятва, как заявление о наших чувствах, и что-то дрогнуло внутри меня от их простоты и силы. Он мой парень. Он сказал это вслух. И это ощущение, это тепло, растекающееся по всему телу, пыталось вытеснить из меня ужас пережитого. Но я все еще чувствовала, как внутри меня дрожит отголосок того дикого страха, который я испытала, когда поняла, что могу его потерять. — Если бы в опасности была ты, я бы ринулся защищать тебя, — его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Я почувствовала, как слезы подступили к горлу. Не слезы страха, а слезы благодарности и любви. Он сказал это с такой уверенностью и решимостью, что я не могла сомневаться ни на секунду. Он готов был отдать жизнь за меня. И я тоже была готова на все ради него. Его обещание, его любовь, его защита — все это было для меня как глоток свежего воздуха после долгого погружения в пучину страха. Я тонула в глубине его темных глаз, видела там свое отражение, и осознавала, что я изменилась. Поцелуй в лоб, такой легкий, такой невинный, словно печать, закрепил его слова на моей коже. Он взял мою руку, и эта теплота, пронзившая меня сквозь его прикосновение, вывела меня из туалетной комнаты. Он вел меня в темный угол, где царила полумгла, где не было посторонних глаз. Он прижал меня к стене, и мир вокруг меня сузился до его фигуры, его дыхания, его запаха. Его рука, с силой уперлась в стену рядом с моей головой, создавая импровизированную клетку. В этот момент меня охватил легкий страх. Этот его напористый, порой пугающий напор, не мог не вызывать трепета, но я понимала, что это трепет восхищения. — Мое настоящее имя Су Бон, — его шепот, горячий и обжигающий, прозвучал у моего уха, заставляя все мое тело покрыться мурашками. — Имя «Танос» из твоих beautiful lips звучит, конечно, сексуально, но пробуй называть мое настоящее имя. Су Бон. Это имя, сошедшее с его губ, звучало так странно и чуждо, но в то же время так волнующе. Я чувствовала, как жар приливает к моим щекам. Его слова о том, как я произношу имя Танос, вызывали странное покалывание внизу живота. Он был невозможен. И я была влюблена в эту его невозможную суть. Когда он прижал меня к стене, мои глаза, наверное, выражали все мое внутреннее смятение, все мои страхи и волнения. Но я, собравшись, одернула себя. Я не боялась его, нет. Я чувствовала, как все мое тело вибрирует от нахлынувших эмоций, как внутри меня разгорается искра. — Хорошо, Су Бон, — я проговорила его имя, улыбаясь уголком губ. Эта улыбка была немного робкой, но в то же время в ней читалась игривость и принятие. Это был мой ответ, мой маленький акт неповиновения, мое проявление слабости и одновременно моей растущей силы. Его пальцы сомкнулись на моей шее, нежно, но властно, и мир вокруг исчез, растворившись в ослепительной вспышке ощущений. Его губы накрыли мои, и это был не просто поцелуй — это был шторм, ураган, который сметал все на своем пути, оставляя только вихрь эмоций и неистовое биение сердца. Это было дико, непредсказуемо, как будто он выпил всю страсть мира и теперь выплескивал ее на меня, в каждый миллиметр моего тела. Его зубы едва касались моих губ, легко покусывая, дразня, заставляя меня стонать от удовольствия и удивления. Его язык, игривый и настойчивый, исследовал мой рот, вызывая ответную волну, проникая в самые потаенные уголки моего существа. Внизу живота снова разлилось это тепло, это волнение, которое не поддавалось никакому рациональному объяснению. Это не было просто физиологическим влечением, это было что-то более глубокое, архаичное, что-то, что выходило за рамки обычного понимания. Это было похоже на открытие неведомой галактики, где я не просто чувствовала, а понимала его на уровне инстинктов, на уровне, который существовал за пределами слов и логики. Это было нечто первобытное, заставляющее мое тело дрожать, а душу петь. И эта мысль… Эта немыслимая, невозможная мысль о любви в этом аду. В этом месте, пропитанном болью, страхом и отчаянием, я нашла её, нашла это чувство, которое словно факел во тьме. Любовь? Здесь? Это было настолько невероятным, настолько противоречивым, что я еле сдерживала вздох. Мой разум отказывался принимать это, но мое сердце уже знало. Оно билось, словно загнанный зверь, с такой силой, с такой безумной надеждой, что я едва удерживала себя от того, чтобы не потерять контроль. Его тело прижималось к моему, его тепло, его запах, его сила — это было невероятное ощущение слияния, словно мы растворялись друг в друге, становясь единым целым. Каждая клеточка моего тела вибрировала от его прикосновения, от его близости, и я понимала, что это — не просто физическое влечение, а нечто большее, нечто священное. Это было как пробуждение спящего вулкана страсти, извергающего лаву эмоций, и я не могла, да и не хотела сопротивляться этому потоку. Это было не просто желание, это было признание, и это признание было настолько сильным, настолько всепоглощающим, что затмевало все вокруг. Это было нечто большее, чем просто физическая близость, это было душевное слияние, зарождение чего-то нового, чего-то мощного и неизбежного. Он оторвался от моих губ, но лишь для того, чтобы снова прижаться ко мне лбом. Наши лбы соприкасались, и я чувствовала тепло его кожи, в то время как наши дыхания, все еще сбивчивые и быстрые после поцелуя, постепенно приходили в норму. — Oh, baby, — прошептал он, и это простое обращение прозвучало в его устах как нечто интимное и сокровенное, обжигая мою кожу словно прикосновение пламени. Он выдохнул эту фразу, словно раскрыл часть себя, часть своего сокровенного «я». — Не было бы тут людей, я бы тебе показал, how can I fucking love, — его слова были словно обещание, данное вполголоса, но прозвучавшее в моей голове как гром. Это не было просто хвастовством или соблазнением, в них чувствовалась та первобытная, неистовая страсть, которая клокотала у него внутри. Это была угроза и обещание одновременно, намек на ту необузданную силу, которая рвалась на свободу. — Но как только выберемся отсюда, все будет по высшему разряду, — его голос стал тише, но в нем по-прежнему звучала та безудержная уверенность в своих силах, та жажда близости, которая пронизывала его существо насквозь. Я смотрела в его глаза, и мой взгляд был полон нежности, но в то же время я чувствовала легкую тревогу. Я смотрела на него с искренностью, с тем трепетом, который вызывала в моем сердце любовь, растущая с каждым мгновением, с каждым словом, с каждым прикосновением. Но в глубине души меня терзало сомнение. А что, если эта любовь — нездоровая? А что, если она приведет меня к еще большей боли, чем та, которую я уже пережила? Я старалась отбросить эти мысли, укрывшись в этом моменте, в этой реальности, где были только мы вдвоем и эта любовь, которая казалась такой безумной, но в то же время такой настоящей. — Но я и без этого тебя люблю, — его слова были как мягкое прикосновение, как клятва, данная от самого сердца. Он нежно коснулся моей щеки губами, слегка прикусив ее, и этот невинный укус заставил кровь прилить к моим щекам, вызывая легкую дрожь по всему телу. — You are only my baby. Мои руки сами потянулись к его груди, и я ощутила под своими ладонями сильный, ровный ритм его сердца. Это было как якорь, как связь, которая соединяла нас в одно целое. Я чувствовала, что его сердце бьется в унисон с моим, и это ощущение наполнило меня какой-то невероятной нежностью, какой-то безмятежной уверенностью в том, что я нашла свое место. Я не просто чувствовала, я знала, что нахожусь именно там, где должна быть. — Я знаю, я только твоя, — прозвучали не как простое утверждение, а как клятва, запечатанная теплотой его тела, пульсом его жизни под моими ладонями. Это было более чем признание; это был акт полного, безграничного доверия, жертвоприношение своей свободы во имя этой искренней привязанности. И вот оно, это долгожданное, исполнившееся ожиданиями признание: — Я тебя тоже люблю, Су Бон, — мое произношение его настоящего имени было намеренно акцентированным, словно я хотела подчеркнуть его значимость для меня, словно я хотела, чтобы он знал, что я вижу его настоящего, его душу, его сокровенную суть, а не только ту оболочку, которую он носит. Произнося эти слова, я признавала не только свою любовь, но и саму себя, свою готовность принять его таким, какой он есть, со всеми его темными сторонами, со всеми его негативными чертами. Это было обнажение души, полное и безоговорочное доверие. А затем — снова его губы. Поцелуй, который не оставлял просто отпечатки на коже; это было вихревое закручивание двух сознаний, слияние двух душ.