Безумие — это погибель

Чону заимел привычку проверять морозильник едва ли не каждый день. Когда ты живёшь с каннибалом, который уже однажды скормил тебе человечину, всегда стоит быть на чеку. Поэтому каждый раз, когда он видит пакет с фаршем, которого он не покупал — он бросает его в Мунджо, требуя убрать это подальше от его глаз. Чону готовит себе сам, а то, что подаёт ему его сожитель, безжалостно выбрасывается в мусорку. Мунджо лишь невинно моргает, когда это происходит. Это был чудесный пятничный вечер, Чону пришёл с работы и тут же сел писать свой новый роман. Идея для новой главы крутилась у него в голове весь день, поэтому ему не терпелось как можно скорее приняться за писательство. Слова стремительно вылетали из-под его пальцев, строясь в предложения, а затем — в полноценный текст. Он издал довольный гул, когда ему удалось перенести все свои мысли на «бумагу». Откинувшись на спинку кресла, он зажмурил слезившиеся глаза. Надо бы капли купить, мимоходом подумал он. Раздался стук в дверь. Он лениво обернулся, размышляя, пускать ли Мунджо внутрь своего обиталища или сделать вид, будто его не существует. Когда стук прекратился, он продолжил печатать, на этот раз намного тише. Раздавшийся по сторону двери голос заставил его подпрыгнуть в своем кресле. — Чаги, тебе не обязательно прятаться от меня, — своим обычным мягким тоном проговорил Мунджо. Чону закатил глаза, оставаясь безучастным к словам старшего. — Идём есть. Я купил нам булочки. Вот тут желудок Чону заинтересованно встрепенулся. Распахнув дверь, он обнаружил Мунджо, держащего поднос с булочками и кружками, от которых обильно шёл пар. Обычно это означало, что мужчина хочет проследить за процессом писания книги. Он приносил поднос с едой в комнату Чону, садился рядом и молчаливо наблюдал за ходом работы. Чону льстил этот живой интерес к его любимому делу, лишь поэтому он никогда не прогонял Мунджо. Вернувшись на место, он отодвинул кресло в сторону, освобождая пространство для дантиста. Мунджо поставил поднос на свободную часть стола и сел на стул, который стоял в комнате Чону специально для него. Наконец, когда они оба устроились, Чону вернулся к тому, на чем он остановился. Установилась комфортная тишина, прерываемая лишь звуками трапезы. Но конечно, куда без происшествий в их ненормальной «семейке». Стоило Чону надкусить ароматную булочку, как его рецепторы уловили достаточно неприятный вкус. Он шёл от чертового мяса. Блять. Чону вскочил, зажимая рот, добежал до ванной комнаты и упал перед унитазом, выблёвывая содержимое желудка. Его тело била крупная дрожь, а на глаза навернулись слезы. Прошло некоторое время, прежде чем он сумел встать. Прополоскав рот и умыв лицо, он тщательно вытер стекающие капли воды. В квартире было настолько тихо, что он даже услышал биение собственного сердца. Он утомлённо вздохнул, опершись о раковину. Чону не знал, сколько он так простоял. Ему надо было решить, что делать с Мунджо. Тот снова скормил ему человечину, но куда хуже, он обманул его. «С кухни же должен был доноситься запах выпечки... Неужели я так ушёл в себя, что ничего не почуял? Поверил, как дурак, что он купил их», — злился на самого себя Чону. Затем его осенило. Это была, возможно, самая глупая и самоубийственная идея, однако вероятность того, что она сработает, была высока. Он быстро выудил из случайной полки новые бритвенные лезвия, купленные им ещё на прошлой неделе. Довольно хмыкнув, он достал одно лезвие и направился прямиком в свою комнату. Гнев, злость, ярость — всё это он затолкал поглубже. Пока эти эмоции были ни к чему. Сглотнув комок в горле, он ступил за порог, остановившись примерно в метре от дантиста. — Я не убью тебя, — громко объявил он застывшему каменным изваянием посреди комнаты Мунджо. Тот никак не отреагировал, продолжая бессмысленно пялиться на него. — Я убью себя, — Чону вдавил лезвие в кожу и резко полоснул вдоль вен. Кровь обильно хлынула, принимаясь пачкать его рубашку. Лицо Мунджо в один момент переменилось. Холодная маска безразличия сменилась на охваченное поистине животным ужасом выражение. Мужчина стремительно подлетел к нему, уже оседающему на пол. Он цепко обхватил его талию одной рукой, в то время как другая зажимала глубокий порез. — Чаги, что ты... Тише, не двигайся, сейчас я всё сделаю... — обеспокоенно бормотал Мунджо, пытаясь остановить кровотечение. Кровь быстро впиталась в тот кусок ткани, которым Мунджо перевязал его рану. Отдалённой частью мозга Чону понял, что Мунджо порвал свою любимую хенли, чтобы спасти его. Это показалось ему милым. Вряд ли Джиын или Джехо порвали свою одежду ради него. Он не помнил, что было дальше. Последним воспоминанием были тёмные глаза Мунджо, сверкающие безумием. «Безумие — это погибель», — вспомнил Чону фразу одного из героев своей собственной книги. Действительно, так оно и было. Пробуждение было, по меньшей мере, неприятным. Голова будто весила целую тонну, а язык во рту был неповоротливым. Чону хрипло вздохнул, с трудом повернувшись на бок. Помещение выглядело знакомым, однако оно не являлось его комнатой. Скорее всего, это была комната Мунджо, место, в которое Чону предпочитал не заходить. Он пытался встать, когда со стороны двери раздался глубокий голос дантиста: — Чаги, не вставай. Вот твой завтрак, — произнёс мужчина и поставил на прикроватный столик поднос со стаканом сока и тарелкой супа. Чону, для начала убедившись, что в супе отсутствует мясо, только тогда принялся есть. Всё это время Мунджо молчал, и Чону практически кожей ощущал неловкость, повисшую в воздухе. Он нарочито громко поставил пустую тарелку на поднос, и лишь тогда Мунджо обратил на него внимание. — Неужели я чую вину? — высокопарно поинтересовался писатель, бросая на Мунджо самодовольный взгляд. Мунджо ответил ему самым жалостливым видом. Чону фыркнул, покачав головой. — Я мог терпеть пренебрежение со стороны коллег по работе. Со стороны Джэхо. Джиын. Но когда это делаешь ты, я чертовски зол, — тихо говорит он, отводя взгляд. Вместо этого он выбирает смотреть на большую книжную полку, стоящую в конце комнаты. — Мунджо, ты отнял у меня шанс на нормальную жизнь. Ты единственный, кто у меня остался, — он старался сдержать слезы, но факт того, что человек, который действительно интересовался им, был серийным убийцей, ударил по нему сильнее, чем он думал. — Я не хотел пренебрегать тобой, Чаги... — осторожно начал Мунджо, но его перебил Чону, прикрикнувший на него: — Ты наплевал на то, чего хочу я! Поддался своей влажной мечте сделать из меня такого же каннибала! — Грудь Чону высоко вздымалась, пока он надрывал горло своими криками. — Всем всегда было всё равно, чего хочет Ю Чону, — тихо закончил он, внезапно растеряв весь свой запал. Большая ладонь Мунджо мягко опустилась на его забинтованную руку, длинные пальцы дантиста стали плавно выводить невидимые узоры. Чону продолжал гипнотизировать книжный шкаф, не решаясь посмотреть в глаза Мунджо после своей жалкой тирады. Серьёзно, на что он надеялся.... — Чону, ты самый дорогой для меня человек. Ты первый, кто показал мне, что такое настоящее искусство, — негромко произнёс Мунджо, развернув его лицо в свою сторону. — Ты алмаз среди обычных камней, ты картина, написанная Уильямом Блейком, ты ярость, принявшая человеческий облик, — трепетно шептал Мунджо, с каждым словом наклоняясь к нему всё ближе и ближе. Чону завороженно уставился на него, приоткрыв рот. Мунджо всегда славился своим красноречием, но сейчас он определённо побил все рекорды. Ощутив чужое дыхание на своим губах, Чону позволил этому случиться. Губы Мунджо были мягкими, как лепестки цветов, что стояли на подоконнике в комнате Чону. Чону так сильно сосредоточился на этой мягкости, что поначалу не обратил внимания, когда язык старшего мужчины безжалостно проник в его рот, скользя по кромке зубов. Только когда Мунджо углубил поцелуй, толкая свой язык дальше, он коротко застонал, упиваясь ощущением влажности, заполнившей его рот. Прошло много времени, прежде чем они наконец оторвались друг от друга, протянув между собой тонкую ниточку слюны. — Я обещаю больше не врать тебе, чаги, — сказал Мунджо, держа его за руку. Бездонные глаза мужчины лучились почти безбожной преданностью. Чону поверил ему.