Дождись меня

      На улице смеркалось.       Она сложила документы ровной стопкой в углу стола, пометив зелёным стикером те, на которых сегодня завершилась работа. Дочиста намыла рабочую кружку, не пропустив не единого пятнышка кофе. Повесила на плечики в шкаф рабочий халат, не оставив не единого залома. Подколола счета с заправок и автомоек, аккуратной стопкой сложив их на середине рабочего стола. В сотый раз провела пальцами по листьям фикуса, пытаясь отыскать залежавшуюся пыль.       И вновь застыла на самом пороге, растерянно оглядывая холодный кабинет. В сумерках оконной рамы на неё смотрели огромные бездонные глаза. Её глаза.       Дверь. Нужно закрыть её. Пока Розалин не зацепилась взглядом за что-нибудь ещё, что нужно было срочно поправить перед уходом. Ключи звякнули о брелок, проворачиваясь в нутре замочной скважины. В свете ярких коридорных ламп медуза отливала глубоким синим цветом. Лифт гудел. Сильно, неприятно… очень, очень долго. Глянцевые панели дверей искажали лицо. Бесконечно растягивая и уродуя. Делая холодным и неподвижным. Пальцы рук онемели. Подрагивали, в такт вибраций лифта. Двери не откроются. Нет, не должны. Иначе это отвратительное отражение перед ней потеряет всякий смысл, иначе… — Ева, ты уже закончила сегодня?       Запах моря. Заходящего солнца. Горячего песка. Слишком далёкого и недоступного. Слишком неправильного. — Да. Остальными документами займусь завтра.       Она проходит мимо, словно плывёт по мареву, ступая по золотистому пляжу. Будто над ней — сотни и тысячи далеких звезд. Под ногами — вздымаются волны, поднимаясь всё выше над щиколотками. Один неверный шаг, и ты утонешь.       Впрочем, сейчас это казалось даже благом. — Ева?       Голос мягкий, бархатистый. Руки Роксаны касаются её давно онемевших пальцев. Вода поднимается выше и теперь почему-то стекает с волос. Она замечает это только сейчас. Дождь. Идёт дождь. — Я могу проводить тебя… или мы могли бы…       Капли заглушают мелодичный голос Роксаны. Он сменяется рокотом моря. И улыбкой. Болезненной, неправильной.       И снова машина. Холодный мотор. Водная рябь, расползающаяся по лобовому стеклу. Придирчиво осматривать каждый миллиметр приборной панели входит в привычку. Чисто. Потому что она протирала здесь утром. Всё. Кроме бардачка. Туда заглянуть не поднималась рука. Не могла. Слишком больно видеть улыбчивое фото на бейдже. Стоило лишь потянуться, как проклятая вода подступала выше, пересекая уже открытые голени. Подол платья тяжелел, а чьи-то руки настойчиво оттягивали её назад, обратно на искрящийся пляж.       Голоса. Звонкие и яркие. Будто из другой жизни. Совсем другой.       Лучшей. — «…погрузитесь в невероятную атмосферу морских приключений и живого и активного отдыха. В нашем ресторане вы сможете насладиться самыми искушенными блюдами, в том числе главным достоянием голубого берега — золотым лобстером!» — Вау. Звучит слишком дорого для нас. — Да ладно тебе, Ева. Мы надрываемся уже добрый десяток лет, один раз можно и погулять на всю зарплату…       Она натягивает на лицо привычную улыбку, отпивая кофе. Уоттс тараторит, беспрерывно, долго. Кажется, даже позабыв про свою кружку. Вот так сидеть на обеде в столовой «Зигмунда» было привычным делом, особенно в те нелегкие дни, когда работы в офисе накапливалось слишком много. — Если мы поедем отдыхать туда, то накопленных денег аккурат хватит на один полный день. — Ну не скажи… — Не ты ли собирался гулять на широкую ногу? — Хм…       Нил колеблется, откладывает брошюру, кидая её на край стола и задумчиво смотрит в окно, потягивая свой кофе. Еве остаётся только вздохнуть. — Знаешь… Мы всегда можем выбрать что-нибудь поскромнее. Это ведь не так уж и важно куда. Главное — что мы наконец выберемся на заслуженный отдых.       На лице Нила нечто, отдалённо напоминающее его вечную ухмылку. Но и она растворяется в тот миг, когда тот болезненно морщит лоб, потирая пальцами виски. Сердце пропускает удар. Как и всегда, когда она становиться свидетелем такой картины. Он пытается это скрыть. Напрасно. Она знает — приступы учащаются.       Но он не хочет говорить об этом. А если и приходится, то делает это с явной неохотой. Потому что они договорились. Покуда Нил Уоттс может следовать за ней и наслаждаться настоящим — все хорошо.       Ева понимает. Знает, что эти мгновения не продляться вечно. Время неумолимо утекает сквозь пальцы. И с этим уже ничего нельзя сделать. Она лишь сидит в вагоне поезда. Поезда, что на всех порах несётся к своему концу. «Это всё равно что наблюдать крушение поезда…»       Да, теперь она понимала. Осознание бывает до ужаса мучительным.       Что будет, когда неминуемое наконец случится? Сможет ли она собраться по кусочкам, когда рельсы наконец оборвутся и гибель окажется неминуема? Она не знает. Старается не думать об этом. Ведь иначе, жить становится почти невыносимо.       За окном дробится закат. Капли барабанят по стеклу. Сильнее и сильнее. Щека холодная, как лёд, а поясница затекла от пребывания в неудобной позе. И все это не имеет никакого значения. Это повторяется не единожды - она подолгу сидит в машине, не в силах наконец вставить ключ в замок зажигания. Не в силах отвести взгляд от горизонта и темного силуэта офиса, полностью перекрывшего закатное небо.       Возвращаться в него не хотелось. В портфеле уже месяц лежало подписанное её же рукой заявление об увольнении. Однако… каждый раз, стоило подойти к кабинетам кадрового отдела, она замирала, не решаясь сделать этот последний шаг. — Ева?       Нил Уоттс на больничной койке выглядит бледно, но по-прежнему не изменяет себе, выбрав в больницу свою лучшую пижаму с желтыми утятами. В этом весь он. Даже обвитый трубками и датчиками. Страдающий от боли и бесконечных приступов. Даже… оказавшись на самом пороге… он всегда находит, чем её рассмешить. И она искренне любит его за это. — День, неделя, год. Мне не важно, Нил. Наша жизнь так коротка, и мы никогда не знаем, что будет завтра… Ведь может быть и так, что отмеренное мне время гораздо меньше твоего, кто знает? Завтра может произойти все что угодно. — Нет, Ева. Не произойдёт. Никогда.       Он смотрит на неё своим пронзительным взглядом, поверх очков, словно пристыжая за такие мысли. Она знает. В глубине души прекрасно понимает, что он прав во всём, а она купается в своей сладкой лжи, в попытках заглушить рвущуюся наружу боль. Потому что по-другому просто не умеет.       Квартира встречает пустым и тёмным коридором, прохладой и запустением. Стянув на ходу пальто и грязную обувь, она падает в скомканные простыни, утыкаясь носом в холодную шершавую подушку. Щеки нещадно щипет. Каждый раз ей кажется, что вот сейчас то слёз точно не осталось. Но они раз за разом возвращаются, ввергая в еще большую пучину отчаяния.       Солнце давно село, а тени вокруг набирают силу, удушающими кольцами стягиваясь вокруг тела. Ночь всегда наступает внезапно. Во тьме наконец удаётся побыть одной, наедине со своими мыслями. Каждый раз возвращаясь в ту одинокую пустую палату, где уже не осталось не малейшего следа его пребывания.       Лежать тихо, почти не двигаясь. А рядом... Рядом слышится шум прибоя. Мелодия далекой музыки, от фургончика с мороженным. По округе разносится далекие крики посетителей отеля и запахи феерверков. Под щекой — рассыпчатый золотой песок. Она поднимается, слеповато осматриваясь. Чьи-то руки дотрагиваются до плеча, подавая шляпку с фиолетовой атласной лентой. — Сколько можно лежать, Ева. Идем, а то пропустим всё веселье.       И она улыбается. Забывая про слёзы. Про писк оборудования. Про настойчивый звук будильника и жужжание машины.       Слишком сладка оказывается эта прекрасная ложь.       Рокси и Роб танцуют, наворачивая круги по пляжу. Лицо блондинки сияет, она заливисто смеётся, держа своего напарника за руку, и то и дело многозначительно подмигивает Еве.       «А ну быстро присоединяйтесь!» — читается в её взгляде. И не то чтобы ей не хочется. Отнюдь. Танцевать с Нилом было приятно. Но она делала это уже столько раз, в самых мыслимых и не мыслимых вариациях, что уже стёрла себе все ноги. — Ты сегодня странно задумчива Ева. Разве мы здесь не для того, чтобы как следует повеселится?       В очках Нила отражается звёздное небо и тысячи пляжных огней. Лица снующих мимо людей. Роксана и Роб, вовлечённые в очередную танцевальную игру. И за всем этим Ева не видит лишь одного — его глаз. На секунду ей становится страшно, и это отвратительное чувство расползается по всему её телу, пожирая изнутри.       Как выглядят его глаза?       Она вскакивает, чувствуя, как по телу проходит дрож, как музыка и силуэта пляжного безумия вокруг неё смазываются в одну сплошную какофонию. Отчаянно тянется к лицу напарника, пытаясь заглянуть тому в глаза. Она не могла… Не имела право забыть, ведь она же…       Перед глазами вновь вспыхивает образ больничной палаты и тонкие запястья, обвитые трубками. Губы мужчины едва шевелятся. Писк оборудования жизнеобеспечения разъедает барабанные перепонки. Ей тут же становится дурно, и, если б не молниеносная реакция Нила, она бы бессильно упала на песок, не удержав равновесия. — Ева!       Пляж плывет перед глазами. Моргнув, ей чудится темный потолок квартиры. Жесткие простыни, обвившие руки и ноги. Тонкий серп луны, пробирающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Поворачивая голову, она видит противный отсвет приборной панели включённого оборудования. Что-то давит на голову, неприятно покалывая в зоне висков. Но она вновь настойчиво моргает, пытаясь забыть эту отвратительную картину перед глазами. — Ева, если тебе дурно, мы можем вернутся в номер… — Все в порядке, — она слабо улыбается, оглядываясь. Кажется, ни Роб, ни Рокси данной сцены не застали. — Просто переела морепродуктов на утреннем фуршете. Сейчас полегчает. — Ты не съела не единого моллюска утром, Ева. Один лишь салат.       Уоттс вздыхает, наблюдая как их коллег толпа относит всё дальше и дальше, так, что их становиться почти невозможно различить. А Ева потихоньку успокаивается. Потому, что видит его глаза — изумрудно-зеленые, и у неё отлегает на сердце. — Идём.       Его руки тянут прочь. От толпы, от музыки. От Роксаны и Роберта. От всего этого яркого фасада, который она выстраивала с филигранной точностью. Нил ведёт за собой, не отпуская руки. Его крепкие и теплые пальцы нежно обхватывают ладонь. От него пахнет терпким кофе и мягким, едва заметным ароматом лаванды. Чуть различимо. Но Ева замечает всё, даже самые незначительные и мелкие детали.       Они вновь здесь. В конце данной истории и окончании этого дня. Сидят, погрузив пальцы ног в песок, наблюдая как небо озаряется яркими фейерверками. — Думаешь, мы сможем приехать сюда ещё разок? — Ева прекрасно знает, какой ответ последует на этот вопрос. Но почему-то раз за разом упорно задает его. — Нет, Ева, уже не сможем. Ты прекрасно это знаешь.       Фейерверки заканчиваются, остатки ярких огней затухают у горизонта, после чего их окончательно пожирает море. — Да. Знаю, — она кладёт голову на колени, прикрывая глаза. — Но я могу начать этот день сначала. Снова. Мы сходим в ресторан, и на этот раз я и вправду наемся моллюсков. Снова прогуляется по пляжу, искупаемся в море, а после вместе с Робом и Рокси поиграем в мяч. Снова сплаваем на сапбордах, а ты вновь попытаешься скинуть меня в воду, а потом… А, потом мы сходим на маяк. Поднимемся на него и проведём там пару незабываемых минут, любуясь раскинувшейся под ногами береговой линией… А потом… — Прости меня, Ева. Она вздрагивает, чувствуя, как слезы скатываются по горячим щекам. Видит, как плечи Нила сутулятся, а его фигура на мгновение покрывается лёгкой рябью. Как на мгновение весь мир вздрагивает. — Это я во всем виноват. Поддавшись эмоциям, я оставил машину тебе, не подумав к чему это может привести. Я эгоистично надеялся, что, благодаря ей, я не исчезну, не растворюсь полностью… Но вместо этого, кажется, обрёк тебя лишь на большие мучения… — Нил… — И я даже не в силах этого исправить.       Она молчит. Всё, что только могло быть сказано, уже давно было произнесено. Множество раз. Слишком много. Только… — Скажи мне, Нил… что мне делать?       Она устала. От «Зигмунда», от холодной квартиры, от разъедающих день ото дня мыслей, от колющей боли где-то в районе груди каждый раз, когда она проходила мимо пустого кабинета, где уже не было таблички с его именем. Она была на грани. И только здесь… Только здесь хоть ненадолго могла забыться, растворившись в этих последних лживых мгновениях. Но даже это потихоньку начинало разъедать её изнутри. — Мы ведь никогда не были здесь по-настоящему вместе Ева. Не успели. Ты воображаешь себе этот день так, как хотела бы его провести. Так, как хотел провести бы его я… — Оплаченный компанией отпуск. Долгий перелёт, где ты бы вечно подшучивал над тем бульварным романчиков, купленном в аэропорту… — Поход по магазинам, где ты бы нашла те причудливые горшки с растениями, напоминающие медуз… — И ты бы купил мне одно такое? Повесил бы на дверь, в качестве сюрприза? — Обязательно.       Нил улыбается. Легко и нежно. А фейерверки вновь загораются над горизонтом. И на этот раз они будут длиться столько, сколько захочется ей. — Но оставаясь здесь, ты не найдёшь ничего нового, кроме этого пляжа. Этот мир — всего лишь отражение реальности, законсервированное во времени. Тут никогда ничего не меняется.       Она падает на песок, раскидывая руки в стороны. И смотрит, смотри, смотрит… — Что мне делать? Ты всегда был таким умным… так скажи, что мне делать, Нил?       Мужчина медлит, откинувшись назад на руках и вглядываясь во что-то, за горизонтом. — Иди, Ева. Иди и не останавливайся. Никогда.       Его зелёные глаза кажутся необычайно ясными, вот только черты лица отчего-то теряют привычные знакомые очертания. Она сидела здесь бесконечное число раз. И всегда ищет лишь этот взгляд. Пытаясь запомнить малейшую деталь на радужке его глаз. — Иди дальше, и никогда не оглядывайся. Никогда. Твоё время ещё не пришло.       Она открывает глаза. Вновь стоит перед дверью кадрового отдела. Но в этот раз раздаётся настойчивый стук. «А я подожду здесь.»       Кабинет она больше не закрывает. Оставляет ключ среди полупустых полок. И уверенно идет вперёд, больше не минуты, не задерживаясь на месте. Оставляя позади себя всё то, что причиняло ей не только боль, но и радость. «Иди.»       Шлем в её руках задорно поблескивает в свете яркого солнца, залившего пустую комнату. Рокси обязательно его найдёт, и наверняка заберёт к себе. И возможно… И возможно, там, в конце всего, они вновь встретятся на пляже, под ослепительные огни фейерверков. — Хорошо, — Ева кивает, в последний раз загребая пальцами песчинки. — Тогда дождись меня, Нил. Он кивает, тепло улыбаясь.       И даже если к тому времени она забудет его лицо… Не страшно.       А пока…       Она пойдёт вперёд. И будет идти, пока вновь не почувствует песок под ногами. Что бы однажды, оглянутся в последний раз, прошептав:       «Я вернулась.»