Берега Винланда

Он вспомнил себя на берегах Винланда. Обдающие лицо порывы северного ветра, твердость чужой земли и тяжесть видавшего виды оружия; как шел вперед, подчиняясь только себе и зная, что его воля могла соперничать с волей богов — вспомнил. Ярко и отчетливо; увидев перед собой, как кадры из фильма, как свою любимую «Прекрасную Люканиду», которую после большевистского переворота в России зачем-то стали называть «Куртизанкой на троне». Вспомнил. Он выглядел тогда немного иначе — у него был немного другой, но такой же четко очерченный абрис челюсти, и чуть больше шрамов. Чуть бледнее авитаминозная кожа, чуть менее голубые и чуть более фиолетовые глаза. Он носил другую одежду, говорил на другом языке, многие свои сейчас плавные и медленные движения делал резкими, рубящими, но иное оставалось неизменным. Что он был рожден с измученной душой, не-всегда-сын-маркиза. Что ему суждено было бороться за каждый шаг в его жизни, что это физически закалило его. Что от этого его воля стала тверже любого металла. Что потому она и могла соперничать с волей богов. Олицетворение стойкости, в глубине себя — дух животного таксона.

«Жил человек по имени Торвальд… Он был сыном Асвальда, сына Ульва, сына Бычьего Торира… Торвальд и его сын Эйрик Рыжий покинули Ядр из-за убийств, совершенных ими в распре, и уехали в Исландию… Она была тогда широко заселена… Они поселились сначала на Роговом Побережье в Скалах… Там Торвальд умер…»

О, сколько всего он, потерявшийся в колесе Сансары, наконец вспомнил! Царапающий горло ледяной воздух, обрывистость чужой речи и плавность собственной; вспомнил, как по-первости почти мурлыкал злые, рычащие слова и фразы, а затем огранялся, как алмаз, и бился насмерть. Тварей, которые пытались прикончить — нахер, предателей — нахер, вставших на пути обутых в тяжелые кожаные боты белых ног — нахер, нахер, нахер. Рубил и резал, бил и кусал, отрывая уши и волосы. Выдавливал глаза, бросался в них песком. Та его холодная ярость, которую он затем, в другой своей жизни, пустил в ход в бою с французскими волками, и была его внутренним стержнем. Для Лестата не было грязных приемов — для Лестата каждое движение, позволявшее протянуть еще один день и встретить еще один восход небесного светила, было благословленным. Он сам себя на них благословлял, плюя богам в лица. Сейчас — Лестат де Лионкур, тогда — кто-то другой, очень на него похожий, еще совсем дикий, но вопреки всему родной и близкий, как склочный отец или отрешенная мать. Как старший брат Августин, как зло его зла Клаудия. Как почти угробившая его животная тяга к Луи. «Оно». Принцип удовольствия, инстинкты. Лежащее под «Я», глубоко-глубоко в темных водах бессознательного, беспощадная первичность. То, что в обеих его жизнях оставалось для него неизменным; на берегах Винланда и в темной комнате дома на Роял-стрит, пока его рвало на дощатой палубе и пока Луи смеялся ему в разбитое в кровь лицо, пока ныли старые раны и пока захлестывала первобытная ярость. Что-то, что делало его — им, а намерения, которые в нем рождались — зловещими. В сырости древних подземелий и в тепле домов, на пороге смерти и в самый разгар жизни; одного и с кем-то, там и здесь, в первобытном страхе и в лишающем последних крупиц человечности голоде. Он вспомнил себя на берегах Винланда, да. Вспомнил. И, сюрприз. Это в нем. Нихера. Не изменило.