Уязвимость

Стелла ненавидела чувствовать себя уязвимой. — Чужаки, зачем вы прибыли на Амфореус? В самом по себе чувстве уязвимости нет ничего плохого... Давать слабину – признак сильной воли. Того, что ты не боишься своих слабостей, а принимаешь их. Она не против, что её руки скованы нитями, более крепкими, чем магическая сталь. Её не напрягает палач – Кастория, на самом деле, довольно милая, даже если Стелла бывает излишне любопытна, – и она также не боится смерти, которая, по обещанию, должна быть безболезненна. — Чтобы наше путешествие продолжалось. Но она абсолютно ненавидит невозможность быть нечестной. — Чужаки, зачем вы предложили Охеме руку помощи? Насколько она поняла, Аглая не может прочитать её мысли, а дрожь золотых нитей не зависит от её физической реакции, но Аглая всё равно будет знать, если она что-то утаит. Пока что Стелла не понимает, как это работает, но это также объясняет тесную связь Амфореуса с путём Памяти, поэтому у неё есть свои догадки. — Чтобы наше путешествие продолжалось. Это могли бы быть сомнения, которая Стелла бы не оправдала, но поняла. И списала бы на откровенную глупость Аглаи, ведь, конечно, это они виноваты, что излишне любопытный житель Амфореуса просмотрел их фотографии – без их ведома и разрешения; – потом распространил кучу слухов, о которых Стелла с Дань Хеном уже позаботились – хотя это, изначально, не их проблема; – а после это они ещё и спасли этого идиота от самоубийства. — Чужаки, если текущая ситуация в корне переменится, обнажите ли вы клинки против Охемы и ее жителей? Стелла так и знала, что нужно было оставить всё как есть и позволить придурку прыгнуть. Аглая же так заботится о своём народе, что держит их всех в неведении об остальной Вселенной. Она бы и неудачника от глупого прыжка спасла. — Я дерусь битой, а не клинком. Но нет. Аглая была расчётлива. И насколько она была глупа в своём эмоциональном интеллекте, настолько она была умна в плетении интриг. Стелла видела в её глазах, когда та ненароком посматривала на Касторию, что что-то должно произойти. Кастория сделала шаг. Это было в некотором смысле – гораздо более мелком в значении и глупом, – похоже на Кафку. Она вела себя загадочно, влияя на каждый её выбор, словно игрок в шахматы. Вот только если Аглая считала Стеллу пешкой в своих руках, то Кафка держала Стеллу как королеву, хоть и указывая направление, но предоставляя выбор. Это было значимо, это было ценно. Даже если и немного раздражало в самом начале, но после стало привычкой. Потому что это и есть вся Кафка, всё проявление её заботы. Поступок Аглаи похож на попытку утвердить свой абсолютный авторитет. Не совсем удачную, если уважение Стеллы к ней стремительно падает к нулю. Хотя даже такое сильное ограничение её воли и острое осознание того, что Аглая не в метафорическом — и абсолютно далёком от доверительного – смысле, держит её жизнь в своих руках, не напугает её. Единственное, что она чувствует из-за этого — сильное раздражение, смешанное с досадой. Они рисковали своими жизнями ради незнакомых людей, сразу же после того, как эти же самые люди чуть не убили их, пронзив вагон экспресса, их временное убежище, копьём. И чем больше Стелла об этом думала, тем больше росло её раздражение. Она чувствовала слабое покалывание на кончиках почти онемевших пальцев. Стелларон, реагируя на её праведный гнев, метался. Но не как загнанное в угол животное, что соответствовало бы ситуации, в которую их так стремятся загнать дружелюбные жители Амфореуса. — Чужачка, в тебе кроется неизвестная, но бушующая сила. Готова ли ты использовать ее во имя помощи златиусам и уничтожить богов? ... Нет. Это было предвкушение. Жертва была хищником. Стелла могла бы просто... Отпустить... Это на волю, и не только могла, но и очень этого хотела. Она чувствовала, как отзывается её тело. Как учащается её дыхание и постепенно повышается температура, словно она действительно закипает. Как ровный стук сердца отдаётся в её ушах всё чаще и чаще, отнюдь не от страха, а от приближающегося празднования. И как Аглая была похожа на Кафку в некотором более глупом смысле, Стелла чувствовала себя похожей на известных недотёп в масках – только в более извращённом смысле. Если Аглая так хотела правды, то она может её получить. Но не на словах, а через действия. Любопытство сгубило кошку. Стоило Стелларону потерять свой сосуд — место, занимаемое Амфореусом в системе космоса, перестало бы существовать. И удовлетворение бы уже не вернуло её обратно. Стелла не чувствовала себя полноценным человеком, ведь она и не могла быть полностью человечной, содержа в себе вещество, способное нарушать потоки мнимой энергии и разрушать миры. Но прямо сейчас, как никогда, она была человеком. Обиженным, ослеплённым яростью человеком. И это ли в ней говорил Стелларон, или же это была природная человеческая жестокость, затмевающая жажду жить, она не боялась отдать свою жизнь и принести в жертву целую планету, которая удостоилась взором трёх Эонов. Она не была посланником Памяти, и, честно говоря, имея ограниченную часть своих собственных воспоминаний; так ещё и продолжая жизнь, идя по пути Освоения, постоянно оставляя всё позади, не особо дорожила ими. Но даже так она осознавала ценность воспоминаний мира, изолированного от космической системы. Для Сада Воспоминаний это была находка – выигрышный лотерейный билет. Это могли бы быть ответы на вопросы, информация, которая потрясла бы все классы и все области, которые содержит бесконечный космос. И она была готова пожертвовать всем этим ради секундного удовлетворения от мести, которую она не сможет увидеть в связи с собственной смертью. И это бы того стоило. О, она уверена, что это бы того стоило. Стелларон в её груди почти поёт от ликования. Крепко сжав связанные за спиной руки в кулаки, пока она не почувствовала капли горячей крови, стекающие по её и так разгорячённой коже. Болезненное удовлетворение от приглушённой боли подстегнуло её наконец-то сказать что-то, когда на периферии зрения она заметила — Дань Хен смотрит на неё. Для невооружённого глаза он невероятно спокоен, словно на прогулке в парке. Лёгкий навес тревоги, пролегающий в маленькой складке между его бровей можно принять за недовольство любой тривиальной вещью – досада от плохой погоды или неприятный поворот сюжета в книге. Даже руки, сложенные за спиной, не выглядят противоестественно. Только поднятые плечи говорят о дискомфорте от тугого скрепления. В его глазах нет страха, опасений или чего-либо ещё, что было бы ожидаемо от нормальных людей в такой ситуации. Ничего, кроме искреннего беспокойства и преданности, когда он смотрит прямо на неё. И это то, что заставляет Стеллу одним мгновением потерять свой запал. Буря проходит, оставляя после себе штиль и гладкую поверхность воды, почти не колеблющуюся. Корабль потрёпан, но пережил шторм. Жизнь остаётся при ней. Стелларон тоже. Это не спокойствие. Больше похоже на разочарованное смирение. Её желание выместить недовольство не угасло, но от него теперь лишь искрящиеся угли, которые полностью потухнут, когда они будут свободны и смогут разделить свой тихий гнев между собой. Стелла дорожит жизнью Дань Хена гораздо больше, чем всем Амфореусом, чем своей собственной жизнью. И даже не видя ценности в себе, она понимает её в экспрессе. Она возымеет власть над собой, чтобы остаться в живых ради них. Она не улыбается, но осознаёт, как её взгляд смягчается, заверяя своего спутника еле заметным кивком головы Дань Хен не отвечает ей, сразу возвращая своё внимание на златиусов, но она видит, как немного расслабилась его скованная поза, как опустились плечи. Стелла медленно моргает, сопровождая это глубокими вдохом, пока с некоторым сопротивлением не вытаскивает ногти из податливой плоти. Её горячая, почти кипящая кровь начинает течь с большей интенсивностью, обжигая мягкую кожу ладоней. Он доверяет ей также сильно, как и она доверяет ему. И будь она проклята на вечные страдания, она ни за что не предаст это доверие. Аглая смотрит прямо на неё, и её глаза блестят чем-то, что можно назвать самодовольством. Словно она знает всё, что чувствует и о чём думает Стелла. Это заставляет Стеллу невольно усмехнуться. Если бы только Аглая знала, она бы не была такой самодовольной, не так ли? Она ведь так заботится о жителях Амфореуса. Не так ли? — ...Нет. Я не могу согласиться. И золотые нити опадают, некогда жёстче, чем сама сталь, сейчас мягче старой паутины. Стелла аккуратно переносит руки из положения, скованных за её спиной, остро осознавая текущую по ним кровь. Тёмно-красная, она медленно скатывается каплями вниз, очерчивая кривые линии на её руках. Между быстрым морганием, пока она просто смотрит на свои руки и кровоточащие раны в виде полумесяцев на них, Дань Хен оказывается подле неё и аккуратно захватывает её ладони в свои. Это нежное и невесомое прикосновение, и оно, тем не менее, стирает любую боль, которую она могла испытывать. И она видит, как глаза Дань Хена ожесточаются. Внешне он никак не изменился, – пустая закрытая книга с лаконичным названием и неизвестным автором, – полностью контролируя эмоции, которые он может и не может показать. Аглая говорит что-то о том, что они могут остаться, но без повторения этого фарса или что-то в этом роде. Стелле абсолютно всё равно. Приходит Фаенон, раскрывается вмешательство Кастории, когда она пишет тому с просьбой остановить Аглаю. В голове у Стеллы мимолетно проходит одна мысль, – ах, так вот зачем это всё было, – чтобы искусственно укрепить их связь с другими златиусами. Почувствовать себя обязанными, и в случае чего, помочь Фаенону и Кастории. Дань Хен полностью берёт на себя дальнейшее ведение переговоров, наполовину закрывая её собой. Его холодные глаза смеряют златиусов незаинтересованным взглядом поочерёдно, словно говоря бросить вызов. Спустя короткое количество времени – потому что Дань Хен совсем не из тех, кто будет пререкаться, он снова обращается к ней. — Ты бы хотела уйти или остаться на Амфореусе? Она может лишь бездумно пожать плечами. Ей на самом деле без разницы, и, как она сегодня поняла, она пойдёт туда же, куда и Дань Хен. — Я готов довериться им. Вот только тебе я доверяю гораздо больше. Стелла ненавидела чувствовать себя уязвимой. Ненавидела, как сжималось её сердце от беспокойства. Не за себя, а за Дань Хена. Это было такое хрупкое, такое уязвимое чувство, что она не могла избавиться от ощущения, что в конце концов оно разобьётся у неё на глазах. Ведь если Аглая решила просто так поиграть с их доверием на жизнь – только на их жизнь, то где будет гарантия, что этого не произойдёт снова? Стелла прикусила нижнюю губу. Несмотря на страх, эта уязвимость не была плохой... Ощущение было нежным. Мягким и податливым, и оно заставляло Стеллу чувствовать себя тёплой и удовлетворённой. Стелла посмотрела вниз, снова на свои руки. Дань Хен нежно сжимал её пальцы, почти не касаясь раненых ладоней. Чуть ниже шли подсохшие красные линии, и теперь, когда её зрение было более чётким, она увидела. Они поблёскивали, словно чистый перламутр, переливаясь ярким золотым цветом. Таким же насыщенным, как кровь Нанука, запечатлённом в её видении и виртуальной Вселенной. Стелла коротко кивает, встречаясь глазами с Дань Хеном. — Тогда давай останемся. Кастория и Фаенон улыбаются, а Аглая говорит что-то, что Стелла опять не слушает, полностью поглощённая вниманием человека, – единственного человека здесь, который имеет значение, – который смотрит на неё точно также, как и она на него. Стелла не сомневается, что Дань Хен не только заметил её вспышку, но и понял. Действительно понял, а не сделал свои собственные выводы, как любят делать некоторые. Он понял правильно её намерения, но в его глазах нет страха или осуждения. Грусти, которая была бы у Март 7, немого укора, которые были бы у Химеко и Вельта. Ничего, кроме доброй части беспокойства и тихого обожания.

***

Фаенон задумчиво смотрит Первопроходцам вслед, сложив руки на груди, пока госпожа Аглая обратила своё внимание на Чашу приливов. Кастория переводит взгляд между ними двумя, но никто не замечает ни её, ни странную энергию, исходящую из пятен крови на мутной земле. И чем дольше она смотрит, тем более странным это становится. Кастория – создание смерти, но тихой и быстрой. Такой смерти можно только пожелать и назвать "благословением". Капли крови же источают полную противоположность. Как будто сам хаос раскрасил своим узором поверхность Вихря Освоения. Это ужасно, но вместе с этим это необъяснимо красиво. Разрушение протягивает и манит её, словно слабовольную бабочку на нектар, пока... — Кастория! Она не может понять, чей это крик, но вдруг её внезапно перехватывают – тонкие полоски нитей, как она понимает позже, и откидывают к границе Вихря Освоения, прямо под двенадцать созвездий. Громкий взрыв сотрясает воздух, заливая дымом всё пространство. Он большой и поднимается до самой необъятной части иллюзорного неба над головой. По земле бегут предательские трещины, лестничный подъём справа от неё трясётся и разваливается, и её глаза расширяются. Чаша приливов. Она слышит тихий обеспокоенный шёпот сбоку и оглядывается. Госпожа Аглая стоит совсем рядом с ней и выглядит такой потерянной, какой Кастория её не видела за всю жизнь. Она снова оглядывается на место взрыва, не веря своим глазам. Дыма не стало меньше, нет, его стало только больше. Как от огня. Это были всего пару капель разрушения в своём изначальном виде.