Любовь после смерти

Смерть и Время царят на земле,

Ты владыками их не зови;

Всё, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви

Неоднократно в нашем фандоме поднимается тема преодоления любви к персонажу, которого любить, исходя из сюжетных условий, невозможно или, во всяком случае, неправильно по причине его смерти. Ведь реальный мир учит нас, что смерть ближнего не ставит крест на нашем настоящем и будущем. Я ни в коем случае не хочу развенчивать эту идею, тем более что никто не запрещает беречь память об умершем или любить того, кого уже нет. Нас лишь учат тому, что мы должны жить дальше, и это, собственно, правильно. Мы можем полюбить снова — не найти замену, а именно полюбить. Мы можем продолжать держать кого-то в своем сердце, можем отпустить того, кого любили раньше, или всю жизнь провести с памятью об образе человека, которого больше не увидим. Наша жизнь в наших руках, и именно мы решаем, как её прожить. Но искусство, в том числе и литература, подражает жизни меньше, чем жизнь искусству. В искусстве царит верховенство идей, форм, чувств и, несомненно, реализма. Здесь можно рискнуть вступить в спор: что появилось раньше — убийства людей с мотивом доказать, что человек имеет на это право, или литература, где эта идея присутствует? Творчество помогает прожить и осознать те чувства, которые в определенный момент могут быть нам недоступны или травмирующими. Лучше посмотреть фильм про Зодиака, чем столкнуться с ним в реальной жизни. Клуб Романтики, как и любой медийный продукт, является результатом творчества, благодаря которому мы можем пережить события, часто недоступные нам в реальности. Одно из таких событий — осмысление утраты близкого человека и преодоление связанного с этим горя. В игре есть несколько примеров подобного опыта: Джон из «Теней Сентфора», фавориты из «Теодоры» и Борис из «Секрета Небес: Реквием». С первым примером все предельно просто и ясно: мы встречаем его в условном потустороннем мире. Примечательно, что финал с ним доступен только при выборе «Голодного Демона», что перекликается с Борисом, чья ветка открывается только при выборе «Милосердия». Касательно «Теодоры» ситуация интереснее. Автор использует психологический подход переживания горя и утраты: героине предоставляется выбор — жить сегодняшним днем или застыть в эпоксидной смоле горя. Если с первым выбором все очевидно, то второй приятно удивляет. Даже следуя этому, казалось бы, безысходному пути, героиня принимает свои чувства. Она не отказывается от любви, она приходит к выводу, что любовь сильнее смерти, но при этом продолжает жить, не утопая в болоте печали. Случай Бориса аналогичен случаю в «Теодоре», когда героиня остается верной своим чувствам к фавориту из первого сезона, но при этом идет дальше по жизни, преследуя собственные цели. Разница лишь в том, что, как и Джона, Бориса нужно «заслужить». Такое совпадение кажется маловероятным, но очевидную идею невозможно игнорировать. Это идея родства или любви душ. Ведь в обоих случаях отношения развиваются не в физическом мире, а в потустороннем (и не в воспоминаниях, как в «Теодоре»), в пространстве, которое можно назвать «вечностью». А на вечность, как известно из Священного Писания, может претендовать только чистая душа, свободная от жестокости и пороков. Таким образом, здесь можно проследить христианские паттерны, которые также присутствуют в романе современного русского писателя Евгения Водолазкина «Лавр». «Привыкай к разлуке, сказала Смерть, которая хотя и временна, но болезненна. Узнаем ли мы друг друга в вечности, спросила душа Арсения. Это во многом зависит от тебя,сказала Смерть: в ходе жизни души нередко черствеют, и тогда они мало кого узнают послесмерти. Если же любовь твоя, Арсение, неложна и не сотрется с течением времени, то почемуже, спрашивается, вам не узнать друг друга тамо, идеже несть болезнь, ни печаль, ни возды-хание, но жизнь бесконечная» Я не смею утверждать, что Александра или Алиса читали Водолазкина и повторили его идею в собственном творчестве, но и обратного утверждать не могу. Однако даже невооруженным глазом видна параллель между Арсением и Джоном|Борисом. Причина этой параллели очевидна — христианское толкование жизни после смерти, которое, возможно, неосознанно наследуют обе авторки. От христианского переходим к постмодернистскому толкованию смерти и жизни после неё. Здесь уместно вспомнить «Теодору», а точнее финал большинства веток, где героиня умирает и пробуждается в моменте, который будет проживать со своим возлюбленным из первого или второго сезонов. Стоит подчеркнуть: она не попала в рай или какую-либо альтернативу этому месту, как это было с предыдущими героями. Теодора продолжила жить, пройдя через смерть. Подобная идея встречается у Набокова в Ultima Thule: «— Не шпыняйте мою бедную логику, а ответьте мне просто, есть ли хоть подобие существования личности за гробом, или всё кончается идеальной тьмой...» «—...Ну вот, Фальтер, мы, кажется, договорились. Выходит так, что если я признался бы в том, что в минуты счастья, восхищения, обнажения души я вдруг чувствую, что небытия за гробом нет; что рядом в запертой комнате, из-под двери которой дует стужей, готовится, как в детстве, многоочитое сияние, пирамида утех; что жизнь, родина, весна, звук ключевой воды или милого голоса — всё только путаное предисловие, а главное впереди; выходит, что если я так чувствую, Фальтер, можно жить, можно жить — скажите мне, что можно, и я больше у вас ничего не спрошу». Главное для Теодоры наступает впереди. Подводя итог, можно задать вопрос: какой смысл в этом? И я отвечу: смерти нет. Каждый из нас сталкивался со смертью близкого, и даже необязательно человека. Когда умирает кто-то из тех, кого мы любим, мы не перестаём его любить. И это очень странно, потому что если никого и ничего нет, то что любить? Кого любить, если никого нет? Это удивительное состояние человека, который любит, и тем самым демонстрирует превосходство любви над смертью. Мы не принимаем смерть, мы продолжаем любить того, кого, как будто, и нет. Если мы любили человека, если мы любим человека, то для нас как будто и смерти не существует.