👁️
26 января 2025 г., 12:44
Время течёт, как молоко, не поворачивает вспять.
Нэнэ открывает глаза: она пять минут таращилась в одну точку, периодически моргая.
Каждый раз как в первый: закрывает веки — ждёт — открывает. Бесполезно.
Середина рабочего дня, а у неё ощущение, что она только что видела сон — третий или первый месяц он периодически маячит на периферии глубокой и быстрой фаз сна.
Запах горечи, металл в пальцах, слёзы в глазах. Руки, сомкнутые вокруг чего-то жёсткого, обжигающе-холодного, горячего, растворяющегося в пространстве, похожего на масло.
Шум в ушах и перевернувшиеся лёгкие.
Но она не может вспомнить, о чём он был.
О ком.
Когда.
Где.
Пятна мелькают знакомые, она их знает, но не помнит.
А может и знать не знает, просто истерика так больно в нос бьёт, что ей уже всё равно.
Всё равно, кто это могли бы быть.
Лишь бы не трогали.
Они окружают её тёплым кольцом рук. Жёсткий контраст с холодом на ладонях тревожит что-то ниже рёбер.
Ей хочется поскорее отмыть его.
И забыть, возможно.
Но забыть не получается, и её начинает терзать смутная неопределённость.
И сейчас сердце неспокойно бьётся — она не находит ответов на вопросы и накручивает себя, в попытках найти хоть что-то осмысленно-приемлемое во всём кавардаке растёкшихся образов.
Она не следит за течением молока по столу.
Третий или четвёртый месяц она ходит в старшую школу Камомэ.
Третий или четвёртый месяц — она не следила — она встречает их всех.
Аой Акане, Акане Аой — пожалуйста, дай спокойно пройти в класс, ты мешаешь, — Коу и Теру Минамото; второй месяц — Мицубу Соске.
И Аманэ Юги.
Всю свою жизнь?
Она не следила за течением молока по небу.
Она не помнит.
Не помнит, но знает.
Знать не знает и не помнит этого человека.
Она смотрит на его слегка улыбающееся лицо и совсем слегка помятый галстук и не узнаёт.
Не знает.
Déjà-vu терзает смутными сомнениями — потому что совпадения никогда не равны единице, иначе это будет истина.
У него рыжие глаза. Янтарные в свете живого солнца.
И его улыбки.
Она помнит.
Хочется сделать что-то до боли знакомое.
Что?
Нэнэ не по себе.
Она и помнит, и знает Аманэ, и не знает и не помнит одновременно.
И помнит-знает не совсем того Аманэ. Другого, с несовпадающим именем, грустно-смешливыми янтарными глазами и на ощупь как масло. Он приходит наваждением посреди мысли и стирается, оставляя колкую пыль в глазах, раздражающую слизистые.
Иногда ей хочется перемотать стрелки часов назад. Физически.
Она смотрит на циферблат в гостиной и теребит пальцы.
Для неё это будет правильно.
А для других?
Ей не страшно от течения молока. Ей страшно от того, что — кто? — опрокинуло стакан.
Третий или седьмой месяц — она не считает — ей снится периодически одно и то же лицо.
Знакомое, незнакомое, грустное, улыбающееся, плачущее, расплывчатое пятно чёрно-бело-оранжевого.
И тёплые искорки на губах.
И влага под пальцами приятно-прохладная.
И жар. Под глазами, на щеках, на скулах, шее, ушах и пальцах — необычно тёплых, сжимающих что-то тоже тёплое и осязаемое. Не похожее на масло.
А потом она слышит стук часов. Десятый.
И холст грубо сдирается с мольберта, когда она открывает веки.
Мир льётся красками, приветствует красками, медовой акварелью, наведённой гуашью и крошкой пастели на дорогах — и краски пачкают всё, даже белый холст в голове.
И он стоит перед ней, протягивая руку, как случайно, но очень к месту посаженная клякса чёрно-красно-оранжевого.
Она принимает руку. Покрытые пластырями ладони приятно-горячие.
Они тепло общаются, улыбаются, смеются. Он отмахивается от младшего брата, похожего на котёнка с вылупленными из черепа глазами.
У него такие же.
Такие знакомые живые глаза призрака.
...Стоп.
Смутное горячее нечто снова бурлит кислотой под рёбрами, изъедает, разрастаясь и застывая между костей.
Неосознанно, но она почти называет его именем на «Х» — исправляется, конечно, ещё до того, как разум догонит тело.
Но она видит! Видит проблески того — этого — взгляда в янтарной гуще.
Конечно, она просто может сходить с ума, и это её проблески шизофрении, но она надеется, что это не так.
...Наверное надеется.
В ином случае, как объяснить, что она сопоставляет абсолютно обычные вещи с редкими смазанными кусочками снов, где его же голос говорит то же самое.
Про ноги.
Про Коу-куна.
Про школьные глупые слухи и японские легенды.
Про две главных мечты — достойно заботиться о брате и докоснуться звёзд пальцами.
И при этом не пытаться судорожно вспомнить, откуда она это знает.
Не паниковать от пластмассовости момента.
Как ей не складывать размытое пятно из снов и его лицо, при этом не получая точный трафарет?!
Нэнэ страшно.
Нэнэ не следила, куда это всё идёт, и из её пальцев что-то ускользнуло.
Что-то, что придавало вещам тревожное совпадение.
Молоко.
Но невидимое, крепко связывающее ей кисти, появилось и матерелизовалось перед ней, сидя на футоне, с книгой на коленях.
Нэнэ смутно ощущает себя и не на своём месте, и на своём, как будто Вселенной было необходимо, чтобы всё случилось именно так.
Как будто иначе и быть не могло.
Аманэ смотрит на неё смесью смущённо-извиняющейся карамели, и точно — точно — не понимает, что она испытывает в данный момент.
А испытывает она многое.
И прямо сейчас видит съёжившегося мальчика со слезами в глазах и в старой мальчишеской форме школы Камомэ.
С извиняющейся карамелью в глазах.
У Нэнэ что-то продрагивает изнутри. Кровь разгоняет тревогу по венам.
— Прости... Что ты сказал?
Аманэ смущается ещё больше и отводит взгляд. Как он.
— Просто... Скажи, я сильно похож... на него?
Закатное солнце режет пространство, попадает ему в глаза, делая их блестящими, отполированными крупицами янтаря.
Он чешет щёку и смотрит на неё так неуверенно, смущённо, так до щекотки нервов знакомо...
Случайность не равна единице.
Молоко текло долго-долго, а она вытерла лишь засохшие пятна.
Капля падает и разбивается о пол, и Нэнэ теряет что-то. Безвозвратно.
