Грязь

Ещё раз глубоко вдохнув и выдохнув, он ополаскивает лицо прохладной водой и аккуратно поправляет светлые пряди волос вокруг шеи, пытаясь не обращать внимание на колотящийся в ушах пульс. Пора возвращаться, но он никак не может заставить себя сдвинуться с места. А что, если это правда был Он? А что если Он тогда каким-то образом выжил? А что, если—  Нет, глупости. Он отчётливо помнит, как дрожали его руки, когда он из последних сил тянул цепи. Помнит, как ледяной метал впивался в грязные ладони, оставляя мозоли, когда Он, хрипя, задыхался. Помнит, как мерзко было осматривать Его тело и прощупывать пульс. Помнит, как судорожно пытался поскорее найти в Его карманах ключи от наручников.  Он точно мёртв. А тот мужчина на встрече? Ну, наверное, просто похож на Него. Особенно руки. Да, просто похож. Точно просто похож… просто похожи эти руки… эти большие ладони с крупными пальцами, так нагло и вальяжно касающиеся его…  Шумно сглотнув, он неосознанно роняет взгляд на клеймо. Рука тянется к шее — будто не его собственная, будто он ей не управляет, а может лишь наблюдать со стороны стеклянным взглядом. Как кукла. Зеркало искривилось, отображая воспоминания: рука, как бы играючи, обводит клеймо, проводит по каждой чёрной линии на коже, потом спускается ниже… Его пальцы шершавые, кожа жирная и липкая, а от прикосновения ледяных колец пробирает дрожь. Он улыбается, улыбается… Пальцы до боли впиваются в раковину. Он наклоняется — отвращение подступает к горлу, и он уже не понимает: к кому оно? К Нему? Он мёртв. А вот противную липкую грязь, оставленную Им на всём теле, уже ничем не стереть. Мерзкое чувство давит на глотку: его тошнит, после чего кашель эхом заполняет комнату.  Рука мгновенно, почти рефлекторно поднимается и зажимает рот, больно впиваясь пальцами в щеки — никто не должен услышать его. Тогда ведь никто не услышал, верно? Он говорил, главное — хорошенько зажать рот. Тело окатывает волна слабости, ноги дрожат — он падает на колени, ударившись виском об раковину. Пол тоже плывёт и шатается, пульсация в виске смешивается с головокружением и звоном в ушах — сознание помутилось.  Он опускает голову — в белом натёртом до блеска кафельном полу расплывается чужой силуэт с бессмысленной улыбкой.  «Авантюрин» — обаятельный и талантливый топ-менеджер Корпорации. «Авантюрин» —идеальный: дорогое пальто, безупречно выглаженный костюм, отполированные до блеска туфли, обворожительная улыбка… модная укладка, аккуратно прикрывающая грязное пятно на шее.  Вглядываясь в размытые незнакомые черты, он не видит в них и Какавашу. Да и как этот милый мальчик может быть в них, если он — давно мертвец? Этот невинный ребёнок с блестящими глазами погиб ещё тогда, когда его испачкали. Кто он теперь? Он — не «Авантюрин» и не Какаваша. Имя? Ха-ха! Разве может у него быть имя? Имя — привилегия людей. Не в силах больше держаться на коленях, он падает на пол. Как жаль — теперь он испачкает собой этот дорогой кафель. Его плечи крупно дрожат, когда он неосознанно пытается как можно скорее подняться — он был хорошим мальчиком и прекрасно выучил, что иначе будет больно. Мусору ведь не следует валяться по полу, правильно? Но силы совсем закончились, и когда ледяной кафель вновь касается кожи, жгучий холод пронзает судорогой тело. Всё размывается и плывёт, в глазах будто туман. Чётко лишь одно слово — «мерзость».  «Мерзость, мерзость, мерзость мерзость мерзость мерзость мерзость м ер зо с ть м е р з о с т ь м е р█  █с████» Эта мерзость с тех самых пор слилась с ним, став одним целым. Она пронизывает его существо насквозь, растекается по всему его телу, пульсирует в венах. Он — и есть мерзость.  Может быть, если он срежет это клеймо со своей шеи, он сможет наконец стать человеком? Тупые ногти скользят по шее, сдирают бледную кожу с чёрными пятнами, добираясь до мяса. Всё сильнее, сильнее… Боль — такая сладкая и желанная, будто освобождение — окутывает, затуманивая сознание ещё сильнее. Кровь сочится из раны, пачкая воротник рубашки.   Кажется, клеймо слишком глубоко въелось в кожу. Одних ногтей тут точно будет мало. Нужно что-нибудь поострее. Кажется, у него было лезвие…  Рассеянно шарясь по карманам жилетки и брюк, он и не расслышал звук чужих торопливых шагов в коридоре. Дверь распахнулась.  — Вот ты где! — прозвенел знакомый голос — такой чистый — сливаясь с обеспокоенным выдохом, — Наконец-то нашёлся.  Он не мог смотреть на неё, слышал только, как дверь закрылась, и её каблуки звонко застучали по кафелю, приближаясь к нему. Зачем она подходит к нему так близко? А если она испачкается?   — Ты как?  Когда её тёплая рука внезапно коснулась его плеча, он вскочил на колени и попытался отодвинуться, из-за чего упал назад и ударился спиной и головой о стену, а его руки соскользнули с шеи. Он наконец поднял на неё взгляд: в глазах Топаз отчётливо читался ужас. У неё внутри всё похолодело, когда она увидела шею Авантюрина, исполосованную широкими кровоточащими царапинами.  — Эоны! Что ты с собой сделал?! У тебя же кровь!  — Я в порядке, я в порядке, — словно мантру бормотал он, глядя на неё пустым взглядом.  — И это по-твоему «в порядке»? — возразила она и стала рыться в карманах в поисках чего-то, чтобы остановить кровь. Найдя какие-то салфетки, она вновь протянула руку к нему, но он весь съёжился, пытаясь уклониться от прикосновения, и во взгляде промелькнул почти первобытный страх. — Не прикасайся!.. Не трогай меня!..  Что-то в груди неприятно кольнуло от его надломленного голоса — Топаз виновато прикусила губу, опустив руку. Наверное, ей действительно не стоило пытаться коснуться Авантюрина. Не после того, как на его лице, если присмотреться, читалось отвращение, когда тот безразличный мужчина пожал ему руку без перчаток, не после того, как она смогла разглядеть хорошо скрываемую панику в его глазах, когда рука того мужчины, обвешенная кольцами, спокойно и уверенно легла на его бедро под столом, не после того, как едва заметно дрожали его руки, когда он с непринуждённым «я отлучусь ненадолго» ушёл со встречи, провожаемый безразличными взглядами. А учитывая, что он был в рабстве… что ж, ей следовало бы обо всём догадаться.  — Авантюрин, успокойся, — взяв себя в руки, она старалась говорить мягко, но уверенно. — Уйди, пожалуйста… Отойди, — хриплым голосом отчаянно молил он. — Авантюрин… — Не трогай меня… пожалуйста… не прикасайся, не трогай…. — Авантюрин, я просто хочу помочь. Я не сделаю тебе—  — Не пачкай об меня руки.  Топаз замерла, удивлённо уставившись на него. Так значит… Он боится не того, что его снова испачкают? Он боится испачкать её?  Выдохнув, она аккуратно, но уверенно взяла руку Авантюрина, водрузила на своё плечо и встала, отчего он практически повис на ней. Он попытался отстраниться, чуть не уронив их обоих, но она удержала его и медленно зашагала к двери несмотря на слабое сопротивление с его стороны.  — Пошли, дурачок, — хмыкнула Топаз, крепко держа его руку. *** — И вот надо тебе это? — на удивление спокойно говорил Авантюрин, лёжа на диванчике и глядя в потолок под размеренную вибрацию клавиш голографической клавиатуры. Ну, собственно, зачем держать маску, если она уже, потрескавшись, свалилась? Хотя они оба знали, что завтра он будет вести себя, как будто ничего не случилось.   — О чём ты? — небрежно бросила она, не отвлекаясь от отчёта на экране.  — Ну… возиться со мной, — сказал он, неосознанно проведя рукой по бинтам на шее — хорошо, что у неё в кабинете оказалась аптечка, и она смогла обработать рану, ведь в медпункт пойти он точно не смог бы, — Зачем тебе это? Топаз наконец оторвала взгляд от голографического экрана, задумавшись. Зачем? Ей бы самой знать. — Чтобы… не отлынивал опять, — не придумав ничего лучше, она попыталась съязвить в привычной манере, но вышло не очень. — Это несправедливо, директор Топаз: в таком случае ты тоже отлынивала, — в ответ попытался ухмыльнуться Авантюрин.  Многозначительно вздохнув и закатив глаза, Топаз выключила экран, встала из-за стола и подошла к нему. Тонкие пальцы легонько щелкнули по лбу, а уголки губ на мгновение согнулись в улыбке — какой-то даже удивительно нежной и сочувственной. Она села на краешек дивана, потянула его за руку, отчего ему пришлось приподняться, и, обхватив за спину, обняла.  Авантюрин удивлённо уставился на неё и вскинул брови. Руки медленно и неуверенно поднялись, а затем осторожно, еле касаясь, легли на её спину, будто он никак не мог поверить, что такой как он вообще имеет право касаться её. — Это называется не «возиться», а «заботиться», глупый, — она усмехнулась, слегка хлопнув его по спине. Он прикрыл глаза и, наконец расслабившись, уткнулся лбом ей в плечо. Кажется, впервые за долгое время, после смерти сестры, о нём кто-то «заботился». Впервые с того дня он чувствовал себя нужным. Впервые он позволил себе забыть о своей «грязи».