Мы изгнаны в леса, подальше от людей, как самоубийство...

Регулус хмурится и тихо, хрипло выдыхает. Слышится чей-то крик. Тяжёлый, отчаянный, идущий из самой души. Чьи-то губы, — свои или чужие? — шепчут. Мортмордре. Мортмордре. Ещё раз. Мортмордре. Снова крик. Тишина. Она давит, сплетает на горле свои сети и душит, душит, душит, изо все сил, чтобы наверняка. Липкая и тягучая, она обволакивает его в кокон. Рот открывается, но ни вдоха, ни выдоха, ни слабого крика о помощи — ничего. Совсем ничего, только одна лишь тишина. Тихий хруст под ногами. Осколки стены или чьи-то кости? Вокруг лес. Густой, непроходимый и неприветливый. В тенях деревьев скачут глаза, стреляющие в самое сердце ненавистью, в кронах спряталась старушка-совесть. Кроны деревьев перешептываются с отвращением, но тянут, тянут к себе. Он делает шаг. Неторопливо, будто проверяя под ногами почву. Ещё один и ещё. Неспешно идёт вперёд. Оглянешься — отрубят голову; ты же не хочешь быть как он, правда? Ты постараешься во имя семьи. У тебя нет выбора. Каждый шаг даётся только тяжелее, но на месте стоять нельзя. Только застынешь, и хитрый вороний взгляд тут же тебя найдёт. Нельзя попадаться. Ты же нас не разочаруешь, верно? Ты будешь хорошим сыном. У тебя нет выбора. Размеренный шаг переходит в нервно-быстрый, а затем и в бег. Кривые стволы деревьев путают, заставляют плутать, ходить кругами в поисках выхода. А позади всегда слышится чужое присутствие — подозрительное перешептывание сухих листьев под подошвой и медленное, напряжённое дыхание. Крик ворона режет уши. Он закрывает их ладонями и бежит почти не глядя. Уйти, уйти, надо отсюда уйти. Он не должен был сюда забредать. Но лес только сгущается. Чем дальше он идёт, тем темнее становится — лишь пара метров, и он едва ли способен развидеть что-то в пределах вытянутой руки. Воздух вязкий, каждый вдох через рот оставляет на языке землисто-металлический привкус. Мортмордре. Голову кружит, мутнеет сознание. Отголоски мыслей кричат и призывают оставаться в себе. Это не тот путь, тебя не должно здесь быть. Ноги, еле сгибаясь, не перестают размеренно вышагивать — тело сопротивляется, но стоит ещё немного на него надавить, и оно наконец-то подчинится. Ещё немного, совсем чуть-чуть. У тебя нет выбора. Что-то звонко хрустит, и, сделав очередной шаг, он наконец замечает впереди проблеск света. Спешит, он так спешит — он задержался, он уже давно должен был покинуть этот треклятый лес. В траве безостановочно копошатся змеи. Выход, вот он, так близко. Тяжело дыша, он выходит на опушку. Всего в паре метров знакомый дом — только постучись, и уже окажешься в безопасности. Ему кажется, что он не чувствует конечностей. Он точно приближается ко входу, но никак не может выкинуть из головы ощущение, будто не является собой. Будто что-то не то. Стук — дверь открывается. Любимое лицо заливается улыбкой. Воздух свистит, и всё вокруг заливается зелёным цветом. Глухой звук удара тела о деревянный пол. Сколько их таких было? Десятки? Сотни, может? Ты ведь даже не считал, и всё равно имеешь право считать, что отличаешься от них? Вспомни, сколько фамилий видел каждый раз, как отец с утра открывал новый выпуск газеты. Нет, это другое, это же совсем другое… С кем ты споришь? С самим собой? Пытаешься перекричать собственную совесть? Такой же сумасшедший, как и вся твоя семейка. Сборище отбитых отбросов, слишком много на себя взявших. Замолчи. Взгляни на себя. Вспомни, какими вы были. Все нацепили на себя маски безразличия, а в душе у каждого — по бесу, что питается смертью. Смертью, которую вы несли в самые мирные дома, дома, где никогда не знали несчастья. Замолчи… А ты сам? У самого рука не дрогнула поднять палочку на мать, что застали врасплох. Ничего в груди не кольнуло, когда, отворачиваясь, ты лично отдал её дочь на роль очередной игрушки оборотня. И будь они первыми, всё равно не были последними. В тебе не было ничего человечного. И сам ты давно уже не человек. — Замолчи! Регулус подскакивает в постели. Взмокшая чёлка липнет ко лбу и щекам, чёрные волосы неприятно колют глаза. Слёзы мешаются с потом. Он тяжело дышит, худощавая грудь вздымается на вдохе, а плечи склоняются на выдохе. Всхлипнув, он расходится в кашле, сухом и режущем горло. Слёзы льются лишь сильнее. Регулус обхватывает руками себя за плечи и прижимает колени к груди. Рядом какое-то шевеление; все звуки сливаются в один, а перед глазами всё плывёт и смазывается. Регулусу кажется, что он слышит голос. Действительно ли он его слышит, или это — такой же отголосок мерзкого прошлого? Может, совесть и здесь его нашла? Или это с ним разговаривают души тех, чьи жизни он оборвал, лишив фундаментального, важнейшего права на существование? Регулус продолжает кашлять и накрывает рот ладонью. Если его игнорировать, он уйдёт. Так случается, это не в первый раз. Нужно просто заснуть, и завтра станет легче, такое уже было, правда? Регулус понимает, кого слышит, только когда тёплая большая ладонь, уложенная на его лопатки, вырывает его из оцепенения. — Реджи, — голос Джеймса натянут и дрожит. — Реджи, ты меня пугаешь. Регулус резко поворачивает голову в его сторону. Голубые глаза сумасшедшие и напуганные — словно у животного, загнанного в угол, которому уже приготовились приставлять дуло ко лбу. Джеймс не решается к нему приближаться, но руку не убирает. — Реджи, как ты себя чувствуешь? — спрашивает он аккуратно спустя минуту молчания, прерываемого лишь рваными всхлипами. Регулус трёт лицо беспокойными ладонями, пытается согнать с себя непрошенную тревогу, и глубоко дышит. Медленно опускается обратно на пуховые подушки и прикрывает глаза. Липкие лапы той самой чертовки тревоги никак его не отпустят; руки, сцепленные в замок и уложенные на живот, трясутся. Первый порыв — сбежать, спрятаться, защищаться — медленно сходит на нет. Джеймс столь неспешно опускается рядом. Подпирает голову рукой и глядит на невозмутимое лицо напротив. На нём — ни тени от былого страха, лишь блеск дорожек слёз на щеках как напоминание. Регулус всегда таил в себе какую-то тайну. Сладкую, как сахар, горькую, как кофе, текучую и приторную, как медовуха. Он прятал её глубоко в себе и лишь изредка, размазанными урывками, показывал Джеймсу; дразнился. Лицо — всегда пустое, из эмоций — одна лишь злость, пламенем сжигающая органы изнутри, пугающая, но такая манящая, разжигающая и в груди Джеймса такой силы огонь, что мир становился маленьким, незначительным, почти жалким. Взращённый людьми, никогда друг друга не любившими, людьми, ведомыми лишь принципами семьи, Регулус никогда не знал ничего другого, кроме скрытности и враждебности, и Джеймса это манило. Жажда разгадать его секреты, искусно вскрыть висящий на сердце замок, открыть себе проход в чужую, необузданную душу — подчинить себе — перекрывала все его желания и затуманивала разум. Это была игра. Сложная, моментами совсем непонятная, но играть в неё было захватывающе. Джеймс с ребяческим удовольствием позволял себе быть ведомым, а именно этого Регулус и хотел — вести его за нос, приводить в тупики и с ехидным смехом испаряться, оставляя Джеймса вновь бродить в поисках выхода по созданным им лабиринтам из чувств. Джеймс не видел в нём зверя, о котором горланили все вокруг, а лишь так, причудливого лесного зверька, необузданного, неприрученного, но так желающего познать человечность. Он кусал Джеймсу руки, то игриво прикусывая пальцы, то растерзывая мясо в кровь, совершенно дичайше ею упиваясь, но в конце всё равно зализывал раны, казалось, готов был заскулить из чувства вины, но каждый раз себя по какой-то причине останавливал. Джеймс учился быть терпеливым. Привыкший получать всё, сразу, на блюдечке с голубой каёмочкой, в этот раз он был вынужден изворачиваться и надрываться, чтобы достигнуть своего. И Джеймс научился. Принял его, изучил, вызубрил каждую привычку и научился понимать каждый взгляд, скрывающий в себе куда большее, чем видели остальные. Только тогда Регулус подпустил его к себе. Зверь упал на спину и оголил живот, впервые позволил коснуться мягкой шерсти. И больше не скалил на него зубы. Джеймс тогда впервые увидел, насколько он истерзан. Его растил лес, жестокий и тёмный, и он привык мучать себя, мучать так, будто, не грызи он лапы и не шагай по битым стеклам, был бы изгнан из единственного места, достойного зваться домом. Именно поэтому, раньше легкомысленно смеявшийся с их игрищ, сейчас Джеймс так боялся. Он и не заметил, что не он приручил зверя, а зверь его. И сейчас он снова уходил в чащу, грозя придушить их обоих этим дряным поводком, дряной цепью, на которой они оба сидели. Джеймс вздохнул и не выдержал. Он ждал, что Регулус вывернется из его рук, пихнёт локтем в рёбра до чёрных синяков — он делал так раньше, пугливый и не поднимающий, сколько в нём действительно таится силы. Но Регулус сам к нему потянулся. Уткнулся носом в выемку ключицы, с закрытыми глазами потёрся о голую кожу и в конце концов прижался щекой к сильной груди. Джеймс пропустил руку сквозь взмокшие, всклокоченные волосы и прильнул к макушке с нежным поцелуем. Регулус вздрогнул, но остался. С сомнением провёл рукой вниз по широкому плечу, прежде чем прижаться поближе. С Джеймсом ему легче. С Джеймсом пропадает страх, с Джеймсом он почти — почти — в безопасности. Никогда нельзя быть уверенным, что в спину не прилетит много лет назад брошенный нож родственных уз. — Ты ведь помнишь, что ты другой, правда? Его голос трепещет от какого-то неясного, малознакомого Регулусу чувства. Он молчит и тихо-тихо дышит. Вокруг них трясётся ночная тишина. — Это не так, — шёпот протеста. — Регулус, — чуть уверенней. — Я говорю тебе, Джеймс, это не так. Хочется отстраниться, но только он вздрагивает, и родные руки тут же удерживают его на месте. Джеймс обхватывает ладонями его худое лицо и заставляет поднять голову. Он хмурится, но в глазах у него всегда тлеет доброта. Регулус открывает рот, чтобы вновь поспорить, но тут же поджимает губы; Джеймс его перебивает, и тон его ясно даёт понять — несогласия тот не потерпит. — Сколько ещё ты будешь препираться, совсем не понимая того, что ты — лишь жертва обстоятельств? Регулусу нечего ему сказать. — Тебя растили… — лицо Джеймса кривится от мысли о том, кого Регулус вынужден считать семьёй, — маньяки. Упоённые своим могуществом, вбили тебе в голову абсолютно нечеловеческие идеи, заставили поверить в то, что ты монстр, но посмотри на себя. Регулус прикрывает глаза и медленно машет головой. — Реджи, я прекрасно знаю, о чём говорю. Я никогда не забуду вечер, когда Сириус пришёл под мою дверь. Напуганный до полусмерти, сам еле живой — и тебя, напомню, я нашёл точно таким же — ему просто повезло, что он сбежал и его больше не искали. — А я не сбежал. Траурным голосом тоже напоминает Регулус. — А я не сбежал, вот в этом и вся проблема. Я хотел, но не смог. — Потому что ты боялся. — Страх никак меня не оправдывает. Сириус же смог. — Не начинай сравнивать… — Я не могу не сравнивать, — и Джеймс замолкает. Регулус некоторое время молчит, вновь позволяя себе погрузиться в эту пучину гнили прошлого. Стены родной гостиной давят на его плечи. Рояль, натёртый до блеска, давит своей громоздкостью. Мать, стоящая прямо за спиной, давит взглядом. Тяжело дышать. Регулус сжимает в кулаки руки, покоящиеся на коленях. — Comment va ton français, Regulus? Тон её голоса, как и всегда, абсолютно холоден. Он подавляет прошедшую по спине волну мурашек и сидит бездвижно. — D'accord, maman. Je n'ai pas manqué un seul cours ces deux derniers mois. — Un accent dégoûtant. Je n'entends aucune différence par rapport à notre Dernière conversation. Не глядя, он чувствует, как она вздымает руку с палочкой. Один взмах, невербальное заклинание, и его спину рассекает острой болью. Регулус шумно вдыхает через нос и задерживает дыхание, пытаясь усмирить дрожь и собственную слабость. Прикрывает глаза, но, одернув себя, вновь их открывает и смотрит матери прямо в лицо сквозь отражение в рояле. — Mais je dois admettre que tu fais mieux que ton frère inutile. Il était impossible de forcer un geek et de dire quelques mots, — на секунду на её губах появляется тень, едва заметная тень, улыбки. — Joue. И она наконец отходит. Регулус пользуется моментом, когда она отворачивается всего на несколько секунд, и расслабляет плечи. Оседает и кривит лицо от жгучей боли. Чувствует, как под тёмной тканью сшитого на заказ костюма липнет к телу шёлковая рубашка. Огромный багровый развод потом долго будет ему сниться. Но стоит ей вновь обернуться — он вновь выпрямляет спину и расправляет плечи. Выдерживает короткую паузу, и дом заливается тонкими нотами музыки. Двадцатый ноктюрн Шопена в до-диез миноре. Любимое произведение матери — и без того непозволительный риск ошибки теперь сведён к нулю. Его худые руки медленно плывут по клавишам. Мелодия тихая и давно знакомая — его мать и сама играла её, много лет назад; он смутно помнит. С каждой секундой тревога прокрадывается в его сердце. Допустить этого нельзя, испугается — тут же осечётся. А за каждую ошибку нужно платить. Он старается не поднимать глаз. Знает, что её это злит, но слишком боится, что от встречи с резким взглядом дрогнет рука. Во втором такте от конца вместо «ми» — «ми-диез». В сути своей — интерпретация исполнителя; это музыка, она создана, чтобы менять обличие в зависимости от её источника, но матери этого не объяснишь. Она и сама знает, но сейчас стоит вопрос не творческой одухотворённости, а идеала. Непостижимого идеала, который с каждым шагом к нему отдаляется ещё на три. Он лишь единожды бросает неосторожный взгляд на отражение, и подсознательное чувство его не подводит. Её палочка из ясеня с шерстью единорога в сердцевине. Столь же могущественная и твёрдая. Не бойся. Это кончится быстро. Не в первый раз ведь, правда? Ноющая спина расходится в новом уколе боли. Регулус рвано выдыхает, но игра не останавливается. Нельзя, иначе будет ещё хуже. Чувствует на себе ещё одну пару глаз. Тёплых, почти обжигающих, и невольно поворачивает голову. Сириус, прознав, что его заметили, тут же исчез за приоткрытой дверью. Наступила тишина. Она поднялась со своего кресла. Ему не нужно было ничего говорить — отражая её действия, он медленно поднялся со стула, сделал в её сторону несколько шагов и неспешно опустился на колени. Голова опущена вниз, а на лице — ничего. — Je t'ai dit qu'il ne valait rien. Et vous pensez avoir le droit de vous laisser distraire par une ordure comme lui? Tu te considères comme son égal? Больно. Больно. Боль- — Il faut être meilleur que lui. Мама, пожалуйста. Он падает на пол и бьётся затылком аккурат об острый угол стола. Голова трещит, перед закрытыми глазами целый мириад фигур. Тело сводит. Мама. Мама… — …я просто не могу. Регулус еле слышно вздыхает и не может не чувствовать острой вины за слёзы, что вновь польются, подними он веки. Джеймс тоже это чувствует, а потому выпускает его лицо из ладоней и тут же притягивает ближе. Одна из его рук проскальзывает под футболку и греет своим теплом холодную бледную кожу. Регулус понимает, что Джеймс говорит правду. Что у него есть вполне весомое оправдание всем тем жестоким вещам, что он творил, но понять это просто. А вот осознать и простить себя — вещь для него непосильная. — Прости. Шепчет еле слышно, и тут же громко всхлипывает. Слышит, как рвано вдыхает Джеймс, чувствует, как начинают подрагивать руки, что крепко обвились вокруг его тела. Знает, что ему тоже больно, знает, что Джеймс любит его с откровенно сектантской преданностью, и подобное зрелище для него особенно болезненно. Знает, и поэтому винит себя лишь сильнее. Знает, поэтому плачет лишь громче. В ту ночь Джеймс больше не сомкнёт глаз, а на утро они не будут этого обсуждать. Ту ночь Регулус отведёт в разряд тех же воспоминаний, что тогда его мучали. Будет стараться не думать, жить, не сожалея ни о чём, но в момент, когда его рукотворная броня вновь даст трещину, он снова окажется там. Потерянный, плачущий, напуганный, но в крепкой клетке из любимых рук. Однако в этот раз будет знать, что солнце обязательно взойдёт.