Несколько минут

      В учительской, сенсей не оставалось ничего, кроме как свалиться в кресло. Пустой взгляд ее уперся в часы, опережавшие время на пару минут. В этом месяце к ней перевели несколько новеньких — двух парней и одну девушку, — они хорошо вписались в класс. Это, наверное, хорошо? Ей уже не раз грозили увольнением. Она забывала открыть окно проветриться, и забывала обратно включить пожарную сигнализацию. Она знала, что незаменимых нет, но, в конце концов, жизнь-то продолжается. Скоро фестиваль культуры, за ним новый год, каникулы, отпуск…       Она глубоко вздохнула. Да, продолжается. — Добрый день, — проговорила она, зайдя в класс, — Садитесь.       Ученики послушно опустились на места. Их лица больше не казались ей знакомыми, и свою прежнюю привязанность к ним она как-то растеряла. Что теперь с ними делать? Она даже не помнила, что они должны проходить по программе. Она знала, что иногда в жизни наступают моменты, когда любая книга, какой бы хорошей она не была, проскользывает мимо ума.       Сегодня они писали сочинения на свободную тему по творчеству Осаму Дадзая. Автор «Исповеди Неполноценного Человека». Паршивая книжка, к слову. В последнее время она часто ее перечитывала.       Пока обходила класс, нарочно подошла к его парте. Его имя уже вычеркнули из журналов, но школа его еще не забыла. На парте разноцветными маркерами были написаны разные ругательства. Вроде старшая школа, а все еще дураки. Она любила свою работу, но в последнее время все больше в ней разочаровывалась. Много ли толку преподавать литературу людям, для которых слова ничего не значат?       Она тяжело вздохнула. — Это не наши, — сухо проговорила девушка, сидевшая рядом с его местом, — Наверное, первогодки.       Девчушка одевалась не по возрасту, и говорила, нарочно выдавливая голос. — Почему первогодки спокойно приходят в ваш кабинет и портят парты?       Девушка замолкла.       Сенсей положила руку на парту, и провела по поверхности. Вот, какая она, оказывается. Она попробовала представить, как он видел класс с этого места. Навряд ли он мог рассмотреть то, что она писала на доске. Вот умора. С этого ракурса, она наверняка казалась ему миленькой.       Она заглянула под парту: там лежала стопка бумаг. Наверное, проекты его старые, или сочинения. Достав ее, она с привычным равнодушным выражением лица принялась читать. Через несколько секунд, застыла. Удивилась незнакомому почерку. — Не забудьте про его парту на уборке, — послышалось молчание. Она напряглась, — Меня плохо слышно?       Все недовольно согласились. Оттирать маркеры — то еще дело.       Мел равнодушно полз по доске. Ученики уже смирились с тем, что ее прежняя искра куда-то исчезла. Она каждый день приходила на несколько минут позже, без конца сидела в учительской, много курила.       Уроки закончились. Она вышла из здания школы, и поплелась домой. В последнее время, она все чаще ходила пешком. Наверное так ощущает себя позднородившая мать, осознавшая, что в последний раз, когда она увидит свое чадо, ему только исполнится тридцать.       Город померк. Даже вид сошедшихся руками подростков уже не особо вызывал зависти. Раньше она могла заехать в парк, усесться на лавочку рядом с катком. Восполнить себя таким ощущением жизни. Раньше она могла так сделать.       Посылая его в этот клуб, она ведь думала совсем о другом. Юкино, Юи, они же стали его подругами, ведь так? Юи, комок энергии, Юкино, наверное, единственная, кто была способна его понять. Они же ходили, покупали друг другу подарки на день рождения, ходили вместе на праздники и фестивали, они вместе же всем помогали, и он был с ними! Они же стали друзьями...       В свой дом она приходила как в чужой. Все валилось из рук, вещи терялись. Она ложилась на диван, включала телевизор, без особого интереса прилипала к телефону. Ей не было грустно, вовсе нет. Она просто ждала момента, когда глаза начнут слипаться, и она уснет с блаженной улыбкой на лице.       Сны ее были сумбурные. Она была старшеклассницей, влюбившейся в своего учителя, и для того, что бы его завлечь, наносила тонны экспериментальной косметики, которая в итоге превращала ее лицо в зеркальный многоугольник. Невидимая сила носила ее по кладбищу, разбивая ее телом могилы, а затем отбрасывала куда-то в болота, где она никак не могла перевернуться обратно с головы на ноги, и задыхалась. Она уезжала из города с подругой, но разбивала машину, а потом пешком шла обратно, но терялась, а подруга пропадала, и она не могла ее найти, и боялась вернуться в город без нее. Иногда ей снился он. Такие сны она всегда записывала.       Есть что-то необходимо прискорбное в самом факте жизни. В том, что ты скован временем, собственным телом, необходимостью говорить, слышать, держать глаза открытыми. Когда приходишь домой, и видишь, что до следующего утра остается всего двенадцать часов, становится как-то горько.       Сенсей вышла из возраста, когда подобные вещи могли трогать. Она привыкла. Мылась, ела, чистила зубы, одевалась. Она всегда была готова к новому дню, и всегда встречала его, особо не противясь.       Стопку бумаг, найденную под его партой, она положила на книжную полку. Утром следующего дня решила ее перечитать.       Знаешь, что самое жалкое на свете? Ну, знаешь же, знаешь? Это порез на руке. На запястье или на внутренней стороне локтя, главное что бы проходил по вене. Когда я вижу людей, подобных тебе, изуродовавших себя этими отметинами, мои ноздри разбухают а на лбу начинают пульсировать вены.       Конченые, неблагодарные сволочи. Казалось бы, жизнь ничем тебя не обделила — ни внешностью, ни умом, ни харизмой, все у тебя на руках, все карты, так какого черта ты еще чего-то просишь?       Знаешь, я вот точно знаю что значит быть изгоем. Не одиночкой, не интровертом, а именно ИЗГОЕМ. Изгоем из-за своих странных манер, жировых складок, бородавочного лица. Я говорю с тобой честно, потому что знаю, что всем плевать, кто я есть в этом паршивом мире.       Ты АДСКИ красив. Ты ДЬЯВОЛ воплоти. У тебя глаза дохлой рыбы, дубовое лицо, недюжий интеллект, и та капля цинизма, которая из любого идиота сделает любимца светских мечтательниц.       Помнишь тот вечер? Мне не описывать словами, какое удовольствие я получал, когда видел, как те типы отметелили тебя под покровом ночи и дождя. Тьма стекала по крышам на улице подобно поту с грязной кожи, и эти типы, с толстыми, лоснящимися, как у негров, лицами, я чувствовал будто они мстят тебе, ублюдку, от моего имени. А знаешь, от чего я в самом большом восторге? Я знаю, что придя домой в синяках, ты равнодушно сделал пару надрезов по руке, как бы зарубками по дереву отметил течение своего мнимого падения. Не так ли, дорогой друг?             А потом был не вечер, а было ясное вешнее солнце, и лучи плескались в стеклах подобно ручьям. Большегрудые красотки толпились у пекарней, овеваемые ароматами цветов. Мы ждали, когда очиститься раздевалка, помнишь? Я переоделся и вышел. А тебя застал тот рыжий увалень. Ох, сколько шороху то было, как расплакались все, как разнылись из-за преплачевнейшего состояния твоего тупого тела!       А потом они пищали — «хАчИмАн, СтОй, Не УхОдИ!»… Ты даже тогда забрал у меня последние капли внимания, а?! Это твоя страсть, рушить мне жизнь?!       Ты говорил им, мол, это не их дело. Скрылся за дверь в коридор, загадочно махнув плащом, и баста. Их то ты обманул, но не меня. «хАчИмАн, Но ВеДь Ты — чАсТь КлУбА, мЫ кОлЛеГи В кОнЦе КоНцОв, еСлИ тЕбЕ нУжНа ПоМо…»… ЗНАЕШЬ, СКОЛЬКО БЫ Я ОТДАЛ ЗА ХОТЯ БЫ ОДНУ ТАКУЮ ФРАЗУ ДЛЯ СЕБЯ, ХОТЬ ОДНУ, ДЛЯ СЕБЯ, А?!       Юигахама-сан дрожала. Бедная Юигахама-сан. Какой же ты гад, все-таки, а? Юкино-сан бормотала над ней, говорила ей, что они справяться, что помогут тебе, мразь!       Она гладила ее по голове, не беспокоясь обо мне, стоящем совсем рядом со стопкой листов… Всегда так было. Юигахама рыдала, Юкино старалась ее успокоить. «пОчЕмУ оН тАк ЖеСтОк По ОтНоШеНиЮ к СеБе?..» — спрашивали они…       А я знаю, ЗНАЮ!!!       ЗНАЮ КАЖДЫЙ СПАЗМ ТВОЕГО ЭГОИЗМА, КАЖДОЕ ДВИЖЕНИЕ ТВОЕЙ САМОВЛЮБЛЕННОЙ ДУШИ! РЕЖЬ СЕБЯ, ПАДАЛЬ, РЕЖЬ! Я ЗНАЮ, КАК ТЕБЕ НРАВИТСЯ СЕБЯ КОРИТЬ, КАК ТЫ СМАКУЕШЬ СВОЮ МНИМУЮ ТРАГЕДИЮ, КАК ЖАЛЕЕШЬ, ВЫСТРАИВАЯ ИЗ СЕБЯ ВЕЛИКОГО МЕССИЮ И РАСПЯТОГО ЕВРЕЯ, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ! ТЕБЕ МЕНЯ НЕ ОБДУРИТЬ, СЛЫШИШЬ, НЕ ОБДУРИТЬ!!! ТЫ МОЖЕШЬ ОБМАНЫВАТЬ КОГО УГОДНО, СТРОИТЬ ИЗ СЕБЯ ЧТО УГОДНО, НО МЕНЯ ТЕБЕ НЕ ОБМАНУТЬ!!! ЖАЛКОЕ ТУПОЕ НАРЦИССИЧНОЕ НИЧТОЖЕСТВО!!!       Дочитав, она снова открыла письмо на первой странице. Тяжело вздохнула. Она вышла из того возраста, когда подобные вещи могли трогать. Придется. Увы, придется.       Отчитав уроки, она решила не оставлять дела на потом, и направилась в противоположное крыло здания. Ей не приходилось там часто появляться. Парты стояли прямо в коридорах.       Клуб любителей японский словесности. На входной двери висел график посещений за сентябрь. В клубе состояло три ученика, но в графике отмечался только один: двое других все время куда-то девались на время собраний.       Она зашла в пустой класс. Белый свет путался в пыльных окнах. Совсем как в больнице.       За одной из парт спал ученик. Казалось, что лицо его было вылеплено ребенком. Широкое, плотное, покрытое чиреями, будто хлебными крошками. Всего его будто лепил ребенок, хотевший вылепить говорящую бочку. Когда он спал, за припухшими щеками едва было видно глаза. Гормональная грудь едва ли держалась в рубашке. Одна нога едва ли равнялась второй. — Просыпайся, — громко сказала она.       Его лицо будто прилипло к парте, он с трудом смог его оторвать. Разлепив веки, он отпрянул. — Хирацука-сенсей?       Его голос как в масле тонул в его глотке, высокий, почти женский. Она положила перед ним скрепленную скрепкой пачку листов. Он непонимающе посмотрел на нее. — Читай.       Он испуганно открыл первую страницу. Начал читать. Глаз его дернулся. — Сенсей, я… — он перебирал листы, и понимал, что в точности помнит каждое слово, — Мне правда жаль, я… — Ты оставил это под его партой. — Да… — пробормотал он, — Да! Я хотел, что бы он это прочитал, что бы понял, что я имею ввиду, и перестал вести себя так как он ведет… — Вел.       Дыхание ему сперло. Он замолк на полуслове.       Да, вел. Ей было сложно об этом вспоминать. Каждый раз внутри нее будто что-то сжималось. Она будто глядела на себя со стороны: не ощущала себя, видела себя, как персонажа, со стороны. Она не смогла бы вынести это ощущение на себе. Эта неотвратимость. Конец. Неотвратимая боль, тупая, бесконечная боль. — Сенсей, еще раз, извините, право, я…       Она равнодушно посмотрела на него. В его голове из стороны в сторону носилась одна и та же мысль. Он не виноват. Нет же. Его слова никогда бы не тронули его. Губы его задрожали.       Она вздохнула. — Я в учительской.       Развернувшись, вышла из класса. Мысли ученика медленно начинали шевелиться. Он смотрел вокруг вначале ошарашенными глазами, потом пустыми глазами, не в силах увидеть себя. Осознания приходили к нему постепенно. Ему казалось, что он снимает один за одним слои с луковицы. Постепенно лицо его спряталось в руках. Постепенно в классе послышались всхлипы.       Выйдя из школы, она решила немного пройтись. Дорога ее легла мимо кладбища. Небо было затянуто тучами, и птицы на проводах, казалось, просто висели в воздухе. Из-за черного узорчатого забора показалась девушка. Она выходила с кладбища с немного веселым выражением, будто работала там на ресепшене. Завидев бывшего учителя, она помахала ей рукой. — Ничего так погодка, сенсей? — И тебе доброго.       Девушка подошла ближе, как обычно, озаренная прозрачной улыбкой. Она совсем не изменилась. Богатая семья сберегла ее руки и лицо: они были все такими же чистыми, как в старшей школе. — Чего по кладбищам бродим? — Да… — девушка оглянулась. — могильник прибрать надо было. — На такое вам слуг нет?       Девушка резко посмотрела в ее сторону. Хирацука удивилась. Давно ее Харуно стала такой серьезной?       Девушка вздохнула. Да. Они давно не виделись. Харуно была занятой девушкой. Она все время куда-то ходила, где-то была занята, встречалась с кем-то, ходила на ужины… С ней никак не получалось встретиться, никак.       — Могильник, говоришь? — Да. Юкино в последнее время совсем расклеилась… биг-маме времени нет, а я, походу единственная, кого все это парит.       Хирацука вздохнула. Харуно когда-то сказала ей, что она в своем доме как тайный агент. Наверное, так оно и есть. Говорят торопливо, или надменно-важно, всегда заняты. Таким семьям не обязательно жить под одной крышей. — У Юкино оценки сползли… — проболталась сенсей. — Знаю. Мать ей рано или поздно задаст, и она придет в себя, — девушка вздохнула, — По своему конечно, но придет. — Не думала взять ее под опеку?       Этот вопрос часто вставал в ее голове. Она пыталась. Правда, пыталась. Нанимала детективов, адвокатов, не связанных с делом их семьи, выискивала способы и поводы. Она нашла один. Он стоил бы ей слишком многого.       Маменька — умная женщина. — Думала.       Они замолчали на какое-то время. Хирацуке знала, что это неправильно, но не в ее положении злиться на то, что в мире есть плохие люди. — Юки-тян… — Харуно вздохнула. — Ей совсем не повезло. У отца еще как-то получалось сохранять равновесие, а сейчас... — Без мужчин женщины дуреют.       Харуно фыркнула. — Не будь такой старомодной. Не в мужчинах ведь дело… — И что же, он совсем вас не посещает? — Не может уже, — Харуно криво усмехнулась. Хирацука непонимающе приподняла бровь. Харуно кивнула в сторону кладбища. — Его нет? — Месяц уж как. Инфаркт. Типа. — Соболезную.       Птицы слетели с проводов, громко каркая и размахивая крыльями. А нужно ли вообще тогда в жизни стремится к чему-то большому? Они ведь учились вместе. Хирото был такой лапочка. Он мог столько всего сделать... И ради чего в итоге это все?       Остаток пути им нечего было друг друг сказать. Хирацука давно заметила, что перестала понимать то, что стоит за словами. Она смотрела на людей, как на раковины улиток, с боков которых пропали спирали.       Они расстались на переходе: у девушки была какая-то важная встреча. Сенсей уже порядком устала. Ей хотелось лечь на дорогу, и заснуть мирным сном. Так, наверное, ощущает себя человек, оставшийся в этом мире без дела. Придя домой, она легла на диван, и уснула.