47
7 апреля 2026 г., 11:25
Есебнике отправилась с матерью в санджак Стальгейма, она не знала подробностей. Родители повздорили, Сырма хотела что-то доказать Алтыну (видимо, после очередной победы Айясун, они часто ругались из-за этого), а когда супругу высылали, дочери должны были следовать за ней. Конечно, это не касалось Менгутемира. Мальчики всегда оставались во дворце, ну, если у них не было своего санджака, и вообще, у них были разные матери и вообще, она — не наследница.
Да, о последнем факте напоминали с самого рождения. Иногда мягко, шутливо, порою даже с гордостью, но чаще всего — строго, с упреком. Так один раз, когда девочке было лет шесть, она узнала, что никогда не получит своего дворца, как брат, а жить будет в доме, на который заработал ее муж. «Не волнуйся, — говорила тогда мать, — маленькая Куш, любимица хана, он найдет тебе богатого и властного мужчину, у него будет большой дворец, и ты ни в чем не будешь нуждаться».
Вместе с Алтыном Есенбике любил весь гарем: калфы, евнухи, наложницы. Ее всегда угощали, дарили любые игрушки, какие только пожелает, платья, новые музыкальные инструменты… Но с того дня все стало иначе.
Заплаканная девочка пришла к отцу, прикрывая руками окровавленное лицо. Ей было плевать на угрозы, она не собиралась молчать о подобном! Не какая-то там наложница, а дочь самого хана, разве можно ее избивать и калечить?
— Менгу, папа, посмотри, что он сделал, мой брат, как он мог? — Слова вырывались несвязным потоком. Она ждала снисходительности, любви, поддержки, как это было всегда, только в тот день уже не было как раньше.
— Что-же, сегодня он получил достаточно. — Сделал вывод Алтын, даже не оторвавшись от заточки клинка. — Обратись к лекарше, пусть обработает раны, и впредь не провоцируй брата. Наверняка же сказала что-то язвительное, или посмеялась над ним.
— Ничего подобного. — Возмутилась девочка. — Я просто сидела в беседке и играла мелодию, он мимо проходил, я поздоровалась… А тогда брат накинулся на меня и…
Она не могла говорить. Не столько из-за боли, как из-за памяти. Менгутемир повалил ее на земь, как кроля, прижал, наслаждаясь силой каждого мускула, достал нож и начал резать, выкрикивая что-то бессвязное. Тогда она молила весь пантеон чудищ, лишь бы глаз не выколол, лишь бы рот не разрезал в одну большую дыру, лишь бы не отрезал нос, как некоторым преступникам отрезали баскаки… Она начисто забыла, что их боги не терпят слабости, даже от женщин.
— Он был не в настроении. — Прервал потуги хан. — Разве ты не видела, что у него плохой день? Вот и нечего было лезть под руку.
Дочь смотрела на него, убрав руки с лица, протянув окровавленные ладони к отцу — доказательство. Смотрела с мольбой и злобой, требуя отмщения, да хоть сколько выговоров Менгу получил сегодня, это не значит, что он должен оставаться безнаказанным!
— Женщина, — впервые Алтын назвал ее так, — тебе через год-два замуж. Ты бы научилась понимать, когда к мужчине лучше не подходить. Я весьма снисходителен к единственной дочери, но супруг может попасться строгий.
После чего был хорошо знакомый с детства жест рукой. По велению мессии появились тени, которые забрали девочку и увели в спальню — даже не к целительнице. Ей самой пришлось идти по гарему, ловя сплетни в свой адрес, и стучаться в покои лекарки. Она осматривала наложниц, ей никогда не доводилось шить, и та девушка, хоть делала все, что могла, превратила ее лицо в дорогу Лейсе — развилку тропинок из шрамов, где потеряться проще простого.
Что случилось не так в тот день? Ну, во-первых, она пошла против самого наследника, которого наказывали, но в меру, он же мальчик. Во-вторых, дочь хана больше не была Куш — бесполой милой куколкой, невинным ребенком. Она — подросток, а значит, маленькая женщина, а женщина должна знать свое место.
И вот это последнее пугало больше всего. Будучи ребенком Есенбике искренне верила, что никогда не станет как они — наложницы, рабыни, милые служанки. Но вот девочка выросла. Все еще высока по статусу, могла носить бокку, как член династии, а положения это не особо меняло. Женщина — слово-ругательство, слово-приговор. Больше не игрушка, но товар на брачном рынке. Как маленькие питомцы Сырмы — она всегда брала в качестве подарков оленят, зайчат, а когда те выростали, убивала. «Они больше не радуют мой глаз, их жизнь не имеет ценности» — оправдывалась мать.
На изуродованное лицо не смотрели с жалостью, только со строгостью и осуждением. Все знали, что хан не мог быть плохим отцом, не мог позволить кому-то ни за что ударить дочь. Если с ней это случилось, значит повелитель мира посчитал наказание достойным, а раз так пусть сидит молча, усваивая урок, а лучше вообще прикроется. Так она и стала носить вуаль, такую же как наложницы, которые развелкают хозяина оголенным телом и прикрытым лицом. Сама девочка не чувствовала ни красоты, ни сокрытия тайны — только бесконечный стыд и поучающие взгляды старших женщин.
Поэтому ссылку матери восприняла положительно. Тут было две личных пеики, остальные — военные, там, в укреплениях, не в замке, не в ее покоях. Одиночество… лучшее, на что могут расчитывать уродцы вроде нее, позорным девкам нельзя лишний раз появляться в обществе приличных женщин, и тем более — мужчин.
«Но мне всего четырнадцать, сколько лет жизни еще впереди. Смогу ли я полвека, а то и больше, выносить все эти сплетни и шутки в свой адрес? Ох, мне не справиться, это просто невыносимо!» — думала дочь хана не зная, может ли быть еще хуже.
Утром после завтрака к ней зашла мать.
— Будь добра, не гуляй сегодня на улице, даже во внутреннем дворе — нельзя.
Никаких причин, никакой заинтересованности в том, а хотела ли она гулять (Есенбике не хотела, вообще, она ненавидела улицу с того дня, как там на нее напал обезумевший брат). Пришла, отдала приказ, ушла. Куда девалась былая радость? Туда же, куда и детство — исчерпала себя.
Итак, девочка осталась в покоях. Поначалу она занималась вышиванием, но тогда за окном начались какие-то странные звуки. Не привычная возня теней, не бытовые дела жителей крепости, нет. Что-то взрывалось, кричало, ревело. Оно вызывало мороз по коже, но определенно ее не касалось, так что дочь хана отложила вишивку, переключив внимание на уд. Музыка, любимые мелодии. Да. Музыка хорошо заглушала этот шум.
За обедом хозяйка спросила служанку (уж та не могла ей дерзить), отчего столько возни снаружи, на что получила ответ:
— Киньова в осаде, госпожа некромантов хочет взять крепость.
— Нам бы стоило уйти в подвал, мало ли, сюда попадет снаряд или вспышка магии. — Неуверенно сказала девочка, не хотелось ей сидеть в темном подземелье измеряя вечность в секундах (эту фразочку говорила мать, когда кто-то заставлял долго ждать).
— Мы находимся в самом сложном укреплении всего каганата (Имерии, она хотела сказать, это Империя строила крепость, каганат взял лишь то, что уже было), уже вечером тени станут сильнее и перебьют этих безумцев. Но если вы считаете, что в подвале будет безопаснее…
— Нет! — Прервала дочь хана. — Я просто спросила. Переживем осаду здесь, это не продлится долго.
В последнее время она часто путала «переждем» и «переживем», эти два слова уж больно были похожи друг на друга! Жить, это по сути ждать — взросления, когда радость закончится, замужества, когда честь приймешь, рождения детей — чтобы статус поднялся чуть выше пола, внуков и… еще чего-то.
После обеда девочка пробовала заняться чтением поезии, может, письмом немного, только вот шум снаружи становился все громче. Теперь уж сражение точилось под второй стеной. С раздражением захлопнув книжку (глупые некроманты, пошли прочь, все равно не победите, только мешаете!), юная госпожа вернулась к уду. Мелодии звучали неплохо, можно было повторить их еще пару раз.
Но вот к вечеру, как бы громко она не играла (а громкость сильно портит качество звука), игнорировать войну стало просто невозможно. Теперь резня простералась уже под окном, и даже когда мать наслала туман, можно было увидеть силуэты сражающихся с высокого окна.
«Не смотри туда, — говорила себе Есенбике, — ты ничего не можешь с этим сделать, ты ничего не решаешь, просто отвернись». И все равно поглядывала, время от времени.
Жестокость, с которой сражались — вне зависимости от стороны конфликта — зашкаливала. Отрывали головы, вытаскивали кишки, швыряли трупы, прикрывались ими же, некоторые воины даже вгрызались в плоть. А ведь Алтын рассказывал когда-то, что зомби… Нет, даже не думать об этом! Они там, внизу, а не здесь, за спиной, никто не съест ее, взрослые женщины не верят в сказки о каннибалах.
— Ведь так? — Спросила девочка, обернувшись. В комнате не было ничего и никого, кроме тьмы. Можно было позвать теней в любой момент, но сейчас и они были заняты. И все равно ощущение присутствия не покидало.
Что это было в ее комнате? Предчувствие, какой-то дух-неведимка из легиона нежити? Непонятно. Но оно не дало ей спокойно продолжить игру, оно заставляло смотреть, рисуя картины того, как война перестанет ходить под окнами, и постучит к ней в дом.
Постепенно шум утих, а вместе с тем успокоилось и девечье сердце. В коридоре шаги — спокойные, не похоже на опасность. Точно! Ведь вечер — время ужина, надо же, как быстро летит время…
Каждая дверь открывается, все еще спокойно но почему? Слуги знают, что половина помещений пустует, так к чему такая придирчивость? Может, ищут врагов. Что-же, опять-таки, это не ее дело.
Как вдруг уже в комнату девочки заходит тот, кто шастал по коридорам. Это существо, судя по доспехам, принадлежит к армии мертвецов. Женщина, вооруженная древковым оружием. Если она ходит по замку значит, битва закончилась, только вот не на пользу обороняющихся.
— Пожалуйста, не ешьте меня, я всего лишь ребенок! — Стоит только воительнице сделать шаг, кричит Есенбике. — Хан Алтын мой отец, он заплатит выкуп, много золота, сколько пожелаете, пожалуйста не…
Она продолжает повторять эти слова как молитву, как надежду на сочувствие от живого трупа. Женщина не отвечает, хватает ее за руку и тащит вниз. Девочка замолкает, какое-то время идет за ней, не понимая, что будет дальше, а тогда вспоминает байки от тех, кто когда-то бывал в Мертвом лесу. Каша из останков, вот чем питаються зомби, они порубят ее на кусочки и сварят в промасленном чане!
У юной ханым начинается истерика, она кричит, вырывается, даже кусает стальную броню — как же глупо с ее стороны. Военачальница отвешивает пощечину, после чего прикладывает палец к губам. В тот миг можно понять без слов: молчание единственный способ выжить. Так должно быть в гареме, с наложницами, но не с дочерьми династии. Не с ней.
Девочку отправляют ночевать в большой зал, куда согнали всех пленников. Она узнает некоторых слуг, видит побитых воинов с вывернутыми конечностями, только матери здесь нет. «Улетела, несет весточку отцу» — думает девочка, устраиваясь на мешках. Хоть эти еще помнят, кто она такая, и уступают место.
Утром военопленных выводят во двор и строят в шеренгу. Свет… Нет, это не кровавое солнце, а золотое — никогда еще дочь хана такого не видела. В нем не рождаются тени, они прячутся от испипеляющего света, когда оно восходит, бежать уже поздно.
Сзади стоят ряды зомби, готовых вонзить оружие, держат прицел арбалетчики-люди. Напротив — военачальники, среди которых нет живых. Уже знакомая искательница маленьких девочек стала за спину какой-то темноволосой вампирши, рядом скелет, обтянутый кожей, и еще один вампир с длинными волосами цвета сосны. Та, за которой ходит зомби, дает сигнал скелету, и он подходит к ним первым.
— Не знаю, госпожа, я бы предпочел не брать никого. — Бормочет некромант, осматривая их.
— Дело твое, Шарп, но подкреплений в ближайший год ты от меня не получишь, люди уйдут жить сюда, вот и подумай, кто обеспечит экономику Гренцена.
Тяжело вздохнув, тот указывает на десяток воинов, самых слабых, что долго не проживут.
— Зделаю из них упырей, они и так уже лишились разума.
Слуги толкают избанных к магу, по его приказу вонзают им ножи в спины. И без того покалеченные солдаты падают замертво, после чего Шарп читает заклинание и те встают, опираясь на искареженные конечности. Их глаза побелели, рты пооткрывались, разум больше никогда не вернется к упырям.
— Чейнс, твоя очередь.
— Вы проявляете неуважение к вольным воителям Альдегара, отдавая первенство личам! — Фыркает он, запрявляя волосы за ухо.
— В бою ты не учавствовал, поэтому так. — Не терпит критики девушка. — Давай же, остальных все равно перебьем. Святослав ясно дал понять: ему не нужны пленники из тех, кто атаковал его подданных со спины.
Значит, вот оно как. Пленница. У нее есть только два пути: смерть или рабство. Первый вариант кажется не таким уж и плохим, потому что жизни с таким лицом все равно нет, к тому же, на том свете к крови темного мессии относятся хорошо. Может, ей позволят избрать новую судьбу, родиться мальчиком, для начала.
— Дамы и господа, кому-то нужны слуги? Предупреждаю, оставите их в Малом Альдегаре, зато будет вам свита на охоте.
К колонне, возникнув из неоткуда, подбегает несколько вампиров. Они осматривают их со всех сторон, вытаскивают вперед то одного, то другого, сперва покрутят, потом откинут, вернутся, снова заглянут в глаза, тогда отойдут, и раз на третий уж вопьються клыками. Раз! И по шее стекает кровь, а когда жертва почти теряет сознание, ее заставляют прислониться к порезу на руке вампира. Эти падают замертво, но скоро должны встать. Девочка помнит, как одна служанка говорила: брата моего до смерти искусали, только перед тем дали крови своей выпить. Так он на вечер встал и побежал к своему хозяину, надо было голову отрезать, теперь уж не найдешь его в Мертвом лесу.
Чейнс делал тоже самое, но уже после своих слуг. Он не кидался туда-сюда, как игривый юнец, а шел вдоль ряда, лишь краем глаза наблюдая за ними. Вампир остановился около Есенбике, протянул руку и положил на край вуали, намериваясь посмотреть товар, а тогда заглянул в глаза девочки, и что-то понял.
— Маловата ты для рабыни, Владыка накажет. — Процедил сковзь зубы, отступив от нее. — Что могу сказать, у братьев и сестер хороший вкус, они все стоящее себе разобрали, а мне… Да мне только писарь, наверное, нужен, чтобы вел учет в Малом Альдегаре. Найму кого-то из вольных некромантов, панна Вигдара, увы, не способна найти мне хорошего раба.
Вигдара! Имя ее в бреду кричал брат, полосуя лицо, с ненавистью повторяла Айясун, когда никто не слышал, вспоминали наложницы, молясь богам, каких оставили на родинах. Страшно представить, какой садисткой надо было быть, чтобы Менгу в тебя влюбился.
— Счетовод тебе нужен? — Спрашивает лидерша Вечного Союза, посмотрев вассалу в глаза, — что же, есть у меня вариант.
Снимает с руки медный браслет, это ведь украшение бедняков-ремеслеников, если верить рассказам людей, зачем правительнице подобный мусор? Ответ приходит сам собой: она ломает медь каким-то заклятием и наружу вырывается…
Сырма. Буяющий смесью красного, голубого и белесого дух, больше похожий на одеяния хана, чем на саму себя. Сперва дочка хочет броситься к матери, задержать некромантов, помочь но… Правда ли это ее мать?
Призрак рвется, хочет взлететь, останавливает его рука Вигдары. Никакой магии, просто приказ, молчаливый, однако понятный.
— На колени, мразь, хозяйка тебе вставать не позволяла.
Глаза ханым пылают ненавистью, но она подчиняется. Говорят, когда рабов много, некромант не может удержать контроль, а сейчас непослушная только одна, и управлять ею через силу воли проще простого.
— Своенравная. А считать-то умеет? — Подойдя к ним, спрашивает лидер Альдегара.
— Будто не знаешь, кто это. Вела всю бюрократию Алтына, пока он воевал. Думаю, и в постели тоже знает несколько приемов, с ней тебе скучать точно не прийдется.
— Боюсь, если мы позабавимся, супруга тоже решит мне изменить. Видел нескольких слуг, на которых она положила глаз, так что от последнего воздержусь.
— Женат? — Удивляется вампирша, будто ее совсем не волнует призрак, что пытается рвануть на врага, но так и остается стоять на коленях.
— Не распространяюсь. — Ухмыляется вассал. — Но раз уж сама супруга хана, так и быть, возьму. Враг наш не дурак, и дур в гарем не набирал.
Вигдара подымает руку, где загораются звенья цепи. Она передает их Чейнсу, как дети кусок пирога за застольем. Тот хлопает по ноге и Сырма… Ползет к нему, извергая проклятия.
— Заткнись. — Приказывает вампир, но его контроля не хватает, и ханым все равно ругается. Тогда кровопийца выпускает в нее вспышку, от которой уже мертвая кричит, словно опять умерла, а тогда затихает, свернувшись в калач. — Призраки — не вампиры, еще научиться бы их укрощать… Ну что же, никогда не поздно. Чрезмерно благодарен своей сюзеренше и самому Владыке за этот дар.
— Побудь тут еще немного, пока войска Святослава не прийдут. Мне нужно возвращаться в столицу. Никто больше не желает заполучить себе раба?
Мертвая тишина. Как иронично.
— Что же, — вздымает руку воительница, — Эдита, веди сюда своих. Жрать подано, не видела еще ни одного зомби, который мог бы культурно есть.
Из числа мертвецов вылазят живые трупы, смердящие гнилью. Их кожа испещерена всеми цветами от бледно-зеленого до синюшно фиолетового, раны наизнанку, даже не прикрыты бинтами, в некоторых личинки копошатся. Тем не менее, двигаются они быстро и цель одна — добить тех, кто остался. Есенбике забывает про мать, про свободу в смерти и позор семьи. В голове загорается лишь одно слово выжить. Девушка кидается к слуге вампирши, которая вывела ее из комнаты, расталкивает всех, налетает на нее, заливаясь слезами.
— Просите выкуп у Алтына. Отец заплатит, любые деньги, не убивайте.
Эдита смотрит на нее с удивлением, замирает на миг. Тогда рука зомби обхватывает плечи — уже не так требовательно, скорее, приглашающе. Женщина ведет ную ханым в сторону. Хочет отпустить? Съесть? Непонятно.
— Скажите хоть что-нибудь. — Шморгает носом дочь хана. — В…ваше м…молчание п...пугает. — Голос начинает подводить, ноги отказываются идти.
Воительница открывает рот, демонстрируя зияющую пустоту — она немая. Рабыня ведет пленную в свой шатер, указывает на выход и качает головой.
— Хорошо. — Уже тише отвечает Есенбике. Может, какая-то отважная девочка и смогла бы сбежать из стана нежити, но она — не воин, просто ребенок.
***
Армия мертвых возвращается в Рабенланд. Немое шевствие, сопровождаемое холодом и звоном цепей. Колонна подходит к мосту в вечность — единственной каменной переправе, которой не страшны буйства речки Серпент. Все внимание военачальников переключается на проход — широкий для повозки, не для сотен солдат. Эдита, отойдя от госпожи, подходит к телеге, куда поскладывали ткани шатров. Там, под толстыми слоями мешковины, прячется ее… Кто? Раба, гостья, подопечная? Просто маленькая крыса, которую она пожалела. Судьба других детей была не столь радужной — их выслали в сторону занятых чудищами земель, без старших — всех, кому исполнилось семнадцать, перебили. Что станет с теми, дойдут ли они до своих? Что станет с этой, если просто ее отпустить? Борден под контролем короля Святослава, он лоялен к чудищам, но далеко не все крестьяне разделяют его дипломатию. С другой стороны, а какая альтернатива? Тащить эту девчонку в столицу, будто бы среди мертвых больше шансов выжить? Только воительница об этом думает, сама девочка нет. Она надеется на выкуп, на статус, на отца. И вот теперь Эдита передает юной ханым вскрытый конверт, на котором остались капли воска со вкраплениями золота. Каждый, кто вступил в эту войну знает: такой пользуется лишь хан. «Господари Мертвого леса, Я никогда не выражался по поводу вашей наглости и недальновидности, в этот раз повелитель сделает исключение. Вы зовете себя хранителями мира, стражами правосудья, но совершенно не разбираетесь, как этот мир устроен. Я не намерен вести переговоров с теми, кто ведет захватническую войну, отбирая земли, обещанные нам историей, и если вы считаете, что наличие пленника способно всколыхнуть каганат, вы ошибаетесь. Женщины нашего дома воспитаны стойкими, даже самая нежная птица готова сломать крылья во благо державы. Она умрет с честью, или опозорит отца — тени на том свете разберутся. А вы не получите от меня ни единой уступки. Можете передать тому, кто взял власть над моей женой: она не так умна, как кажется. Впрочем, самая ровня вам, кто считает, будто бы женщина стоит заплаченного за нее выкупа.» Прочитав эти слова, девчока побледнела. Она смяла лист пергамента, но так и не осмелилась выкинуть его — будто все еще надеялась, что слова поменяются. Однако теперь ее приемущество не имело никакого веса — она была пленницей, такой же, как остальные, может даже хуже. Ведь ты не можешь ударить хана, сидящего в столице, а девочку без оружия — запросто. — Значит, теперь меня тоже съедят? — Спрашивает она, спрятав бумагу в складках одежды. Эдита отрицательно качает головой. Она указывает на ту сторону — Гренцен — пальцами показывает корону на голове и бегущее ноги. — Идти к правителю тех земель? — Хмурится девочка. И это будет самым гуманным вариантом. Шарп не жестокий, люди под нежитью менее своенравны, чем под своим королем. В городе полно человеческого: еда в тавернах, работа, слуги. Конечно, всего этого жестами не скажешь, ханым не поймет, и все же, у нее есть причины доверять. — Ты дашь мне возможность уйти? — На этот вопрос военачальница кивает. Госпожа точно захочет задержаться в местах, где выросла. Осознанным дадут время на отдых. Тех, которых подняли на Киньова, поубивали, если они просили, или даровали свободу. Некоторые останутся здесь, пытаясь определить будущее. В любом случае будет остановка, и время на побег.***
Ей нужно встретиться с градоправителем — бывшим монахом, целителем, травником. У лича есть небольшой сад под стеной замка, где его дожидается ханым. Она не знает, когда прийдет спаситель, но точно скоро — только вернулся из странствий, запасы на исходе, а слуг с такими важными делами он не посылает. Есенбике не думает, что сможет проивести былое впечатление: голубое платье порвалось, вышивка выпустила нити, растеряв узор, вуаль похожа на грязную тряпку, не раз пропитанную потом. Волосы стали жесткими, почти все перя выпали — конечно, покровительница организовывала мытье в реке, только вместо обычного мыла зомби пользовались какими-то окаменевшими кусками, что жгли похуже лимонного сока, и вообще, в последний раз реку (не считая Серпента, та была очень опасна) проходили дня три назад. Впрочем, может именно такой вид и нужен — она не должна вызывать страх, как дочь хана, наоборот — жалость и сочувствие, если хочет, чтобы ее оставили здесь. Где-то впереди шелохнулись кусты и девушка, ощутив придлив энергии, кидается туда. — Господин, господин градоправитель, вы должны меня выслушать! Из черно-синих зарослей к ней выходят два зомби-стража, судя по одежде. Несколько секунд живые мертвецы смотрят молча, у одного отвисла челюсть, но нет следов гниения или ран — за ними хорошо следят. Стоит только подумать о том, чтобы отступить, как тот, что выше, делает шаг в ее сторону. — Смотри, вкусно, мясо, много. Его глаза горят бездной голода, на закрытых губах проступает слюна. Она делает два шага, а он уже стоит за ней. Второй и ногу волочет, не только челюсть. Он подползает медленно и никуда не спешит — зачем, если быстрый товарищ уже поймал пташку? — Я… я… — Ей нужно сказать что-то, ударить, рвануться — там еще много места между этими двумя. А Есенбике замирает, как последняя глупышка. Она не думала, что может быть таким ничтожеством, что будет стоять столбом, даже когда от легкого шлейфа гнили тошнота подступит к горлу. — Есть? — Спрашивает второй, рот открывается еще шире, там полно черных язв — эти повреждения хозяин не лечит. — После. — Гаркает на него первый. — Мне хочется. — Его рука ложится на позвоночник, подымается вверх, пальцы сжимаются на затылке. — Мозги. Вкусно. Мало. Я беру. Ты — остальное. — Ноги. — Вышкиривается тот. — Много мяса. Люблю. Пальцы сжимаются чуть сильнее, вторая рука стража тянется к поясу — оружие зомби имеет спецефические зазубрины, чтобы вскрывать и кромсать. — Я должна встретиться с вашим лидером, мы договорились! — Наконец выкрикивает девушка, под конец срываясь на тонкий, почти зверинный писк. Твари замирают, но их глаза все еще пялятся на нее. Неважно, сколько одежды надето, закрыты ли все шрамы, для этих нет ни приличия, ни красоты — только мясо, а мясо бывает свежим или гнилым, но всегда — пригодным в пищу. — Имя? — Спрашивает тот, что теперь тоже подошел впритул. — Имя господина. Договаривалась? Знаешь. — Вторит еще один. А она не знает. Тени побери, Эдита не разговаривает, она его не произносила! Тело замирает, пока грубые руки шарятся по ткани, чья-то замирает ниже ребер на спине — там уже нет костей, зато есть органы, сочные. Перед глазами всплывает плен, где собрались все, кто теперь вершил ее судьбу. Среди них был один, градоправитель чего-то там но… Он не хотел брать рабов, он жалел и его звали… — Шарп, я жду здесь Шарпа, вашего хозяина! — Наконец-то тело отмерло, и теперь содрогается в конвульсиях, пытаясь сбросить омерзительные, тяжелые, грубые руки. — Он должен… — Ну, и что же девочке вроде тебя задолжал мой вассал? Госпожа Мертвого Леса обходит их, став перед ханым. Теперь уже без брони — в черной рубашке с вышитыми маками. В гареме ходит много легенд и сказок — некогда реальные истории, традиции, что-то важное, но внутри дворца просто эхо, ведь прошлого у рабынь нет. Ты можешь слушать их, как слушаешь теней, но не слишком часто, чтобы не сойти с ума. И один из таких шепотков как-то говорил: я біле і червоне тільки раз вдягаю, у льоні мене женять, у маках поховають. Есть ли смысл пугать того, кто уже готов к смерти? — Я расчитываю на его милосердие, на приют, на жизнь. Уверяю, хатун, у меня не было дурных намерений. Болотные огни глаз загораются ярче, с триумфом. Что, что опять дочь хана сделала не так, она была настолько вежлива, насколько возможно! — Ты из рода чудищ, верно? Кажется, я тебя уже где-то видела, или нет? Отвечай! Но Есенбике не может просто заговорить, даже когда жизнь висит на волоске. Ком в горле вернулся, в самый неподходящий момент, и голова совсем не работает. Она не знает правил игры, каждый жест, каждое слово может означать проигрыш. — Молчит, виновна! — Выкрикивает тот, что все еще держит череп. — Есть! — Торжествует товарищ, спуская руку к своему любимому мясу. — Вы здесь совсем одурели без дисциплины! — Клинок госпожи сверкает в луче солнца, полоснув одному по пузу. Броня расходится не от удара — от магии, той странной, что только вольные некроманты ею владеют, кожа тоже, вываливая кишки наружу. Зомби не издает крика, не пытается собрать внутренности, как живой. Он рычит — недовольно, и все же с признанием, отползает. Второй тоже отступает, тяжесть рук наконец-то спала. — Взяли себе за привычку лапать все, до чего дотянитесь, бескультурщина! — Не унимается вампирша. — Шарпу выговор, а вас ждет каторга на обсидиановой шахте Фриденбайта. Та же рука, привычным движением вернув нож на пояс, касается края волос чужачки, цепляя перо. То отрывается — совсем с прической беда — и остается на ладони, выблескивая знакомыми цветами. — Оперение Сырмы, ты — ее дочь? — Скорее констатация, чем вопрос. — Золотое яблоко из ханского сада. И что за причудливая манера у вас — прикрываться? Пальцы цепляют вуаль, молящий взгляд девушки вздымается к мертвой. Она хватается обеими руками за запястье, забыв про осторожность, и зря — правица хватает обе в пучок, опустив вниз резко и безжалостно, до хруста в плечах. Но ткань Вигдару больше не интересует. — Шарп не примет, — выносит вердикт лидерша, — ты теперь в моих руках.***
В этой комнате есть все необходимое: кровать с балдахином, который можно закрыть, шкаф с несколькими чистыми рубашками, зеркало во весь рост с нехарактерной для нежити цветочной резьбой, окно, выходящее видом на Лазурный океан, ковер, покрывший дорожку от ложа к двери и выход… Запертый на ключ с той стороны. Еду приносят три раза в день, отводят в баню по просьбе, вчера некое существо (толи зомби, толи сильно изуродованный вампир) принесло стопку книг, полотно и нити — то, чем обычно занимались в гареме. Ее жизнь здесь похожа на бытие молодой рабыни, еще не доросшей до наложницы, возможно, даже немного лучше. Если забыть о смерти, что дышит в затылок. Вигдара Андегур ждет ответа от хана по поводу выкупа, а пленница держит его в складках платья. Эдита не отправила письмо, нарушив приказ но… Насколько прочное терпение у госпожи мертвецов, и что будет, когда правда раскроется? Есенбике видела несколько исходов. Еще в дороге какой-то вампир остановил армию, требуя компенсации за потерянных людей — ему отрубили голову, одним махом, сломав и шею, и мышцы, а черепушка отлетела прямиком в болото. Уже здесь жгли зомби, что попортил старый гобелен во время стирки — казнили на площади, но запах паленой плоти клубился над всем Рабенландом. Эту гадость не забудешь. Вчера посол короля не стерпел — повесился, этажом ниже, из окна комнаты для гостей. Теперь его душа принадлежала хозяйке, мольбы имперцев не работали: кто умирал здесь, тот получал постоянное место жительства. И ей такой судьбы точно не хотелось. Лучше было остаться в столице, попросить отца организовать помолвку. По крайней мере, мужья дочерей хана не держат гаремов, если она уж и рабыня в доме мужа — по здешним меркам — то хотя бы в красивом платье и с едой на столе. Некроманты часто продавали и дарили рабов, захочет ли новый хозяин дать чистое, или оденет в мешковину — закону было плевать. Сырма сказала бы, что думать на один шаг вперед — наивно, Айясун презренно замечала, что женщины всегда сначала делают, потом разгребают, именно поэтому она хотагтай-ханым, а не вторая жена, как вся ее стать. Но иногда даже одно действие, в котором ты уверенна, лучше неопределенности. К счастью, она училась не только вышиванию и музыке. Когда у Алтына бывало хорошее настроение, он подзывал к себе дочь, будто она была его наследником, и показывал магию теней — ту, которую только чудища и очень везучие люди могут использовать. Конечно, никаких боевых приемов, хотя кровь позволяла ей намного больше, чем рядовому баскаку. Тем не менее телепортация — весьма полезный навык для эффектного появления, а носительница крови мессии должна производить впечатление. Есенбике осматривает комнату еще раз: остались канделябры со старых времен, но сейчас тут горят кристаллы, которые просто так не погасишь. Они мягкие, не выедают глаза, и все же теней прогоняют — толи чтобы защитить пленницу, толи чтобы оградить от возможного побега. Впрочем, есть одно спасение — тот самый балдахин. Закрыв его, можно остаться на кровати в полном одиночестве. И в темноте. Девушка забирается еще и под одеяло на всякий случай. Закрывает глаза, шепчет слова призыва. Чудищам не вредят прикосновения этих существ, так что она даже не задумывается, как бы чувствовала себя девочка-человек или эльфийка, прибегая к таким методам. Единственная мысль, которая вертится в голове " от сюда, куда угодно, лишь бы не здесь». Темнота становится плотной, мягкой. На ее тихую молитву отвечает такой же неразборчивый шепот. Толи нити, толи лапы, а может, вообще хвост — сущности принимают много форм — обвивают и утаскивают вниз, в большую воронку. Она летит через их мир, вокруг слышаться стоны и крики, среди них, кажется, ее служанка, отданная в рабство какому-то некроманту… У них нет развилки на хороших и плохих. Все попадают в одно место после смерти. «Кто был властителем, тому дают рабов, кто был рабом — получает хозяина» — часто повторяют набожные зверолюди. Она никогда не задумывалась об этом, и только сейчас осознала, насколько ненавидит саму идею подобной жизни. Все, что у тебя есть — даже право называться дочерью родного отца — могут отобрать, стоит только чужой руке вмешаться в ход действий. Сложно сказать, есть ли мораль и некое высшее правосудие у пантеона богов, они всегда готовы закрыть глаза на грехи, если ты достаточно много воевал. И вот тени выкидывают на каменный пол. Сперва кажется, что ханым летит куда-то, но запах сырости это что-то новое. А еще дыхание — хриплое, прерывистое, рычащее. Дышат скорее из привычки, чем необходимости. Затем доходит запах — гнилой, грязный, слегка отдает корицей. В груди девушки пусто, при попытке снова призвать тени вырывается громкий кашель. Так она знакомится с магическим истощением. Тем временем твари, зачуяв странный шум и живое мясо , идут к источнику. Один вырывается вперед, на него тут же набрасываются другие, разрывая за наглость. Они даже отвлеклись от живой девушки на полминуты — то, что пахнет плотью и не двигается, будет сожрано, даже если это сородич. Неудавшаяся беглянка кусает губу, запрещая себе кашлять. Понемногу отходит от того места, где появилась, по итогу упирается в стену через несколько шагов. Помещение небольшое, ни единого намека на окно, а есть ли дверь? Да. Она открывается на противоположном конце с протяжным скрипом. В коридоре стоит господин, ошибочно принятый ею за молодого вампира — темные волосы, бледная кожа, одежда с гербом Ворона. Посмотрев на лицо еще миг, девушка понимает, что он, скорее всего, даже младшее ее самой, после того случая с Менгутемиром она очень хорошо отличает мальчиков от мужчин. — Не вопите тут, изголодни. — Кричит он, высыпая ведро потрохов. — Ну, забыл я вас покормить, что теперь, не здохните! Еще до того, как успевает все обдумать, Есенбике кидается к двери, позабыв про то, от чего бежит. Группа упырей (раньше четыре, теперь уже три) переключает внимание на нее, сигает, но их отгоняет голубое пламя, чистая манна. Она спотыкается и летит на ступени камеры, взгляд метается между нападающими и спасителем. Они оказались не незнакомцами, а бывшими солдатами отца, погибшими во время осады Киньова. Он — не просто заблудившийся мальчик, с легкостью вызывает магию там, где она выдохась с первой попытки. — Кто ты? — Спрашивают они одновременно, но прежде, чем она ответит, юнец вытаскивает странную находку в коридор, закрывая дверь на засов. Раз уж он хозяин ситуации, она будет первой. — Я просто девочка. — Врет ханым, и все же, почему-то верит себе прежде, чем начинает говорить. — Ни воин, ни шпионка, ни демон, всего лишь ребенок. Это место ужасно, живые мертвецы жуткие, я не должна здесь быть! Хотела оказаться как можно дальше от сюда, а телепорт забросил… В подвал? — Подземелья Рабенланда, здесь держат упырей. Эти — самые слабые, мама оставила их, чтобы я учился кормить вовремя. Ты разве не знала, что чем дальше перемещаешся, тем больше маны уходит? Если бы нет, любой маг мог бы скакать по Паладии как блоха. — Возле зомби думается не очень. — Оправдывалась девушка, отступая к двери, будто там было безопаснее. — Тебе не стоит меня бояться. Мое имя Рабенрейв, и хоть мне знаком каждый угол этого замка, я тоже ребенок, никакой не вампир. Хотя… Я понимаю, у тебя есть причины не доверять незнакомцам. Только сейчас Есенбике поняла, что вуаль осталась там — слетела во время беготни. Он смотрел на нее — позорную девку с исполосованным лицом, так, как старый друг смотрит на того, кто пришел десять лет спустя. — Кто это сделал? — Вдруг спрашивает темноволосый. А тогда поворачивает левое запястье и… Снимает. Рука в перчатке оказалась протезом. — На меня, если поверишь, напал сам сын хана, когда осаждал Гренцен. Мать воин, пошла сражаться, отец маг — на стену, а я маленький, в спальню. Но война не спрашивала, готов ли мальчик выйти один-на-один с врагом, просто вышвырнула, повезло остаться живым. Девушка замирает, разглядывая то, что казалось ей обычными палльцами под перчаткой. Он читает ее мысли? Врет? Хочет… Все здесь чего-то хотят, даже если тебе не ясны цели. Но мог ли он, будучи, допустим, великим магом в десять-тринадцать лет, оторвать себе руку и наколдовать протез? Вряд ли. К тому же его глаза, когда вспоминал ту битву… Нет, юноша не врет. — Если поверишь, в это сложно поверить. — Вздыхает беглянка. — Это сделал он. Тот, кого ты назвал сыном хана, Менгутемир. Они с отцом повздорили, а я в саду была, играла на уде, как обычно. Он… Не смог отыграться на своей матери, и наложницы разбежались по гарему, а я просто сидела в беседке. Рабенрейв задумался. В глазах сверкнуло понимание — слишком взрослое для мальчишки. Он вернул протез, повернув до щелчка, тогда снял с шеи горжет и отдал ей. На капюшоне был вышит череп, ворот покрыт узорами костей, да и пахло оно чем-то незнакомым. Зелье, яд, след еще какой-то нежити? И все же девушка приняла, скрыв лицо в тени. Не вуаль, а все-таки лучше, чем ходить без ничего. — Я ношу перчатки скорее чтобы не шокировать гостей, сам уже привык к руке. И все же, понимаю, что иногда хочется спрятать свои особенности. Теперь, когда ты в безопасности, скажи, как попала в наш замок? Она не могла говорить, и вместе с тем не хотела молчать. Понимала, что слова превратяться в поток страха, вины, домыслов. Просто достала из складок платья письмо и отдала мальчику. Пусть делает что хочет, она не раз пробовала сбежать, обмануть, спрятаться, ее силы здесь иссякли. Парнишка прочитал строки — благо, хан писал на языке, понятном здешним, — и вернул ей. Лист пергаметна тут же отправился в складки платья, словно был вышитым платком, подаренным любимым. — Я думал, он ненавидит только не-чудищ, а оказалось, даже своих детей. Ты — настоящая принцесса? — Дочери хана носят титул ханым. — Тихо ответила Есенбике. — А сейчас никакая я не принцесса. Военнопленная, за которую не хотят платить выкупа. Пожалуйста, помоги мне выбраться от сюда. Когда Вигдара узнает, что отец не хочет платить, она обратит меня в упыря, или отдаст в рабство кому-то из своих вассалов. — Она не стала бы так поступать с ребенком… — Не верю! — Перебила его дочь хана. — Она достала душу моей матери с того света, швырнула ее под ноги вампиру, отдавала приказы добивать сотни пленных, превращала их в нежить у меня на глазах. Я знаю, сделает, это единственное, на что я ей гожусь… Рабенрейв помолчал несколько мгновений, взвешивая слова. Лидерша Вечного Союза никогда не брала его на битвы, не хвасталась отрубаными головами и вырванными конечностями, но она точно была способна на что-то подобное, стоит только вспомнить, какой армией командовала и против кого воевала. — Как бы там ни было, — наконец-то заговорил он, — ты не выживешь одна в Мертвом лесу. Чудищ тут презирают как мертвецы, так и люди. Даже если я дам тебе денег, первый же встречный ограбит и убьет. Народу зверолюдей объявлена война, ваше уничтожение здесь законом не карается. Оставаться в столице, под защитой моей матери — самый безопасный вариант для тебя. Губы девушки задрожали, ноги подкашивались. Он поймал ее, не дав упасть. — Но я попробую, нет, я поговорю с ней. Никто тебя в рабство не заберет, даю слово. Разум снвоа кричал: беги, спасайся, не доверяй, но сердце устало влипать в безразличие и одиночество. К тому же, мальчишка не врал: земли нежити не источали гостеприимства, в этом она уже убедилась.***
Покои юного господина выглядят лучше, чем остальное имение. Как и ожидалось, у него есть много книг по некромантии, какие-то склянки и сушенные конечности на рабочем столе, но вместе с тем — ящик игрушек, среди которых завалялся целый набор воинов и придворных человеческого правителя, слишком яркие для этого замка шторы, и книга, полная рисунков ангелов. Она думала, сможет понять язык имперцев, но осилила прочитать только названия, теперь довольствуется картинками. Алтын всегда называл людей ничтожными, никогда не считал их культуру чем-то интересным, и она переняла обычаии Сумрачной Орды, приученная любить и возвеличивать свои традиции. Сейчас, листая картинки, девушка понимает: мир не сошелся клином на гареме, а тот, кто не видит ничего дальше четырех стен, глупец. Ее мысли прерывают грубые шаги. Этот марш стальной леди сложно забыть — госпожа Мертвого леса. Вигдара входит в комнату сына, не давая тому зайти — мальчик остается в дверях, за спиной. Лицо растерянное, одна рука сжимает другую. — Твой отец уже прислал мне ответ? Не давая ничего сказать, вампирша протягивает руку, ожидая того самого письма. Рабенрейв, рассказал все как на духу, ну зачем, она ведь доверяла! — Госпожа, умоляю, я не хотела… Взгляд болотных огней отбивает дар речи. Она не настроена на разговор — все, что нужно, уже решили, без ханым. Тяжело вхдохнув, девушка таки отдает послание: королеву мертвых лучше не злить. Та бегло просматривает строки и кивает. — Значит, выкупа от него ждать бесполезно. Что-же, держать в своем замке балласт я не намерена. Собирай вещи, чужачка, все, что тебе принесли слуги — мы не обнищаем от пары рубашек и книг. Отправишься к моему племяннику — королю Империи, пусть он решит, что с тобой делать. Рабенрейв, ты тоже не откладывай, карета отбывает на рассвете.
