Какой может быть любовь

Now that I know what love can be

All that I want is you with me You allow me to be

what I wanna be

Песнь прилива — неторопливо ласкающие берег волны. Ещё тёплый песок, неспешно остывающий под босыми ногами после долгого жаркого дня. Лучшее время из всех возможных — прогретый солнцем цветущий август, омытый мягкой морской водой. Безлюдный укромный пляж. Кю поднимает взгляд к звёздам, что сияют, переливаясь, — россыпь мелкого бисера, брошенного чьей-то рукой. Среди непроглядной тьмы, схожей с той, что лежит в глубине зрачков. Непроизвольно по коже проходит дрожь — приятная, такая знакомая. Он вспоминает то особенное мгновение в далёком прошлом, когда впервые сумел заглянуть за предел. Когда впервые коснулся смерти. С губ срывается вздох, и он сильнее сжимает руку, словно ища подтверждения тому, что помнит, тому, что их прошлое и правда существовало. И Урума, идущий рядом, без слов сжимает руку в ответ. Ветер доносит одинокие вскрики чаек, белыми точками парящих где-то над волнами, не нашедших покоя даже среди ночи. Кю приглушённо усмехается, продолжая вести вперёд — по пустому узкому пляжу, вдоль ряда отвесных скал, что тянется вдаль, к самому горизонту, где виден возвышающийся маяк. И крепко держит Уруму за руку, неторопливо переплетая пальцы. Словно время могло бы остановиться — загустеть этой вечной тьмой, наблюдающей за ними с неба. Сиять просветами звёзд, острыми шпильками пронзающих ткань мироздания. Словно дрожащие бабочки на острие иглы — всего шаг, одно движение до объятий смерти. Что так прекрасна. Тёплые волны задевают обнажённые щиколотки. Интересно, что там, на глубине этих тёмных вод? Быть может, столь же приятно — броситься в море, чтобы там, глубоко, безнадёжно идти ко дну, задыхаясь в его руках? Губы вздрагивают в предвкушении. Нет. Даже глубины всех океанов не сравнятся по силе с крепкими руками Сюна, что так приятно сжимали горло, доводя до грани. Никто другой бы не сделал это именно так. Не принёс бы такого удовлетворения. Кю мечтательно улыбается, предаваясь воспоминаниям, что так бережно хранил все эти долгие годы. Отводит взгляд от приглушённо шумящих волн, чтобы в бледном сиянии звёзд насладиться лицом Урумы. Повзрослевшим, серьёзным. Таким красивым. И прошептать с удовольствием, склонив голову: — Так хорошо, что мы вновь одни. Ты же помнишь, как это было? Сюн на мгновение хмурится и только молча кивает, не отвечая. Кю улыбается сдержаннее, терпеливо напоминая: — Мы были очень близки, когда были детьми. Так много гуляли вместе. Нам был не нужен никто другой... Я надеюсь, ты правда вспомнил, — его улыбка чуть вздрагивает и постепенно меркнет. Помолчав, он произносит задумчиво, погружаясь всё глубже в воспоминания, в этот вязкий омут, принадлежащий лишь им двоим: — Знаешь, ведь ты причинил мне столько боли, когда забыл... Это было так жестоко с твоей стороны. После того, что между нами было. Сюн глухо хмыкает, с недоверием поднимая взгляд. Осторожно замечает, словно ступая на хрупкий лёд: — Но ведь теперь я помню. — Я очень рад, — Кю вздыхает, сильнее сжимая руку. Он мог бы на этом остановиться — поверить, наслаждаясь моментом, к которому наконец-то они пришли. Но всё равно продолжает, не в силах так просто это отпустить: — Знаешь, а я всё ещё помню тот день, когда ты покинул меня. Ничего даже не объяснив. Хотя нам было так весело... Голос болезненно вздрагивает. Он смотрит в глаза, ища ответа где-то на глубине, куда свету никогда уже не проникнуть. Лишь бездонное море. И очередное болезненное погружение. Боль это то, что всегда будет объединять их. Кю спрашивает искренне, пока ещё вполне спокойно: — Нам было так хорошо, так почему ты сбежал и бросил меня? Почему память об этом никак не выцветет? Единственное, что ничем было не заглушить. Ни криками боли, ни стонами наслаждения — что, в конечном итоге, одно и то же. Всматриваясь, он замечает, как по лицу Урумы проходит тень — искажает черты и ложится между бровей. Взгляд становится тёмным, странным, блестящим в полумраке, словно спрятанное в ладони острие ножа. А голос — хриплым, глубоким: — Кю, перестань... — Что? Шигоку пристальнее щурится, больно впиваясь ногтями в ладонь Урумы, чувствуя, как что-то вновь поднимается глубоко внутри. Может быть, это шторм. Море шумит в ушах, и ветер подталкивает вперёд. Он никогда не умел вовремя остановиться. Не хочет этого и сейчас. Они должны были идти до конца — рука об руку, вместе. С того момента, как встретились. И навсегда. Так почему этого не случилось? С губ срывается с горечью: — Разве это не так? Разве всё, что мы делали, ничего для тебя не значило? — Нет, я... — голос Урумы вдруг вздрагивает и становится очень тихим. В нём угадывается сожаление, но одновременно и упрёк: — Я был ребёнком, хватит, я просто не знал, что делать... Я не хочу вновь ворошить это, после стольких лет... Кю кривит губы, эхом отзываясь: — Стольких лет... Ты даже не помнил их. А ведь с этого всё и началось. Если бы ты остался тогда со мной... Как ты мог оставить меня? Сюн хмурится, останавливаясь, и настороженно выпускает руку — оглядывает ладонь, на которой, должно быть, остались следы ногтей. И с горечью шепчет, словно преодолевая себя: — И что тогда?.. Не дожидаясь ответа, он отворачивается, устремляя взгляд к морю. Говорит, словно бы про себя: — Нет... Я не мог, ты знаешь... После того... После свидания со смертью ты изменился, — он опускает голову, глядя на песок и ведущие по нему следы. Волосы падают на лицо, скрывая его в тени. — Я не должен был тогда... Поднимается ветер. Шигоку делает шаг, становясь за его спиной. Неумолимо подтверждает: — Ты прав. Ты не должен был оставлять меня. — Нет! — Сюн вдруг резко оборачивается, и его голос срывается почти на крик. Тьма в глазах оборачивается жарким пламенем, когда он вкрадчиво произносит, вновь понижая голос: — Я не должен был потакать тебе... Это ты во всём виноват... Как я мог тогда с этим справиться? Кю завороженно смотрит на этот огонь, танцующий в глубине зрачков. Там, где тьма безгранична и так прекрасна. Бесконечный глубокий мрак, которого он хотел касаться. Впервые дотронувшись, ещё в далёком детстве — он хранил это чувство в себе всегда. Желая большего — глубже, больнее, ещё прекраснее. Руки Урумы подрагивают — такие сильные. Вот бы почувствовать снова их на своём горле. Заглянуть за предел и наконец отдаться ему — бесконечному мраку, что крепко связывает их. С самого детства — и навсегда. Кю с сожалением вздыхает, вновь вспоминая — так ярко, больно: — В тот день ты не дал мне сказать и слова... Просто сбежал и потом забыл меня. Вот в чём твой главный грех. Плечи Урумы вздрагивают. Хмурясь, он медлит и наконец глухо спрашивает: — Неужели ты правда думаешь, что... всё могло быть иначе? Всё, что случилось после... На лице его боль от воспоминаний, и Кю хочется коснуться его, провести рукой. Запечатлеть и этот момент в памяти. Сохранить навсегда — словно бабочку под стеклом. Яркие контуры на сетчатке глаза. Он протягивает руку, едва касаясь щеки, и с удовольствием шепчет: — Ну ты же помнишь... Как нам вновь было хорошо, когда мы снова встретились в школе. Даже если ты не помнил меня, что-то внутри тебя знало, что я всегда был твоим лучшим другом. Правда же? Что я всегда буду рядом, и никто не посмеет больше мешать нам. Он со вздохом отводит руку, кусая губы. Перед глазами невольно мелькают тени воспоминаний. Мутные, в брызгах крови. Размытые лица людей, искажённые жуткой болью. Кем они были? Глупые — они пытались отвернуться от вечной тьмы и не видели того, что таилось за её пределом. Они испытывали ужас, хотя должны были чувствовать предвкушение. Миг радости, когда сердце перестаёт биться. Никто из них не мог этого понять. Кю качает головой. — Их было так много... Тех, кто пытался нам помешать. Ты помнишь? — он щурится, касаясь кончиками пальцев его открытой шеи. — Помнишь, как предал меня ещё раз? Сюн хмурится, его губы вздрагивают, и Шигоку спешит напомнить, вновь окунуться в бескрайние волны боли, в коих им суждено захлебнуться вместе: — Эта глупая девчонка, что посмела к тебе притронуться. Канаме, так её звали, да? — он хмыкает, следя за реакцией. — Это ты помнишь, значит? А знаешь, что помню я? — он улыбается, полуприкрыв глаза. И с удовольствие добавляет: — Как приятно дробились кости, когда она умирала — совершенно особенный звук, прекраснее всех других. Это было неожиданно, правда? Тебе понравился мой сюрприз? — Хватит! — Урума отшатывается, часто дыша. Его глаза расширяются, но он тут же морщится, прикрывая лицо рукой. Кю со вздохом замечает: — По крайней мере, я был честен, в отличие от тебя. Это же ты изменил мне, хотя всё было так прекрасно. Думал, я не узнаю? Ветер стихает, и их обоих обволакивает тишина. Сюн молчит слишком долго, опустив взгляд под ноги. О чём он думает — Кю хотелось бы оказаться у него под кожей, собрать в ладони все его мысли и крепко сжать, дойдя до сути, до сердцевины. Между ними не должно быть этой тишины. Этой гнетущей неопределённости, что он не может никак контролировать. Кю кривит губы, чувствуя подступающий к горлу ком. Это неправильно. Всё должно быть в его руках — все нити жизни, все узлы смерти. И Урума — весь без остатка. Но секунды проходят, и голос Сюна отзывается прямо в сердце — глухим и жестоким, как звон металла: — Это твоя вина, ты же знаешь. Шигоку вздрагивает, приоткрывая рот. Но Сюн жёстко пресекает все возражения, и в его голосе вместе со злостью сквозит отчаяние: — Не смотри так! Как ты можешь предъявлять мне хоть что-то после всего, что сделал. Измена? Это тоже твоя вина. Всё, что я делал, было из-за тебя, ты сам подталкивал меня к этому. И тебе вновь это нужно, да? Он сжимает кулаки, подходя вплотную, и его губы кривит тень презрения. Кю замирает, не шевелясь, только чувствует, как начинает гореть лицо. Сможет ли Сюн ударить его? Может, оставить ещё один шрам на коже? Неоспоримое доказательство их нерушимой связи. Крепкий узел — переплетение всех грехов. Но Сюн не двигается, не заносит руку. Только смотрит в глаза несколько секунд, и этот взгляд такой тяжёлый — как бушующие волны, что накроют и смоют с лица земли. Но ничего не происходит. Он молча отворачивается, делая шаг вперёд, а Шигоку остаётся стоять на месте, ощущая, как больно ветер обдувает горящее лицо. Глаза щиплет — так странно. Колени подрагивают, и, подталкиваемый ветром, он опускается на песок. Зажмуривается, слыша лишь шорох волн. И с удивлением обнаруживает текущие по щекам слёзы. Почему так больно? Почему это так не похоже на прежнюю боль, которой он мог наслаждаться? Словно внутри, в самом сердце, распускаются стальные шипы, вспарывая хрупкие ткани. Словно рёбра, ломаясь, пронзают лёгкие. Словно там, за пределом, нет ничего. И между ним и Урумой — ничего больше не осталось. От этой мысли всё тело сводит болезненной судорогой. Крупные слёзы неконтролируемо стекают и катятся вниз, теперь он чувствует их на губах, растирает по подбородку. Солёный вкус собственной слабости, это мучительное бессилие. Что он может сделать теперь? Когда всё, что было в его руках, меркнет и рассыпается? Подняв голову, он ищет глазами Сюна, но видит лишь его спину — как он медленно идёт вперёд, больше не оборачиваясь. Ком, подступающий к горлу, становится невыносимым, вырывается надтреснутым вскриком: — Ну да, просто уйди, давай, убегай от меня, как тогда, это ведь намного проще! Ветер уносит слова, растворяет в воздухе. Может быть, Сюн уже не услышит. Может, вновь бросит его одного. С этой болью, со всем, что было — что уже ничего не значит. Больно вновь посмотреть на удаляющуюся фигуру, и Кю зажмуривается крепче, пряча лицо в ладонях — горячее, влажное, искажённое. Волосы липнут к коже, руки дрожат, а холодные волны достигают обнажённых ступней. Стало так холодно — сырой остывший песок прилипает к одежде, к коже. Дрожь не проходит. Ветер шумит в ушах, а волны скоро накроют. Шипы внутри разрастаются, давят, и становится тяжело дышать. Он и правда один виноват во всём? Слово, что было в начале — значит, таким обернулось оно концом? Плечи вздрагивают — ему мерещатся шаги и осторожное прикосновение, но слишком больно открыть глаза. Больно увидеть лишь море и пустой безграничный пляж. Маяк вдали, что болезненно замигает и наконец погаснет. Может быть, они оба в этом виноваты? — Кю... Шёпот, прорезающийся сквозь волны. Далёкий, близкий — может быть, это лишь иллюзия. Усталость, тяжесть и только горечь. Тьма, за которой уже нельзя ничего увидеть. Было ли всё обманом? Но касание к плечу повторяется — живое, тёплое. Сильные руки, что могли прекратить всё ещё тогда. И так много раз после. Что умеют касаться и по-другому — бережно, мягко. Так хорошо. Ладонь скользит по спине, поглаживает. Голос шепчет: — Прости меня. Добираясь до самого сердца, и стальные шипы наконец отступают. Кю вытирает влажные веки уже вымокшим рукавом и поднимает лицо, чтобы встретить взгляд Сюна — глубокий, близкий. Сияющий уже не пламенем, не отблеском острого лезвия, а только искренним переживанием. Оно же чувствуется в словах, произнесённых таким сокровенным шёпотом: — Прости, я... Это я виноват во всём. Всё это случилось из-за меня. Ещё тогда, я...Я не должен был... Шигоку смотрит не отрываясь и хрипло, чуть слышно спрашивает: — Не должен был что?.. Сюн сжимает ладонь на его плече, придвигаясь ближе. Губы подрагивают, когда он говорит после недолгого молчания: — Я не должен был уходить. Не должен был бросать тебя там одного. Ты ведь тоже был ребёнком... Мне жаль. Мы должны были справиться с этим вместе. Рука об руку — до конца. Кю слабо улыбается, всё ещё подрагивая. Слова теряются где-то в горле, что после слёз всё ещё сдавливает и саднит. Голос Урумы поддерживает, заземляет: — Я понял, правда... Прости меня. Это было так сложно, и всё, что после... Всё это случилось из-за меня. Я хотел прекратить, я хотел поговорить с тобой вот так, просто... — он вздыхает, чуть хмурясь. — Я не знал, что мне делать, это было так тяжело. Вся та кровь... Сжав губы, он прикрывает на миг глаза. Шигоку чувствует его дрожь — быть может, тоже подступающие к горлу слёзы. Размытые образы, скачущие под веками. Столько крови. Крики боли и отчаяния, которые ничего не значили. Кю подаётся навстречу, желая без слов коснуться, стереть все тревоги и тяжести одним лишь поцелуем, что останется на губах. Но Сюн вздрагивает прежде, открыв глаза, и не даёт этого сделать, взяв за подбородок. Небольшое расстояние — непреодолимый путь. Ожидание, замершее в его глазах. Каких-то слов, что сумели бы всё исправить. Невозможное, что становились истиной, когда в мире никого, кроме них, больше не существовало. Такой может быть любовь? Урума остаётся рядом, поглаживая и бережно вытирая слёзы, и лишь тогда Кю замечает, что снова плачет. Когда-то прежде он не мог себе представить подобных чувств. Так возможно ли их облечь в слова? Слишком трудно. Вздох вырывается из пересохшего горла — негромкий, сдавленный. Может быть, шторм всё-таки миновал? Волны, ласкающие голые ноги, снова кажутся тёплыми, песок — приятным, мягким. Кашлянув, Кю находит руку Сюна, чтобы снова переплести пальцы. Чтобы негромко спросить, подарив эти слова ветру: — Но ведь теперь ты уже не оставишь меня? Урума не медлит больше с ответом: — Конечно нет. Я всегда буду рядом и... — Давай разденемся. Кю указывает на море, с улыбкой замечая непонимание на лице Сюна. Это всё ещё приятно — застать врасплох. Вернуть это чувство — что всё ещё может быть под контролем. Что ничего ещё не потеряно — даже сейчас, после стольких лет. Урума больше не спорит, не задаёт вопросов. Одежда плавно спадает, обнажая его крепкое тело. Шигоку, сняв с себя верх, ощущает, как ветер прохладой обдаёт кожу, и делает шаг навстречу — чтобы прижаться, согреться, сократить расстояние до нуля. Как всегда и должно было быть. Никто и ничто не могло больше встать между ними. Урума обнимает, и Кю встаёт на носки, чтобы приблизиться к лицу, заглянуть в глаза, снова увидев в них вечность — и жизнь, и смерть. То, что дороже и глубже лежащего за пределом. Наконец выровняв дыхание, шепчет: — Сюн... Я так люблю тебя, ты же знаешь. Ведь такой может быть любовь. Сюн кивает, осторожно беря в ладони его лицо, наклоняясь для поцелуя, что сотрёт опять все тревоги, оставив в памяти только этот миг — эту близость всему миру вопреки. Чуть отстранившись, Кю шепчет в губы: — Прости... Может, впервые в жизни. Ведь их вина была общей, с самого начала — как и всё, что они делили. Боль, страдания, жизнь и смерть. Наслаждение и отчаяние. Тёплые волны, обступающие их обоих, влекущие за собой на дно. Слёзы, снова стекающие по щекам. Урума крепко обнимает, не давая потерять равновесие и слишком резко упасть в воду — они мягко заходят в неё вместе, держась друг за друга, как в последний раз. Рука об руку — от начала и до конца. У Кю приятно кружится голова, и звёзды мигают прямо под веками — так близко, что можно их сжать руками. Они оба могут выдохнуть, ни о чём больше не говоря — слыша ветер, играющий с волосами, и биение сердца, что сильнее шумящих волн. Прикосновения к влажной коже. Свет маяка, что освещает путь тем, кто едва не утратил всё. Заблудший, найденный, обретённый. Мысли и образы прошлого бессвязно мелькают где-то в сознании, но Кю не может больше поймать их, когда думает лишь о настоящем — о крепких сильных руках Урумы, что удержит его в любом течении. О его тёмных глазах, что без слов дарят ответы на всё, что было. О храбром сердце, что всегда будет в его руках. Они улыбаются друг другу, стоя по пояс в волнах, ощущая облегчение, понимание. Кю читает это в глазах, в неуловимых движениях на дне зрачка. Песнь прилива шумит в ушах — о принятии и прощении, что они дарят друг другу, используя последний шанс. Кю обнимает за шею, целуя в губы, завороженно повторяя: — Я так люблю тебя... Урума шепчет: — Я знаю, — крепко сжимает в руках, обхватив за пояс и приподняв, и его тело едва заметно вздрагивает, когда он говорит: — Я тоже. Кю верит, прикрыв глаза. Верит и доверяет. В конце концов, ведь только вместе они узнали, какой может быть любовь.