Его тело и его боль.

От истерического смеха по коже ползут мурашки. В животе клубком сворачиваются отбитые ногами кишки, ноют и кровоточат. Со страхом в груди отзывается колющая боль: рёбра трещат, лёгкие горят, сердце заходится в ненормальном, конченном темпе. Ещё чуть-чуть и выпрыгнет, упадёт на пол и будет  стучать..стучать.. стучать..в луже крови и рвоты, пока острый каблук геройского сапога не пронзит его насквозь.             Джон умрёт.         Это не продолжение красивой метафоры; не трагичный, предрешенный историей о добре и зле, исход злодея. Это грязный, вбитый в разодранные щёки вместе с кусками бетона и клоками пыли, факт.  Джон сегодня умрёт.  От кровопотери ли или от отказа почек, от шока из-за многочисленных переломов или от режущих лёгкие рёбер, — он понятия не имеет, но знает, что завтрашний рассвет не встретит.        Его забьют, как бродячую шавку: раздробят сапогами морду, выколют глаза, отрежут уши и разорвут зубастую, скулящую, умоляющую отпустить, пасть; лапы вывернут, когти вырвут, а брюхо вспорят. А потом бросят подыхать в куче мусора и забудут до тех пор, пока вонь от разложившегося тела станет невыносимой.  Потом его найдут, снимут репортаж о зверском убийстве и отдадут дело герою, чтобы даже тогда Джодах сжимал ладони близких руками, душившими Джона. Чтобы тот шёл к сырой могиле ногами, пинавшими Джона. Чтобы говорил ртом, плевавшим в свежие раны, и смотрел на посмертную фотографию теми же ледяными, бездушными, глазами.