Что сделано, то сделано

      Распутывать длинные волосы тяжело. Волков привык в точности до миллиграммов вымерять взрывчатые вещества, привык спаивать малюсенькие провода и привык натягивать лески, но не мог справится с волосами. Тем более Олег никогда особо этим не занимался, раньше Разумовский справлялся сам и никогда не нуждался в такого рода помощи. Сначала Сергей и сам порывался взять в руки расчёску, но рана на груди не позволяет высоко поднимать руки, к тому же сказывалась общая слабость. Больной двигался слишком рвано и с явным трудом, будто ему не хватало части мышц. Волков понаблюдал за этими жалкими попытками сделать хоть что-то минут пять, потом всё же решил помочь. Ему не сложно, да и всё равно делать в этой глуши больше нечего, только волосы и распутывать.       Серей не сопротивлялся, лишних вопросов не задавал. Только периодически носом шмыгал и сглатывал, морщась из-за боли в горле. Как выяснилось после сна, он всё же заболел пока что предположительно простудой. Волков сварил бы морс, но не было ягод, пришлось обойтись горячим чаем, но и его Разумовский не смог выпить полную кружку. Сначала пытался в себя запихнуть, может понимал, что надо, но потом стал отворачиваться. Волков не смог заставить. Он с детства уяснил, что если Серёжа болеет, то заставить его что-то делать невозможно. Тот постоянно вырывается и даже как-то пробовал кусаться, когда медсестра в детском доме хотела поставить ему банки. У той страшной по меркам детей женщины так и не получилось. Она пыталась долго, даже дала Разумовскому пару подзатыльников, но он настолько озверел, что в итоге его несогласие со сложившейся ситуацией приняли. Олег тогда удивлялся, почему Серёжа на следующий день такого не помнил.       — Тебе не больно? Может скажешь наконец хоть что-то? — Олег распутывает один из колтунов. Старается специально больно не делать и волосы не вырывать, но тут уж как получается. Сергей слабо мотает головой, не произнося и звука. Эта игра в молчанку Волкову не нравится, но он терпит. Терпел всегда все выходки, затыкался вовремя и уступал. Слишком уж он преданный для просто друга…       День сегодня пролетел незаметно быстро. Вроде вот недавно было одиннадцать часов утра, а уже девятый час вечера. Если так будет продолжаться и дальше, то Олег и не заметит, как состарится. Тем не менее, день был весьма продуктивный…

***

Сразу после мытья Разумовского Олег ушёл готовить еду. Он поставил на плиту вариться какую-то кашу, сам попил чай с молоком. Этого вполне хватило до следующего приёма пищи. Пока крупа варилась в небольшой старой кастрюльке, Волков бродил по квартире и думал, чем себя занять. Пару раз заглядывал к Сергею, тот крепко спал, уставший и согревшийся в тёплой воде. Мужчина смотрел на друга пару минут, убеждался, что тому не стало хуже и уходил дальше. В квартире всё было в порядке, даже на улице не пищала сигнализация машины и не играли дети. Всё слишком уж идеально складывается, значит проблемы придут в большом количестве и когда их меньше всего ждёшь. Например, Волков забыл про кастрюлю на огне, и вода в ней начала выкипать в итоге испачкав стенки и прозрачную крышку. Занятие нашлось практически случайно. Олег вспомнил, что забрал с собой личное дело Сергея, в котором должны писать правду, а не то, что можно показать всяким проверкам. Наёмник быстро нашёл картонную папку, раскрыл её и вытащил все заметки, фотографии и листы из личного дневника врача с описаниями. Мужчина не был уверен, что хочет всё это читать и убеждаться в жестокости души человеческой в сотый, кажется, раз, но нужно. Если он хочет нормально позаботиться о Сергее, привести его в адекватное состояние и позже вывезти из страны, то нужно знать хотя бы от чего лечить и лечится ли это нечто вообще.       Волков берёт с пола самый старый лист и начинает читать. Не успевает пробежаться по первой строчке, как телефон начинает вибрировать в беззвучном режиме. Олег уже знает кто это и недовольно тянется к лежащему на диване телефону.       Игрок звонит узнать, как у Волкова дела и не нужны ли ему платные услуги. Олег отвечает коротко, особо не вдаваясь в подробности, от помощи отказывается. Информатор сообщает хорошие новости, те документы, что Олег забрал полны компромата на Рубинштейна и заказчик заплатит плюсом пятьдесят процентов от изначальной стоимости работы. Деньги Волкову обещают перевести в течении пары минут. Не сказать, что наёмнику эта новость не нравится. Деньги он любил, даже грязные. В это раз даже не пришлось особо жизнью рисковать, так принести пару бумажек из практически не охраняемого места. Вырученные деньги Олег планирует потратить либо на транспорт, либо на лекарства. Сейчас все эти «психоколёса» стоят неземных денег. Он не смотрел, но как-то и так всё понятно.       Наёмник откладывает телефон в сторону. Вскоре приходит уведомление о зачислении средств. Олег возвращается к чтению. Что-то пишется от руки, что-то на компьютере. У Рубинштейна удивительно аккуратный для врача почерк, но иногда тот рисует такие каракули, что не сразу понятно, есть ли там вообще буквы.

***

      Первые пара недель в больнице, которые на тот момент казались сущим адом, теперь напоминали отдых в хорошем таком санатории. В это время Разумовского держали в относительно светлой палате, его выводили иногда к остальным больным и на допросы. Сергей всё время видел его. Птица прятался в тени, смеялся где-то за спиной, шептал, что они обязательно выберутся… Было страшно, но в душе таилась уверенность, что рано или поздно всё это закончится, главврач, который сам взялся его лечить, точно поможет. Как же он тогда заблуждался. Тогда, ну год назад, было больно осознавать, что все те счастливые дни с Олегом были не больше, чем выдумка. Со временем глубокая рана на сердце покрылась тонкой корочкой, но всё ещё гноилась и никак не хотела заживать, превратившись в очередной шрам. Кажется, не заживёт никогда, болеть будет всегда, не давая спать и жить привычной жизнью.       Когда полиция перестала приходить, стало значительно хуже. Сергея забросили как старую игрушку в маленькое помещение с единственным окном на потолке. В огромном зеркале позади решёток всегда был Птица. Он не прятался, не принимал чужой облик и постоянно бросался на врача. Никогда не мог достать, только кричал жутко и разрезал острыми когтями воздух. Тогда Сергей стал замечать, что засыпал в одном месте, а просыпался совсем в другом к тому же с болью во всём теле. Во время ванных процедур раз в неделю, строго по десять минут под холодными струями воды и с куском вонючего мыла вместо привычной дорогой косметики, Разумовский пытался понять, что конкретно у него болит, найти на побледневшей коже хоть какие-то следы, но ничего. Разумовский тогда закрепил в голове, что это Птица поселился внутри и раздирает кости и мышцы своими острыми когтями. Иногда он даже начинал видеть, как острые чёрные перья разрывают кожу. Сергей пытался их выдернуть, заставить прекратить расти. Перья пропадали, как только он касался их, как только понимал, что ничего это не было, что у него галлюцинации и он совсем сошёл с ума. Рубинштейн только улыбался и писал что-то, когда слышал его рассказ. Вторая личность интересовала его больше самого Разумовского, это легко понять даже за пять минут общения. Сергей сначала не придавал этому особого значения, потом настолько перестал соображать, что ничего для него больше этого самого значения не имело.       Ад начался после нескольких месяцев. Лекарств вливали столько, что от мозгов осталась зелёная жижа, а печень, желудок и почки болели круглосуточно и без перерыва. В редкие минуты сознания Разумовский пытался собрать себя в кучу, не растекаться на полу камеры с мягкими стенами, но его старания не приносили никакого успеха. Руки и ноги не поддавались, деревенели, глаза судорожно бегали по одинаковым стенам. Мозгу не хватало информации, мозг подкидывал цветастые пятна перед глазами, плывущие геометрические фигуры и непонятные узоры. От всей этой смеси образов хотелось укрыться, получалось не всегда. В совокупности с психотропными препаратами простые, казалось бы, видения заставляли голову ходить кругом, как при поездке на американских горках с открытыми глазами. Тогда на теле стали появляться раны, много ран. Воспоминания о пытках появлялись многим позже.       Сергей только спустя несколько дней вспомнил, как с него практически снимали кожу. Эти страшные дни своего существования он не сможет забыть никогда. Его руки, ноги, голова и грудь крепко привязывались к кушетке, ввинченной в пол. Интересно, в какой именно момент её прикрутили к полу? Уже тогда становилось страшно. Дрожь бежала по худому телу, Птица настораживался и притихал, не желала брать «контроль» в свои руки, избавляя главную личность от страданий. Сергею хотелось кричать, связки давно были сорваны, из горла вырывались тихие хрипы, никак не складывающиеся в слова. Они ведь в двадцать первом веке, врачи нарушают все права человека! Конечно же никто его не слушал, а слабые попытки сопротивления подавлялись больными тычками и запугиваниями шокером. Врач всегда стоял в стороне, наблюдал и всё время писал, писал, писал… Только звук шариков ручки, едущей по бумаги теперь мог вызвать приступ паники и бесконтрольного поглощающего любые другие эмоции страха.       Всю грязную работу делала его ассистентка с противным именем Со-фо-чка. Сергей раньше думал, что девушки пусть и не всегда добрые создания, но они не могли наблюдать за страданиями других с абсолютно спокойной душой. Оказалось, он был неправ. В холодных руках медсестра держала большой шприц, наполненный воздухом. Его вводили прямо под кожу и это было настолько больно, что Сергей начинал кричать и до конца пытки никогда не мог продержаться в сознании. Он каждым участком больного рассудка ощущал, как верхний слой кожи отходит от дермы, мышц и чего-то ещё, как разрываются нервы и начинают разрываться клетки. Весь этот ад они проделывали не один раз, на разных частях тела и разное время. Следы этих ужасных уколов не проходили очень долго, а болеть он будут постоянно.       Сергей приходил в себя в камере, расцарапывал отросшими ужасно ломкими ногтями руки в кровь, надеясь разодрать себе вены и прекратить эти страдания или хотя бы перекрыть боль. Терпеть не было никаких сил, его уничтожили всего и безвозвратно. Не выходило, у него никогда не выходило оказаться хотя бы на шаг ближе к свободе. Санитары всегда приходило до того, как он сделает что-то непоправимое, туго перетягивали запястья бинтами, и связывали рубашкой. Иногда снова кололи непонятно что и Разумовский засыпал практически сразу, видел одни кошмары и чувствовал, что Птица способен завладеть им навсегда. Такая перспектива уже не казалась чем-то ужасным. Сергей потерял всё, что мог, упал вновь на самое дно откуда уже не выбраться.       Ещё хуже была так подходяще называемая пиротерапия. Эта процедура, наверняка придуманная садистом и просто ужасным человеком, должна была лечить от всех болезней и вправлять мозг на место, но на самом деле только заставляла тело нагреваться до ужасных температур и ничего более. Рассудок на место не вставал, галлюцинации и ощущение чужих рук на теле только усиливалось. Сергей тогда на своей шкуре смог испытать, что именно чувствовали те люди, которых сжигал Птица. Только вот им приходилось страдать всего пару секунд, а Сергей метался на кровати в беспамятстве несколько дней. Он выворачивал уставы, сжимал предплечья острыми пальцами и кусал зубами подушку. Вся спина горела адским пламенем, шишки от уколов сульфозина при одном только прикосновении посылали по телу такую боль, что нервные окончания сгорали и плавились. Ложиться на спину было просто невозможно, Разумовский мог сутками содрогаться в беззвучных криках и рыданье уткнувшись лбом в постель, практически задыхаться, но не приворачиваться.       Врачу всё это доставляло несказанное удовольствие. Рубинштейн видел в каждой пытке больше смысла, чем было на самом деле. Он приходило и расспрашивал, повторял вопрос пока не услышит на него подходящий ответ. Он записывал всё сказанное Сергеем в свой мерзкий блокнот, наверняка перечитывал ещё раз убеждаясь в том, что его план срабатывал. Разумовский был уверен, что психиатр делает это не просто так. Он всегда успокаивал тошнотворными словами про то, что страдания послужат великой цели, что благодаря таким, как Разумовский, удастся создать нечто идеальное и совершенное. И кто после этого сошёл с ума?       Сергей всё ещё чувствовал свою вину, голос в голове кричал всё громче, что он это заслужил. Разумовский слушал его, просто не мог поступить иначе. Он убийца, а убийцы должны быть наказаны. Если верить новостям, то от его рук погиб даже ни в чём не виновный ребёнок, только за это он готов был сам над собой издеваться. Иногда голос, Сергей предпочитал думать, что он принадлежит Птице, а не кому-то третьему, поселившемуся в его и так совсем небольшой голове, говорил ему задушить врача и сбежать или хотя бы забрать у Рубинштейна то, чем можно покончить с собственной жизнью. Разумовский пару раз видел в полубредовом состоянии эти кадры, видел, как по рукам бежит ядовитая кровь, как Птица кричит от злости, но ничего не может сделать. Потом Серёжа видел себя в объятиях Олега, старый друг говорил, что тот всё сделал правильно. В конце любого сна Разумовский оказывался в тёмном и страшном месте, тонул в собственной боли, тонул в кислотных озёрах и морях из крови и слёз убитых им людей. Сергей вроде бы и просыпался, но кошмары наяву были ничем не лучше.       Злость заменялась страхом, ему на смену приходила тоска. Эмоции не задерживались надолго. Сергей был словно персонажем в компьютерной игре, которому постоянно меняли характер. Проследить изменения удалось совсем не сразу. Судя по ощущениям, он понял в чём причина спустя несколько минут, но на деле наверняка прошла неделя, а то и больше. Время вообще перестало быть той самой константой, за которую можно было зацепиться раньше. Разумовский считал часы, как секунды и секунды, как часы. Год представлялся ему то одним мгновением, то целой вечностью. Он терялся во временных эпохах, путал в каком веке он находится и иногда пытался утверждать то вот-вот начнётся восстание декабристов. Рубинштейн уже позже убеждал его в бредовости всех этих идей. К концу разговора больной снова вспоминал кто он, снова возвращался в палату и снова мог думать о том, чем его таким накачивают.       Разумовский мог бы попробовать не глотать таблетки, хотя бы те, которые больше всего разрушали мозг. Попытка провалилась, санитар заметил сразу же и ударил по лицу так сильно, что во рту Сергей почувствовал свои выбитые зубы. Конечно же, никаких зубов не было, все тридцать два было реально потрогать языком. Рубинштейн позже сам рассказал, что он опробовал своё новое лекарство, которое должно было пробудить Птицу. И, судя по всему, нужного эффекта оно не оказывало, так что препарат отменили. Отменили, кстати резко, даже не заботились о том, какой вред такие вот химические эксперименты доставляют организму.       Первая ночь прошла с бессонницей, Сергей не был уверен, что это ночь, хотя в окне на потолке солнца видно нем было. Времена суток уже раз десять поменялись местами в бедовой голове. День и месяцу определить не получалось тем более. Сергею стало хуже на утро. Калейдоскоп эмоций замер, прекратился бесконтрольный выброс гормонов. Сердце тогда колотилось с невероятной скоростью и готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Мерещились когтистые руки, что ползли по телу, оставляли царапины, давили на глотку. Голос в голове раздавался сразу со всех сторон, он шептал проклятия и обвинения, напоминал, как Разумовский ужасен и не заслуживает прощения. Желудок скручивало спазмом от каждой попытки изменить своё положение, вся еда стала иметь вкус помоев и запах старых тряпок. Сергея рвало буквально от всего, пол камеры практически сразу застелили впитывающими пелёнками, ведь отмывать за ним было слишком муторно и противно. И так спёртый воздух пропах желчью, дышать становилось всё труднее грудную клетку и трахею сдавливало. Серёжа с трудом забивался в самый тёмный угол палаты, сворачивался там клубком, старался выглядеть как можно меньше. Птица резал, резал, резал его мозг и тело. Руки и лицо пачкались часто бегущей из носа кровью, в потрескавшейся коже пальцев чернели следы угля, которым рисовали на стенах.       Разумовский не пытался сопротивляться, даже с облегчением давал измождённому мозгу отключится, терял сознание и только в эти моменты мог отдохнуть.

***

      Олег отложил от себя записи, больше не в силах читать всё это. Он сталкивался с разными проявлениями жестокости, были и издевательства над женщинами и детьми, и выпущенные органы и много чего ещё, что вспоминать не хотелось, но военный никогда не мог даже представить, что самый обычный врач почти в самой обычной больнице окажется палачом, ставящим эксперименты над больными людьми. Целью Рубинштейн ставил создание сверхчеловека, только вот этот термин нигде не раскрывался. По мнению Волкова, под это определение мог подойти и он, и даже Хольт, но никак не псих с остатками рассудка. Ещё Олега напрягла описание этого странного «Птицы». Наёмнику казалось, что раньше он слышал это имя из уст маленького Серёжи, но контекст вспомнить не удавалось. То ли это был воображаемый друг, то ли персонаж из мультика.       Пришлось залезть в Интернет и только так Волков смог узнать всю суть диагноза друга. Простыми словами это было раздвоение личности, сложными словами Волков не понял. Если представить, что такое и правда существует и в Серёже живёт одновременно две личности, одна из которых и устроила пожары, то можно объяснить большую часть странностей. Так становится понятно, почему Сергей с невиданной ему грубостью затыкал Волкова, а потом вообще решил выпустить в него пол десятка пуль. Только вот можно ли этому всему верить? Сможет ли он простить предательство, если оно окажется следствием болезни? Сможет ли Олег переступить через собственные моральные принципы в который раз исключительно из-за Разумовского? Хотелось бы, конечно, сначала пообщаться с самим Серёжей и решать уже тогда кого он спас и достоин ли этот кто-то жизни. Пока остаётся только ждать и всё же снять уже наверняка подгоревшую кашу с плиты.

***

      Олег опускает на сгорбленную спину последнюю прядь теперь расчёсанных волос. Он хотел бы сказать, что волосы красивые и мягкие, но это было далеко не так. Организм слишком долго не получал нормального питания, так что на былые пышные причёски можно ещё очень долго не рассчитывать. Серёжу бы накормить нормально. Дать ему каких-то овощей и фруктов, но его от чая воротит, что уже говорить о нормальной еде. Волков даже немного жалеет, что достал ту трубку, через которую его и кормили.       Сергей сидит неподвижно, сжимает тонкими пальцами брюки Волкова, которые на несколько размеров больше и, кажется, попробуй он встать, так сразу слетят. Он очень странно перебирает ткань, будто не может поверить, что одежда на нём настоящая. Старается потрогать каждую ниточку, трёт ткань и проводит ногтем по зашитой дырке на колене. Это даже немного смешно, конечно наёмник не заставит своего друга ходить по дому в чём мать родила, даже если его это нисколько не смущало. К тому же по ночам с окон несло и не хватало только, чтобы Сергей сильнее разболелся. У него и так уже сопли текут. Волкову придётся, прямо как мамочке или няньке, таскаться за ним, смотреть, чтобы вдруг от кашля не задохнулся и из-за температуры не зажарил сам себя. Вот вроде и раздражает ужасно, но бросить начатое не выходит. Олег сжал руки в кулаки, покрутил ими, разминая затёкшие от долгой монотонной работы суставы. Он может в любой момент оставить Сергея одного умирать с голоду, но не делает это. Ему никто не платит, и никто уж тем более не осудит, но наёмник принимает идиотские решения одно за другим и не успевает пожалеть. Волков уверен, что Разумовский умрёт один именно от голода, не сможет дойти до пакета с продуктами, не сможет заставить себя поесть или просто не захочет жить дальше. В его глазах не осталось жизни, не осталось веры в лучшее. Сергей взглядом просил убить его, прекратить страдания. Олег был жестоким человеком, он спрятал оружие очень далеко и никогда не направит его на друга.       Разумовский пережил весь тот ужас и вполне логично, что тот не будет таким, как прежде. Любой бы на его месте сломался, любой бы перестал делать хоть какие-то попытки жить. И почему Волков надеялся на что-то другое? Разве он не лучше всех должен знать, что добра в мире не осталось, что не осталась среди человечества надежды? Разумовский всегда был удивительно упорным, он стерпел всё, что преподнесла ему жестокая жизнь, и вот сейчас сидит перед Олегом такой уязвимый и открытый. Наверняка боится ужасно, но доверяет, пытается доверять. Его тело мелко потряхивает и плечи напряжены до предела, но наёмнику позволяют сидеть за спиной, в самом уязвимом месте, позволяют касаться себя… Неужели Рубинштейн не убил в нём ту веру в людей и ту доброту? Или же наоборот Серёжа настолько опустел, что от него осталась одна бездушная оболочка, готовя к любым издевательствам? А видит ли он Олега, узнаёт ли? Может вместо образа Волкова пред ним предстаёт что-то мистическое, не имеющее человеческие черты?       — Ну всё, готово. Резинки у меня нет, придётся тебе с распущенными ходить — Голос звучит хрипло и тихо, совсем неуверенно. Нужно разбавить эту напряжённую тишину и в голову правда не приходит ничего лучше. Разумовский вновь не отвечает. У него на горле небольшой шрам —след от интубации. Олег всё больше убеждается, что неудачной. Голос меньшее, что Разумовский мог отдать за спасение жизни. Когда его грудь пронзили свинцовые пули, у врачей не было времени действовать осторожно. Волков не мог винить их в этом, сам видел и сам чувствовал, как жизнь боевых товарищей покидает раненые тела буквально у него на руках.       Олег стучит пальцами по прикроватной тумбочке, плечо его нервно дёргается. Глаза бегают от предмета к предмету, пытаются найти то, чем можно занять руки. Мужчина спускается с кровати и уходит из комнаты.       Разумовский немного поворачивает голову в его сторону, следит взглядом чистых голубых глаз, один из них практически не видит, а белок залился красным после избиения. Сергей рукой тянется к волосам на которых ощущаются фантомные прикосновения расчёской. Хочется собрать их в хвост или хотя бы убрать с лица, но нечем. Та резинка, появившаяся у него давно в больнице, потерялась, наверное, ещё в телестудии. В тех странных подвальных помещениях его никто не заплетал и, кажется, голову даже не мыли из-за чего кожа сильно чесалась. Сейчас стало значительно лучше. С Олегом стало значительно лучше. Новый Олег пусть и выглядел угрожающе, а действовал порой излишне грубо, Серёжа чувствовал его беспокойство, видел в пустых глазах его прошлого, ещё не совсем потерявшегося в пыли сражений.       Сергей медленно опустился на подушки, притянул к себе колени. Он уже забыл, что можно проводить время как-либо не лёжа. Разумовский — бомба замедленного действия. Никогда не знаешь, когда рванёт. Больной уверен, что это случится в ближайшее время. За весь день Волков дал ему только таблетку сильного обезболивающего, значит, скоро начнётся горячка, синдром отмены и ещё что-то. Названия разные, но факт один — будет очень плохо, настолько плохо, что никто не сможет помочь. «Только бы не дожить до утра» — думает некогда лучший программист и уже чувствует, как по его спине ползут когтистые руки.