Что сделано, то сделано

      — Дамаск. — Мужчина называет первое, что приходит в голову. Был там несколько раз, далеко не худший город, но всё же совершенно ему не подходящий.       — Кёнигсберг. — Олег сначала хочет возразить, что такого города уже не существует и вообще-то его нынешнее название тоже подходит, но молчит. Ему уже плевать, пусть хоть случайный набор букв называет, лишь бы только сильно на нервы не действовал.       — Гродно.       — Ору-Перту. — Волков даже города такого не знает, но делает вид, что всё нормально и его четвёрка по географии заслужена, а не поставлена из-за доброты учителя. Наверняка это что-то в любимой Италии или любой другой европейской стране.       — Ты чисто принципиально что-то посложнее называешь? — Наёмник расправляет на кровати чистую простынь и оборачивается за спину. Птица, связанный теперь верёвкой, сидит на полу и улыбается самодовольно. Конечно же, специально, ведь нужно хоть как-то перед ненавистным Олегом повыделываться. Волков эта улыбка раздражает, но рот этому не Разумовскому не заклеишь. Он тогда ещё упорнее орать начнёт, лишь бы только побесить и как можно сильнее навредить голосу Серёжи.       Птица уже просидел в теле Сергея с обеда до позднего вечера, и Олег с трудом сдерживался, чтобы не пристрелить его. Он мог бы начать угрожать оружием, но тогда этот петух узнает, где оно хранится, и будет ещё упорнее выбираться, и покой наёмнику никогда не даст. Лучше уж пусть думает, что Олег вооружён исключительно кулаками и кухонным ножом. Вторая личность может и не настолько глупа, но вполне может считать Олега за идиота, который не удосужился найти оружие и спрятать его достаточно хорошо. Волков за десять лет узнал места интереснее шкафов и подушек.       Волков думал, свяжи он Птицу крепче, так тот уйдёт сразу же, но нет, упорно держится в теле. Он вроде бы и не угрожал особо безопасности, разве что соседи могут начать на крики и ругань жаловаться, да и то вряд ли. Просто с ним как-то совсем неспокойно… Это как знать, что сидишь с двойником близкого человека, пока он настоящий в опасности. Можно ли назвать глубины сознания опасностью Олег не знает, но уверен, что там нет ничего хорошего и ничего того, что могло бы Серёжу хоть сколько-то успокоить и обрадовать. Дальше им было принято решение действовать жёстче, он оставил не Разумовского без еды. Тот виду не подавал, что голоден, сидел в углу за диваном и скалил зубы, но урчание в животе говорило всё за него. Волков не сжалился. Он уже привык видеть то, как пленные умоляли о еде и воде, хотя их изначально собирались оставить умирать. С одного вечера голодовки с Разумовским ничего не должно случиться, но, может, эта Птица уйдёт побыстрее. Волков же поужинал лапшой быстрого приготовления, вкус которой казался совсем уж привычным и родным, так сказать «общажным». У мужчины не было желания готовить, и чистую Серёжину тарелку он убрал обратно в шкафчик к остальной посуде. Завтра с утра обязательно покормит его гречкой, которая планировалась на сегодня.       Птица по натуре своей был очень вспыльчивым и к тому же противоречивым. Он то откровенно намекал Олегу на половую близость, причём совершенно не стесняясь произносимых слов, пока его руки стягивали за спиной, то орал, чтобы его драгоценного Олег не смел даже пальцем касаться. В такие моменты особенно хотелось врезать, желательно пнуть в живот до рвоты кровью, но тогда пострадает Серёжа и всей его благотворительной деятельности конец. Олег старался убеждать себя в том, что Разумовского не убил ещё в клетке не из-за привязанности, а потому что надеялся, что тот будет хоть сколько-то полезным. Врать самому себе не удавалось совершенно, и Птица это явно замечал. Он тихо посмеивался, смотря на него с пола пронзительным взглядом жёлтых глаз. Вырвать бы их, воткнуть в череп что-то острое, да ту же ручку, которой он собирался с первоклассным наёмником справиться.       — Ну вот чего ты добиваешься, а? Таскаешься с ним, сюсюкаешься… Твой Серёженька уже не вернётся. Всё, опоздал ты с его спасением— Птица снова подаёт голос, когда в спальне становится тихо. — Да лучше бы ты сдох в своей Сирии и не мешал мне! Лучше бы ты вообще в приют не попадал!       Птица постоянно кричал что-то такое и неизменно желал Волкову смерти. Он заводился буквально с нечего, возможно в голове этой твари и шли мыслительные процессы, но Волков никогда не поймёт, как пожелания умереть связывались с комментариями об отвратительно выполненной работе и плачевном состоянии Сергея. Неужели этот действительно считает, что не вернись Олег, так не вытравили бы его в больнице? Волков почти уверен, что вытащи Рубинштейн Птицу насовсем, стал бы и над ним опыты ставить и никаких бы восхвалений его личности не было. Птица эта, вовсе не древняя мистическая сущность с безграничными возможностями, а просто болезнь, не поддающаяся лечению.       —Нет, ты не понимаешь. Ты слишком тупой, чтобы понять меня. С самого детства ты забирал моё внимание, это ты во всём виноват! — Птица подрывается с места, но быстро падает. Олег предусмотрительно связал ему ноги. — Он ради тебя сдохнуть был готов, а ты бросил нас! Предатель! Ненавижу тебя!       Волков вздыхает тяжело, заправляет одеяло в пододеяльник. Кричи ему это Серёжа, Олег склонил бы стыдливо голову и, наверное, сам извинился бы. Просто потому что сам в чём-то точно виноват. Виноват, что не заметил раньше и оставил одного в трудное время. Виноват, что умер и подумал о Сергее только после того, как стало поздно что-либо менять. Эти контракты ему ничего особо не дали, всё равно скатился в преступники и к тому же некрасивый шрам на его руке теперь до конца жизни будет. Но Сергея здесь нет, сейчас только эта тварь, которая вряд ли вообще искренне заботилась о ком-либо, кроме себя любимого. Птица не может испытывать такие же эмоции, он просто отделённая в далёком детстве часть сознания. Олегу только кажется, что на его глазах образовываются капельки злых слёз где-то посередине крика. Наёмник списывает это на плохой свет. Не может это другой плакать, нет в нем такого человеческого.       — Серый знал о том, что ты задумал? Он знает, что ты стрелял в меня? — удивительно спокойным даже для себя голосом спрашивает Олег. В какой-то степени знать правду страшно, но глубоко в душе теплится надежда, что его Серёжа ничего не знал и ничего не понимает сейчас. Пусть лучше думает, что Волков злится на него по какой-то другой причине и не винит себя в попытке убийства. Он действительно не отдавал себе отчёт, он бы никогда не захотел убить Олега, они кровью поклялись всегда быть на одной стороне, вдвоём, против всего мира.       — Ничего эта тряпка не знает. Побежал с Громом тебя любимого спасать, порушил мне весь план… Про пули он тоже не знает, но я смогу показать ему всё, и он вспомнит это, все убийства вспомнит… — Птица снова меняет тактику, начинает угрожать. Может, Птиц там тоже несколько. Каждая отвечает за отдельный способ пытки Волкова. Чёрт его помёт. Он не даёт Олегу времени даже для того, чтобы порадоваться и ещё раз закрепить в голове мысль о том, что Сергей всё тот же добрый парень. Олег ничего не отвечает, нет у него подходящих цензурных слов.       Наёмник перетаскивает лёгкое тело на кровать. Птица сопротивляется скорее ради приличия, хотя и сам наверняка был не против оказаться на мягкой кровати. Верёвки с него не снимают. Второй чуть ли не каркает от недовольства, что с ним так обращаются, шипит от боли в стянутых запястьях и израненном теле, но с кровати слезть не пытается. Наоборот даже как-то спокойно лежит на боку и смотрит на Олега из-под отросшей чёлки. Точно нужно резинку купить, только пока непонятно где тут можно найти хоть какой-то приличный магазин.       — Не сделаешь ты этого. Ничего ему не расскажешь. Ты же, вроде, защищать Серого должен был, значит и сейчас это делаешь. А защищать значит не только физически, но и беречь его от попытки самоубиться от шока. Не делай такой удивлённый взгляд, в личном деле прочитал. — Волков накрывает Птицу одеялом и выключает в комнате свет. Очень надеется, что проснётся завтра именно Серёжа.       За этот вечер он устал сильнее, чем за всё предыдущее время в этой квартире. Теперь, кажется, стоит ценить тихого Серёжу. Он сидел себе спокойно, просил что-то только если терпеть уже не мог и вообще не надоедал Олегу. Даже когда мужчине пришлось не спать и сидеть возле его кровати целую ночь, Серёжа не приносил такой усталости, как его вторая личность. Серёжа просто всеми способами старался быть удобным, не высказывать своего мнения, за неимением оного, воспринимать любое действие Олега в его сторону чуть ли не как дар божий. Звучит отвратительно, зато правда.       Олег бы, наверное, хотел вернуть старого Разумовского. Он был где-то между этими двумя противоположностями. Робкий и застенчивый, но способный постоять за себя и в разговоре, и в драке. С красивой широкой улыбкой, элегантными движениями и распущенными (специально для Олега, ведь при других всегда ходил с хвостиком) волосами. Такого Серёжу Олег полюбил всем сердцем, но благополучно потерял. Если раньше была надежда сделать всё как раньше, то сегодня она с каждым часом становилась всё меньше и меньше.       «Ну и чёрт с ним» — думает Волков. Всё равно любить будет, ведь иначе не может. Иначе сердце его, почему-то не сгнившее полностью, остановится даже без какой-либо внешней причины. Просто так, от горя, как попугайчик неразлучник умрёт. Как бы сильно не злился, будет любить и оберегать Серого от любой опасности. Куда угодно он пойдёт и за этой Птицей, и за совсем уж пугливым Серёжей.       — Придурок, развяжи мне руки! Клянусь, я убью тебя! — кричит не Разумовский из спальни. Олег вздыхает тяжело и возвращается, включает свет. Он действительно мог затянуть верёвку слишком сильно, да и спать свернувшись в непонятной позе совсем неудобно. Волков не совсем уж зверь, положение всё же сможет облегчить.       — Мог бы ещё медленнее идти. Ты вообще думаешь, что делаешь? Вот верну я твоего милого Серёженьку, так он же тут разревётся, испугается тебя. И все твои страдания коту под хвост. — Птица выглядит действительно обеспокоенным и явно не своим положением. Олег даже удивляется этому. Наёмник распускает верёвку на руках, начинает перезавязывать спереди. Оставляет немного места, чтобы наутро руки не посинели. Вряд ли этот птеродактиль додумается большой палец выбить, чтобы освободить запястья. Олег так, кстати, пару раз выбирался, но и то там были совсем крайние случаи.        — Когда ты вывезешь нас из города? — спрашивает тихо и даже робко, не смотрит на Олега. Наёмник даже не знает, как ответить. У него не было конкретной даты выезда, просто пока были деньги и было время на восстановление Разумовского. Как только какого-либо ресурса начнёт не хватать, он тут же будет думать, куда перебраться.       — А что, скучно стало? Ну так можешь подыскать нам какой-нибудь домик в Венеции, и я с радостью приму твоё предложение там пожить — Олег усмехается и встаёт перед кроватью в полный рост. Птица всё ещё не поворачивается к нему лицом. Шутка ему явно не нравится, брови сходятся к переносице, губы сжимаются. Наверняка придумывает, что бы такого Олегу сказать.       — Тряпка в опасности, а на тебя мне плевать. На него плевать тоже, но у нас, к сожалению, одно тело. И ещё без тебя мы не выберемся — Олег вздыхает и закатывает глаза. Он прекрасно знает про полицию и про то, что кто-то пытается найти Сергея. Только вот Птица про последнее вообще знать не должен — И не делай такое лицо! Я тебе серьёзно говорю, пакуй вещи с сваливаем из Петербурга как можно дальше. Нет, лучше даже из страны. Им не составит труда найти нас на любой точке планеты.       Взгляд у Птицы немного напуганный, направленный не на Волкова, а будто за него. Наёмник даже оборачивается на всякий случай, но там ожидаемо никого. Не Разумовскому удаётся напрячь нервы Олега, но он не будет верить каждому его слову. Всё ещё приходится напоминать себя, что диагнозы в карте настоящие и человек перед ним видит мир совершенно не так, как Волков       — Ага, и кто же это такой, который найдёт нас где угодно? — Олегу даже интересно становится, что ему ещё скажут, он садится на край кровати, смотрит на Птицу с улыбкой. Теперь его очередь раздражать второго своим поведением.       — Какой же ты недалёкий… Всё тебе придётся с самого начала объяснять! В голове Тряпки главный — я. Я решаю какие сны он будет видеть и какие мысли полезут в его голову. Пару дней назад появилось какое-то непонятное существо, которое нашей с ним воле не подчиняется. Единственное, что он говорит: «Я до тебя доберусь». Поверь мне на слово, такого ты ни в интернете, ни в своих этих записках в папочке не найдёшь.       Олег не дослушивает и смеётся в голос. Смеётся так, что начинают болеть мышцы пресса. Для него всё это — один второсортный анекдот или сказка, но никак не повод сваливать в другой конец мира. Максимум, он может снотворное поискать или ещё какие-то таблетки. Не смотря на всю свою вроде бы гениальность, Птица говорил такие глупые и абсурдные вещи, что даже в состоянии алкогольного опьянения Олег бы в них не поверил. Не Разумовский даже показушно не обижается, явно ожидал именно такой реакции. Непонятно только, зачем тогда это всё рассказывал.

***

      Тот день он запомнит надолго. Всё начиналось, как обычно: чашка крепкого кофе и прослушивание виниловых пластинок с песнями молодости. День планировался спокойный, без лишних людей, к тому же очень продуктивный. Всё пошло не по плану, как только они причалили к берегу рядом с психиатрической больницей. Помимо работников, оставшихся на ночь, здесь была полиция. Сегодня никто не поступал, и никто не выписывался, значит напрашивался вполне очевидный вывод, что что-то случилось ночью. И это что-то могло разрушить в пух и прах планы главврача.       Рубинштейн замешкался ненадолго, прежде чем направиться к своему кабинету. Возможно, они ещё ничего не обнаружили и получится заговорить полиции зубы. Главврач открыл дверь в свой кабинет, там уже знакомый парнишка со светлыми волосами допрашивал Софу. Девушка не рассказывала ничего лишнего, судя по тому, что выглядела она более чем спокойно. Да и в ней никогда ранее не приходилось сомневаться, она была заинтересована в развитии эксперимента и его успешном завершении.       — Доброе утро, а что здесь происходит? — Доктор повесил легкий плащ на вешалку и подошёл к своему столу. Второй полицейский, повыше ростом и с крепким телосложением поздоровался с врачом в ответ.       — Да вот, говорят проникновение. Пять пострадавших охранников, один в больнице с сотрясением мозга. Остальным повезло больше. Все, как один, говорят, что зашёл кто-то весь в чёрном, побил их и ушёл, ничего не сделав. Думается мне, кто-то что-то недоговаривает. Вы проверьте, может какие лекарства пропали, больше же незачем в психиатрическую больницу проникать. Да и тем более такую отдалённую. — Рубинштейн выдыхает и едва заметно расслабляется. Конечно, новость о проникновении совсем нехорошая, но они явно не обнаружили в здании с десяток человек в клетках, среди которых был признанный погибшим миллиардер и направленный на лечение майор полиции. Иначе бы Рубинштейна ещё в квартире взяли под руки без объяснения причины.       Прошло не так много времени, прежде чем сотрудники полиции ушли. Рубинштейн наблюдал за ними внимательно, но не слишком пристально. По их лицам было понятно, что дело раскрыто не будет, ведь не было отпечатков или хоть каких-то улик, кроме абстрактного описания пострадавших охранников.       Ассистентка Софа подошла к нему со спины, ожидая распоряжений. Кроме особенных больных, нужно провести несколько консультаций, возможно, изменить кому-то дозировки препаратов.       — Перепроверь бумаги и лекарства на наличие, я должен убедиться, что все на месте. Если спросят, скажи, что по личным делам не принимаю. — Ассистентка кивнула и ушла к шкафу, в котором хранились дела всех, кто получил привилегию стать сверхчеловеком.       Предчувствие врача не подвело. Он спустился в подвальные помещения, проверить все ли живы и в порядке. Одна из клеток раскрыта нараспашку, а аппараты в ней прекратили работу. Разумовский сбежал, только вот непонятно как именно. До этого тот лежал практически без движения. Психиатр ударяет кулаком по прутьям открытой клетки, звук эхом разносится по всему помещению. Остальные подопытные начинают уползать подальше, очевидно не желая попасть под горячую руку. Оказывается, у них ещё остались силы на что-то кроме бессвязных бредовых монологов.       — Из всех именно он… Птица в последнее время доставляет мне всё больше и больше проблем. Насколько оправданы мои страдания? — рассуждает психиатр вслух, осматривая все клетки. От больных он точно ничего не узнает, большая часть уже перестали как-либо на него реагировать, а уж тем более отвечать на вопросы.       Самое страшное даже не пропажа ценного элемента эксперимента, а то, что тот был в сознании и, возможно, сможет очень даже чётко описать кто и что с ним делал. И тогда, если ему удастся убедить кого-то достаточно влиятельного, Рубинштейну несдобровать. Он-то прекрасно знает, что каждый человек в этих клетках, а потом и за их пределами, готов разорвать его на мелкие кусочки, отомстить за «пытки». Они не понимают, что это во благо науки, не понимают, какую пользу человечеству они могут принести!

***

      К концу теперь напряжённого рабочего дня на почту пришло странное письмо. Врач сначала подумал, что это просто спам или чьи-то глупые шутки, но кое-что заставило его изменить своё решение. Мужчина несколько раз нажал на компьютерную мышь, чтобы увидеть текст письма полностью. В нём девушка, никак не представившаяся, в открытую говорила о том, что психиатр держал в тайне уже на протяжении нескольких лет.       «Приветствую вас, Вениамин Самуилович. Мне очень жаль, что один из ваших подопытных крысят сбежал, но, поверьте мне, ничего не бывает напрасно. Ведь, если бы не его побег, нам бы пришлось убить вас. А так, вы можете присоединиться к нам, и мы все получим с этого выгоду.       Мне известно, что вы уже долгое время занимаетесь созданием сверхлюдей, но ваши попытки пока не приносят успеха. Я могу это исправить. Мне известно то, что в целях безопасности я смогу сообщить только вам лично. Посмотрите вложенный файл и, если вас это заинтересует, приходите сегодня к Троицкому храму в Городском Русском кладбище к одиннадцати вечера. Мы будем с нетерпением ждать вас»       По телу врача пробегает жар. Его затянувшийся на несколько лет эксперимент без Разумовского был обречён на провал, а тут нашёлся тот, кто знает что-то, что может указать верный путь к успеху. Ранее рассудительный и просчитывающий каждый свой шаг психиатр уже уверенно вбивает адрес в карты на телефоне и даже не думает, что что-то может пойти не так.       Прежде чем чуть ли не выбежать из кабинета, мужчина всё же решает посмотреть, что же такое в том файле, который был приложен к сообщению. На компьютере открылась фотография. На ней девушка, скорее всего та самая, которая и написала врачу. За ней стоят в ряд, словно солдаты, несколько на первый взгляд человек. Рубинштейн приближает снимок и только тогда замечает, что это и не люди вовсе. Они какие-то чудовища из фильмов с огромными уродливыми мордами и лапами с острыми когтями. Так вот как выглядят сверхлюди. Эти твари ведь наверняка и должны быть теми, кого врач так долго пытался создать. Они — идеальная армия, которая выполнит любой приказ и ничего не будет бояться. Они выглядят, как существа разумные, может быть могут за секунды решать самые сложные задачи, продумывать стратегии и планы из множества пунктов.       Врач поспешно удаляет письмо и собирает свои вещи, просто сметая их в старую сумку. В голову даже не закрадывается мысль о том, что всё это может быть исключительно монтажом и никаких чудовищ на Земле не существует. Сейчас это не так важно, нужно хвататься за любую возможность достичь результата.