О причинах: к Кастиэлю

— Кастиэль, почему ты помогаешь нам? Ангел удивленно повернул голову в сторону Сэма. Даже Дин, до этого менявший масло, которое протекло посреди пути, отвлекся. Здесь, к югу от Сакраменто, в эту теплую ночь было поразительно тихо и безлюдно. Будто пространство всей Калифорнии схлопнулось до одного-единственного поворота у дороги, а воздух застыл и стал резко разряженным. И почувствовалось, словно между ними всеми расстояние стало всего несколько сантиметров. Кастиэль поднял взгляд в небо. — Вы мои друзья, — подумав, что, видимо, Сэму такого ответа будет мало, он добавил, — вы изменили судьбу, хотя это казалось невозможным. Я верю в вас. — Разве тебе не положено… ну… верить в Бога? До сих пор не совсем понимаю, как это у вас, у ангелов, работает. Типа, очевидно, что кто… как-то все возникло. В том числе и вы, так что, наверное, вы не можете в него не верить, не так ли? — Знать и верить, Дин, не одно и то же. Кажется, теперь они все были увлечены этим разговором. Сэм с Дином переглянулись, а затем проследили за взглядом Кастиэля — тот все еще был устремлен наверх. Быть может, там он пытался рассмотреть Того, кто за ними мог наблюдать. Но они не увидели ничего сверхъестественного; кроме звезд, конечно. Огромные пылающие скопления газов, миллионы лет светящие после смерти, пугали пиздец как сильно после всех этих документалок на ночь. — А ты знаешь или веришь? Или что еще? — Монстры были созданы альфами. Альфы были созданы Евой. Ева, очевидно, тоже была кем-то создана. Кем-то более совершенным, чем она. — Ни да, ни нет, Кастиэль. Как обычно, одни загадки, — Дин обошел машину, поднял руки и на пальцах начал объяснять, — если так подумать, то Еву тоже мог создать кто-то другой, и этот другой тоже мог быть создан кем-то, и этот другой тоже из кого-то вылупился. Мы так можем решать кто-кого-создает до чертовой бесконечности. Так как, нахрен, мы вообще можем искать начало у всего этого? — Дурной бесконечности, Дин, а не чертовой, — заключил Сэм под диново «ботаник». Тот снова продолжил копаться в машине. — Об этом можно размышлять так. В тринадцатом веке, когда было противостояние двух католических орденов — францисканцев и доминиканцев, — мы с другими ангелами были приставлены к ним для наблюдения. Внутри гарнизона ангелы часто делали ставки, конечно же, метафоричные, о том, какой из орденов в итоге победит, — из-под капота раздалось «надеюсь, ты выиграл, Кас, команда Винчестеров никогда не проигрывает ставки», — но затем я обнаружил одного занятного человека. Он был из среды францисканцев, его звали Иоанн Дунс Скот. Довольно умен для человека. Он сказал, что у всего должна быть первая причина, из-за которой все было создано. — И эта причина — Бог, да? Кастиэль хмыкнул. Честно говоря, хоть ангелам и не подобалось, наблюдая за Землей, он периодически выделял себе разных известных и не очень любимчиков: Дунс Скот, Растрелли, Мария Кюри, Джон Данн, Федор Плевако. И даже если бы их троица не была связана всеми этими обстоятельствами, у Сэма были все шансы стать им. — Это был спор о том, можем ли мы в целом что-то узнать о Боге, о его существовании. Дунс Скот считал, что если мы можем понять, что такое добро или благо, то, умножив это понятие во много раз, мы получим чистое совершенство, которым Он и является. А может ли чистое совершенство допустить убийства детей, смерть отца Дина, такое количество вырвавшихся из ада демонов и Люцифера? Или это и есть та самая любовь к людям? Габриэль часто смеялся раньше: «Люди такие смешные — свободу воли им подавай, а с последствиями и ответственностью мириться не хотят». Кастиэлю смешно не было. Он уже даже не мог вспомнить, когда всë началось. Три точки, три причины, почему люди начали мыслить как-то иначе (очевидно, зазнавшись после победы в эволюционной гонке, как считали ангелы) — сомнение, удивление, страдание. Могли ли они подходить и ему? Было ли это сомнение, когда он колебался, услышав приказы небес. Было ли это удивление, когда два стоящих перед ним человека смогли перевернуть ход игры, запланированной едва ли не с начала времен. Нет. Это было страдание. Страдание, когда Уриэль убивал его братьев и сестер, когда небеса отвернулись от плана спасения и развернули план апокалипсиса. Страдание, когда он сам поднял клинок и начал убивать. Страдание, когда он искал Бога, но тот отвернулся от него, как отворачивается подросток от плюшевой собачки, с которой он засыпал в детстве. Да, это было страдание. — Я знаю, что он существует, — казалось, Винчестеры уже забыли о разговоре, когда голос Кастиэля разрезал воздух, — но я в него больше не верю. Он умер. Было в этом что-то такое… неправильное. Апокалипсис звучал грозно. Так звучали и следовавшие за ним наводнения, и ураганы, и пожары. Звучали смертоносно и протяжно, как волчий вой. А он просто взял и умер. Заразился, захворал и умер. Тихо, молча, неприметно. Весь мир и не заметил, как перестал в нем нуждаться. Как люди стали молиться не ему, а творить кумиров среди себе подобных, как стали строить мораль на своих новых принципах, как стали натыкаться на абсурдность мира, словно слепые котята на стены коробки, и не находить ответов. Люди перестали верить. А страдания все множились и множились. Так сильно, что они подобно эпидемии захватили и душу Кастиэля. Но он больше не хочет страдать. Дин с Сэмом показали ему, что он может сам выбирать свою судьбу. И он выбрал. «Я — новый Бог. Лучший. И вы станете поклоняться мне и возглашать любовь к своему Господу. Или я вас уничтожу»

— и если не станет никого, то кто будет страдать?