Прости, мелкая

      С громким, пронзительным звуком открывается железная дверь, раздаётся характерное постукивание обуви о бетонный пол. Очень холодный, но она не чувствует, как у нее онемели кончики пальцев, как на ногах, так и на руках. Её обобрали до нитки, как какого-то дворового мальчишку, оставив сидеть в одних тряпках, даже без обуви. Спасибо, оставили хоть протез среднего пальца, а то вдруг у нее там складной ножик? Громоздкие пули и гайки в волосах — и те куда-то подевались, а куда — одному Господу известно.       Всë потому что она не помнит. Не помнит ничего, что было после ослепительной голубой вспышки трех камушков, раздавшейся на всю деревню на самом дне Зауна. Это было так странно — видеть как кто-то повторяет твою ошибку: переборщить с количеством этих самых камушков. Но была ли это ошибка вовсе?       Стук каблуков всё ближе и медленнее, пока не почувствуешь, как чьи-то голубоватые глазки сверлят твой затылок, прожигая в нем сквозную дыру. Чтож, лучше бы она действительно там появилась. Кейтлин, будь добра, вооружись винтовкой, если не сделала этого до сих пор. Очередной завтрак, обед или ужин? В камере пахнет отвратительно от количества подносов с протухшей едой, возможно, после этого в поместье Кирамман заведутся тараканы. Посоветовать тебе хорошую отраву для них, Кейтлин? Если же не хочешь, тогда тебе лучше убрать заплесневелую пищу, пока личинки, плотно затаившиеся в голове преступницы, туда не добрались.       Спасибо, не надо.       С тихим скрипом маленькая железная заслонка отворяется, поднос оказывается за решёткой лёгким движением руки. Он стукается с соседним подносом, весь этот шум бьет по ушам в подвальном помещении без единого звука, а у неё итак голова раскалывается. Головная боль вошла в обыденность, но не такая, как сейчас, когда одно неверное движение и твой череп тут же пронзают копья. Такие же, как у ноксиканцев. У этих чёртовых тварей.       Ах, как же ей хочется, чтобы хоть что-то вонзилось в собственный головной мозг, заглушив её отдалённый в сознании голос, что несёт всякий бред, отвлекая от реальности. Но потом не жалуйся, что без меня тебе стало ещё хуже. Хотя куда уж!        — Если пришла убить меня, то убедись, что завершишь дело до конца.       Голос хриплый и сухой, связки, кажется, сейчас порвутся от того, как долго они не функционировали прежде. Она сама бы попыталась убить себя, но в этих трех стенах и одной решётке действительно нечем, разве что морить себя голодом. Уже в процессе. Принцесса Кирамман не уходила, всё смотрела на Джинкс, или на то, что от неё осталось. Нечто, что раньше было человеком, вызывающим звериное желание убивать, сейчас вызывало лишь толику жалости и мысли о том, что ты должна ее ненавидеть. Должна. Ты должна, Кейтлин. Это твоя обязанность, твоё предназначение.       Очень жаль, что пилти не следовала указаниям матери раньше и полезла в Заун с сестрицей одной психопатки. Но пересказывать эту историю уже будет кто-то другой, не Она.       Она не смотрела на девушку сестры даже украдкой или искоса, но казалось отчего-то, что та держит что-то в руках. Точно оружие, точно убьёт. Слава Господу, в Кирамман есть хоть немного милосердия для такой, как она. Гнить в камере не в стиле Джинкс, она бы нашла способ подорвать тут всё и выбраться сухой из воды, а потом ещё раскрасила бы весь дом пилти в ядерные краски. Гнить в камере не в стиле Паудер, её бы туда не посадили. Даже Вай отказалась от этой участи — она не гнила, существовала как-то много лет подряд. День за днём. Но Она гниёт вместе с едой на подносах. Сердце покрылось плесенью ещё пару дней назад, а все, кто знал Джинкс, наверное думали, что у нее его и вовсе нет.       Пару дней назад.       Большие золотые глазки бегают по всему помещению уже который раз. Севика решила остаться с ней, то-ли по доброте душевной, то-ли просто, чтобы Иша не бросилась убегать на поиски своей «героини». А она ведь может, и однорукая женщина это прекрасно знает. Сама видела, как малышка бросилась прикрывать Джинкс собой и дрожащей рукой размахивала пистолетом у Вай перед лицом.       Удивительно то, какой смелой была эта малютка. Заун воспитывал своих детей путём кнута без пряника. Родиться в нижнем городе — уже наказание за свои грехи в прошлой жизни. Ише не повезло не помнить, что же такого она натворила. Чем заслужила в пять лет видеть труп своего брата, укрываться окровавленным телом где-то в углу, чтобы люди в форме не заметили и её, а потом забрать его каску и хранить как зеницу ока. Или скитаться по улицам, воровать с рыночных прилавков самую противную еду, что можно только себе придумать, чтобы просто набить желудок и не помереть с голода, Иша научилась просто глотать пищу, так было проще съесть что угодно. Благо с Джинкс ей не грозило ни то, ни другое. Джинкс разрешит ей остаться с ней. Джинкс укроет пледом с забавными заплатками. Джинкс накормит чем-нибудь вкусным, от чего захочется ещё есть, а не не чувствовать голод вовсе, даже конфет откуда-то достанет. О существовании сладостей малышка и не знала ранее.       Ише было страшно. Очень страшно. Страшно, что Джинкс не вернется. Что реванш в жучиных боях так и не состоится и Вонючку придётся отпустить на свободу. Это ведь она, она виновата! Мало того, что из-за своей упрямости и глупости вынудила старшую вытаскивать ее из Тихого Омута, так ещё и сейчас она возможно вообще не вернётся, а всё из-за того что Иша — глупый ребёнок. Глупый. Наивный. Ребёнок.       Но Джинкс возвращается. Джинкс позволяет себя обнимать. Джинкс вытирает слезки и не ругает. Джинкс лишь щелкает девочку по носу и говорит больше не убегать. И Иша послушается.       Наверное.        — Джинкс, — зовёт противный, строгий и явно раздражённый голос, вырывает из мыслей и тычет дулом ружья в извилины, срывается на крик в завершении речи — Ты должна ответить за все свои поступки. Тебе нет оправдания за всю боль, что ты причинила людям!       Она больно впивается длинными ноготками в собственную кожу. Она молчит и кусает губы до крови, чтобы почувствовать металлический привкус на языке. Такой же металлический, что и решётка, по которой Кейтлин ударяет кулаком. Заметила, как дрогнула её собеседница, если таковой её можно назвать. Странно видеть своего заклятого врага таким беспомощным. Вернее, странно не наслаждаться этим видом и не воспользоваться слабостью, чтобы напасть.       Молчание слишком затягивается и Кирамман это раздражает. Лучше бы она ответила что-нибудь такое, от чего у Кейтлин обычно кровь хлещет адреналином и чистой яростью, ненавистью, а не молчала вот так, когда девушка улавливает лишь звуки собственного дыхания. А Джинкс вообще дышит? Может, она пытается разговорить труп и ему же носит еду? Тогда неловко бы получилось.       «Я не знала, что там была твоя мать. Это, конечно, мало что изменило бы, но просто... Я не знала.»       Кровь стынет в жилах. Джинкс понимает, что это значит для Кейтлин, а Кейтлин понимает, что Джинкс имеет ввиду. Ей жаль. Теперь ей жаль. И пилти, державшей в руках детскую шахтерскую каску, разрисованную в самые яркие краски, тоже становится жаль. Она сжимает её и не решается сделать то, ради чего пришла сюда.       Прости заранее.        — Очки тоже выглядят как-то скучно! Есть идеи? — Задумчиво протягивает голубовласка, держа палец у подбородка, а потом наклоняется в сторону ребёнка рядом: её маленькой копией. Она упросила её сначала изменить одежду, чтобы как у Джинкс, а потом и вовсе волосы покрасить в голубой. Ишь чего придумала! Мелкая пожимает плечами, а потом напрягает все свои извилины. Джинкс почти видит, как у Иши обезьянка в голове стучит большими тарелками друг об друга, а потом заливается неудержимым хохотом от того, какой серьёзной выглядит она. Маленькой девочке взбрело в голову раскрасить свою каску тоже в «стиле Джинкс», хотя изначально, она от этого отказывалась по неизвестным причинам. Иша не рассказывала, а Джинкс и не спрашивала. Хоть и было интересно, наверняка, но рассказывать что-то для малышки было тем ещё испытанием. Не все жесты были идеальными, не все слова она знала. Да и старшая мало понимала. Если б могла говорить — девочка столько всего рассказала бы Джинкс!       Мелкая дёрнула головой и быстро схватила жёлтый маркер вместе с каской. Высунув язык, она старательно выводила на одном стеклышке спираль. Хотела было уже переключиться на следующее, но Джинкс остановила и взяла маркер из рук девочки, а после нарисовала свой символ — крест. Или букву «Х», каждый воспринимает как хочет!        — Ну, теперь точно всё, — говорит террористка и напяливает каску на голову мелкой. Отлично, теперь она действительно выглядит как одна из «Последователей Джинкс». Знали бы эти последователи, кто на самом деле раскрашивал добрую половину стен Зауна в голубой цвет и кто же внезапно появлялся на своеобразных собраниях заунцев. Ише нравилось притворяться Джинкс, она чувствовала себя такой же крутой, какой видела её. Дети часто подражают своим кумирам, Паудер знает это не по наслышке. Она так же подражала своей старшей сестре, хотела быть похожей на неё. Но это было до того, как та её бросила. Иша считает себя главной фанаткой и последовательницей Джинкс, поскольку видит в ней не символ Зауна или революции, а родную старшую сестру, маму. Видит в ней всё хорошее и яркое, что можно только найти в нижнем городе и плевать, сколько людей она взорвала или пристрелила. Маленькой девочке все равно как она назовёт себя: Джинкс или Паудер. Она знает, что это одно и то же, сколько бы «Джинкс» не говорила, что «Паудер» умерла. Нет, Паудер жива, она стоит прямо перед ней! Девочке в принципе все равно на имя и хорошо, что Иша нема, иначе у малышки язык бы не повернулся назвать девушку проклятием. Она ведь буквально спасла её! О каком проклятии может идти речь?       Девочка выглядывает из под козырька слегка большеватой каски, а потом улыбается. А Джинкс чувствует себя самым хорошим, добрым и счастливым человеком во всей Рунтере рядом с Ишей.       Рядом       С       Ишей       Иша?       Джинкс выворачивает наизнанку. Больно, больно. Больно. Больно. Как же блять больно. Джинкс хочется кричать. Она задыхается, взор замыливается и никто не уверен в том, что это слëзы. Только когда пилти уходит, а на еë место возвращается прежний охранник, Мальвина срывается с места. Она хватает головной убор, попутно перевернув тарелки с гнилой едой, и сжимает в руках. Крепко-крепко прижимает к груди, чувствуя под пальцами погнутый и местами расплавленный алюминий. Если бы малышка не уронила каску тогда, сейчас из глаз Джинкс не лились бы слезы как из ведра. Она мычит что-то между всхлипами. Она бьется головой об стену.       Она не успела.       В попытках защитить своë прошлое, настоящее утекло между пальцев безвозвратно. Настоящее пробежало мимо. Еë настоящее, и возможно, будущее, улыбалось перед лицом мнгновенной смерти, улыбалось, в последний раз смотря на Джинкс, как на самого лучшего человека на Земле. Малышка. Ей было меньше десяти уж точно и за всë это время она познала явно не лучшую жизнь. Маленький, ни в чем неповинный ребëнок, нашедший утешение в чертовой пихопатке. Добровольно наложила на себя проклятие, глупышка. Чем только думала Джинкс, решив, что в этот раз все будет по-другому? Что Господь позволит ей и дорогому ей человеку быть счастливыми? Глупо было брать ребëнка с собой на поиски громадного чудища, разорвавшего десяток миротворцев своими лапищами за несколько секунд. Тебе стоило бы поучиться ответственности у своей сестренки. Даже будучи подростком, она понимала риски, понимала, как дорожит тобой, а ты... Если бы только у Джинкс была ещë одна минута. Полминуты. Пять, сука, секунд. Она бы успела схватить чертовку, понеслась бы прочь с ребëнком. Впервые в жизни наругала и расплакалась вместе с ней, крепко-крепко обняла. Не отпустила бы никуда глупышку! А потом они уехали бы куда-нибудь далеко, улетели на дирижабле навсегда и больше не вспоминали про родной Заун и ненавистный Пилтовер.       Времени не было.       ...Еë правда больше нет?       Она поджимает колени к груди, зажимая каску между ними и закрывает рот руками. Бедному охраннику-миротворцу повезло, что в темноте лицо преступницы не разглядеть, иначе эти большие разъяренные и отчаянные малиновые глаза, снились бы ему в кошмарах. Но этот истошный крик пилти точно запомнит на всю жизнь. Хриплый, нечеловеческий, как будто в террористку что-то вселилось. О, с каким интересом он посплетничает об этом на обеденном перерыве с коллегами.              Джинкс сильно ударяется головой о стену и теперь уже рыдает не беззвучно. Всë хорошее, что было в еë жизни, она сломала самостоятельно. Она убила половину своих близких и другие тоже умрут, если не покинут еë раньше. Если приблизятся к ней. Если она будет жива... Ты убила свое счастье, Паудер, так похорони себя вместе с ним. Вместе с Ишей. Вместе с Силко. Вместе с Клэггором и долбанным Майло. Вместе со всеми людьми, кого ты прикончила, чьих имен ты конечно же не знаешь и никогда не знала. Ты никогда не чувствовала вины за убийство людей, пока не видела, что их есть кому оплакивать или пока не оплакивала их сама. Смерть Силко была у всех на слуху — отца Зауна не стало так же, как и отца Джинкс. Все в Зауне знали его, но знал ли кто-нибудь Ишу? Смелую маленькую девочку-революционерку, которая была скользкой, как угорь, и всегда готовой ринуться в драку? На блядском поле боя всем было плевать на ребëнка с пистолетом в руках ровно так же, как тебе было плевать на десятки человек, сыгравших в гроб от твоих рук. И кто в этом виноват, неуж-то ребёнок в забавной каске?       Ишу в младенчестве поцеловало солнышко, вечно скрытое от Зауна. Поступки говорят больше слов, поэтому она постоянно говорила, хоть и всегда молчала. Джинкс считает, что слова — ненужная вещь, переговоры — пустая болтовня, хотя сама вечно треплет языком. Но это только для того, чтобы запудрить всем мозги и Иша об этом прекрасно знает. Догадывается, синевласка ведь не скажет. Они обе немы, просто никто не в курсе. Щечки этой девочки обсыпаны веснушками, а забавно приподнятые вихри коричневатых волос так красиво переливались на свету, становились золотистыми. Она теперь понимает, почему Силко был вовсе не против плести косы названной дочери, это почему-то успокаивало. Сама себе она терпеть не могла делать это, за то Ише — с радостью, главное сделать такое лицо, как будто вовсе не хочется.       Малышка и сама не против заплетать косички Джинкс. Да ладно, она это делать обожает! Разложить на полу по три прядки длинных голубых волос и бегать туда-сюда, переплетая их — что ещё нужно для переполненного энергией, неугомонного ребёнка? Ише, по правде говоря, не нужно было ничего, кроме своей каски и Джинкс, но старшая хотела подарить ей всё в этом мире и даже больше. Даже если не успела, Иша не обидится. Иша безгранично любит девушку, заменившую ей маму, которую малышка вовсе не помнила.       Паудер поцеловала смерть ещë в отрубе матери. Выбрала маленькую и слабенькую девочку в качестве проводника для своего проклятия. Мамочка — такая любимая и вечно веселая. «Самая лучшая мама на свете пришла!» — кричала Вай, когда Фелиция возвращалась домой. Родной запах колёсной смазки, окутывающий сестёр, когда мама так заботливо сидела рядом и рассказывала сказки о далёком королевстве, где все счастливы. Расслабленная косичка глубокого фиалкового цвета — Паудер со временем стала делать себе такую же каждое утро. И бездыханное окровавленное тело, валяющееся на мосту. Все воспоминания о матери были такими далёкими, словно сон при высокой температуре, но такой хороший, что выздоравливать как-то не хочется. Когда Пау-Пау болела, Вандер и Вай подменяли друг друга, заботясь о девочке. Сейчас Джинкс болеет всегда, но никто не заботится о ней и она сама в этом виновата. Это всё — твоя вина, Джинкс. Тебе пора сдохнуть, не думаешь?        — Не злитесь на меня, ладно? — отрезая свои длинные волосы, бормочет она себе под нос. Больше нечего заплетать. Больше некому, и ты сама в этом виновата. Джинкс хотелось верить, что жизнь после смерти существует, что её родные не исчезли бесследно, растворившись среди небосвода. Что Иша бегает где-то в поле, где трава по колено и пытается поймать ярко-голубую бабочку, а та всë время улетает и уворачивается, пока девочка не упадёт носом в траву, а потом, нахмурив бровки станет вновь взглядом искать красивое насекомое. Что Силко закурит сигару и будет медленно, растягивая удовольствие выдыхать горький дым. О нет, это не просто курение, это целый ритуал! Он обязательно потушит свёрток о разрисованную пепельницу. Там где-то на сколотом краю Иша тоже оставила свой рисунок жёлтым карандашом. Она так напоминала маленькую Паудер — упрямая, неугомонная и рисует там, где нельзя. Только «нельзя» — неправильное слово, Иша его постоянно пропускает мимо ушей, Джинкс научила её этому и после сама же от этого огребла. Силко будет присматривать за маленькой девочкой, резвившейся в траве вдалеке столько, сколько понадобится. Пока его дочь не придёт к ним, а тогда уже всё будет хорошо.       Всё будет хорошо!       Ей никогда не было страшно умереть. Могила всегда была в двух шагах, на расстоянии вытянутой руки и Джинкс делала этот рискованный, решительный шаг вперед. Но только один. Сейчас тебе придётся сделать второй, как бы сильно призрак маленькой девочки не тянул за штанину назад, подальше от пропасти, от гранат, от колющих и режучих вещей, от... Какой бы упрямой ты не была, малышка, это всё — бесполезно. Она остановится только если почувствует твою тёплую ладошку, а не холод, пронизывающий всё тело. В первый раз, когда она уже смирилась со своей участью, ты была рядом, но сейчас её не остановить. И это к лучшему, ведь всё будет хорошо.       Лёгким движением руки, Джинкс срывает чеку с гранаты. Паудер срывает чеку с гранаты. Ослепляющий голубой свет и они обе падают в пропасть, в объятия родных. Простите меня за то, что я слабая.       Простите меня за то, что я убила вас.