𝐨𝐧 𝐭𝐡𝐞 𝐞𝐯𝐞 𝐨𝐟 𝐚 𝐥𝐨𝐧𝐞𝐥𝐲 𝐦𝐨𝐫𝐧𝐢𝐧𝐠 𝐰𝐢𝐭𝐡𝐨𝐮𝐭 𝐲𝐨𝐮 ✩

« i can make u shut up,

but u might moan a little. »

✩

      Ему, честно говоря, плевать и на начальство, и на коллег. Вообще на все. Было плевать, когда он залип на хихикающего напротив Гена. И на то, как привлекательно выглядел человек, который всего пару часов назад устроил ему разнос и заставил переписать тридцати страничный отчет. Это уже неважно. Ну было и было. Честно, когда он пришел работать и увидел этого человека, то сразу понял: будет тяжело, меня точно трахнут. И, боже, как он был прав.       На протяжение всей его рабочей карьеры Наруми неустанно делал его жизнь на работе сущим адом. И не только потому что приходилось править отчеты, пересчитывать расчеты, переделывать презентации, чуть ли не на стульчике читать демонстрацию предложений. Нет, отделу, который он представлял, это уже казалось обыденностью. Ему, к слову, тоже. Но вот резкая смена стиля и поведения не нравилась совсем.       При первом дне на работе оба сцепились в войне за первенство. Да, Соширо из богатой и известной семьи, но Наруми в свою очередь вундеркинд и вообще гений инженерии и программирования. Но одно дело соперничать и грызться с простым человеком. Ненавидеть его, стебать. Другое, когда этого человека ты хотел бы выебать.       И, если у Гена не понятно даже, что в голове за мысли, то сам он ясно осознавал свое вожделение и ненависть. Да, несомненно, его желание не мешало им чуть ли не драться. Ни дня не проходило без грызни и крика: “Что ты делаешь на моей территории, горшкостриженный урод?!”       Ген ужасен во всем. Никакого чувства времени и намека на контроль. Как будто дедлайны его главный враг. Страдает СДВГ, очевидно, но ничего с этим не делает. И ладно это вредило бы только ему, Соширо молчал бы и ничего не говорил, но из-за прокрастинации тормошили именно его. При этом Наруми получал все лавры вне зависимости от участия в работе. Несправедливо.       Отличный сотрудник с охренительным послужным списком, тогда как для Хошины это первый опыт. Ему обидно, что его не ценят так, как делают это с соперником. Он каждый день проклинает весь белый свет только потому, что без понятия: хочет видеть Гена спившимся, сторчавшимся, изголодавшимся, а может чего похуже или в своей кровати, желательно запыхавшимся после жаркой ночи перед еще одним раундом.       Но с каждым рабочим днем, с каждым проведенным в одном офисе годом он склонялся к первому, потому что получить парня в качестве секс-партнера очень сложно. Может быть он мог подойти и сказать, что хочет его, но вряд ли гордость ему позволила бы. И так всегда только он унижается. А потом у Наруми вопрос, почему он согласился на объединение с отделом Аширо, а не с ним.       На вечеринке в честь собственного дня рождения он подумал обо всем. О всех разах, когда Ген его доводил до трясучки. О тех ночах, что проводил Соширо в офисе, чтобы доказать: он тоже ценен, он тоже важен, его тоже должны уважать. За все срывы, за все тупые интрижки и литры алкоголя после работы — только бы забыть это все. Но когда среди этого круговорота появился Хиро и после одноразового секса стал его временной очередной интрижкой, а потом начал угрожать, то стало ясно, что все вышло из-под контроля. Его жизнь ему больше не принадлежит. Это матрица трудоголика или день сурка. Да что угодно, но не жизнь.       Все полетело к чертям, когда на его долгий взгляд Наруми вскинул свои густые короткие брови. Его красивые губы, из которых в адрес Хошины летели только издевательства, ругань, оскорбления, блестели и манили прижаться к ним собственными. Эта кошачья улыбка, которую хотелось попробовать на вкус. Этот хриплый голос сводил с ума, что мурчал кому-то минуту назад комментарий по поводу бабки из отдела кадров на ухо. Тогда Хошина и подумал, к черту это все. Он молод, красив, успешен. Какая разница, с кем на утро он проснется: Геном или кем-нибудь другим из их офиса? Тем более видеть его с кем-то рядом было слишком тяжело. Но сказать, что он ревнует, нельзя. Иначе он не отделается от Наруми даже на другой работе.       Они столкнулись взглядами, а в голове в этот момент произошел дисонанс. Было слышно, как напряжение скрипело между ними пенопластом по стеклу. Губы поджались, в горле пересохло и поднялась желчь. Их взгляды не отрывались друг от друга неприлично долго, а когда Соширо хотел подойти поближе, то снова наложал. Голова от выпитого алкоголя кружилась, сидя он этого даже не осознавал. Поэтому, в попытке приблизиться и в очередной раз погрызться, он почти упал на Гена, хрипя просьбу довезти до дома.       Очевидно, в планы это не входило, но Хошина умел пользоваться моментом. С одной стороны, терять уже нечего, с другой, стыдно до трясучки было и есть до сих пор. “А знаете, — думал он, — ну нахер это все. Достаточно себя сдерживать.” Ему было все равно, что подумает Наруми. Что будет после. Что между ними будет после этой ночи, после очередной ошибки, которую совершит Хошина. К черту все это. К черту последствия. К черту свисты и крики в их спины. К черту косые взгляды. Скрывать желание было уже даже неприлично, тем более его хотели в ответ.       Он позволил дотащить себя до машины. Точнее пользовался возможностью повиснуть на крепком плече и дышать терпким парфюмом, пока его тащили. Еще одна водолазка пропитается стойким парфюмом и не будет отстирываться. Еще одна вещь будет носить на себе воспоминание этого вечера.       Ощущать руку на талии и чужой взгляд на себе, пока они были в лифте, было слишком возбуждающе. Хошина сдерживал себя, чтобы не притянуть этого напыщенного петуха к себе за галстук. Целовать сейчас было бы ошибкой, его до квартиры бы не довезли. Не он один желал запретного, конечно. Но если со стороны Хошины это просто интрижка на ночь, как бы больно признавать это не было, то для Гена все не так однозначно. Соширо все еще под его подчинением, он ведь наравне с Аширо начальник, стоящий над парнем со стрижкой боб. Да, Наруми упертый мудак. Но все еще начальник. А Соширо подчиненный.       Но думал об этом парень уже в машине. Прижимал гудящую голову к вибрирующему стеклу, пока прогревалась машина, а благородный Наруми топал обратно наверх в его кабинет, чтобы забрать пакеты с подарками, что с утра ждали его там. И даже после того, как пакеты с презентами заняли место на заднем сидении, Соширо все еще прокручивал в голове все, что с ним происходило. Правда делал он это вслух.       Всю дорогу ныл не пойми о чем. То о коммунальных платежах. То о росте цены в зал, куда ходит. То о тупом сталкере-бывшем. То о всех неудачных опытах и болезненных расставаниях. То о чувстве, словно он грязный. Наруми его заверил, что это не так. Хошина попал в это все не по своей вине, а из-за ситуации, в которой оказался. Соширо долго смотрел на него и молчал, хотя на языке так и крутилось предъявить, чья же это вина? Но после недолгих раздумий решил разбавить напряженную тишину и продолжил говорить уже о подорожавших презервативах, сложности сдавать тест, чтобы проверить себя на наличие дряни, и отказах партнеров предоставлять справки. В общем, о насущном и важном.       До Гена, к слову, докопался, чтобы не сидел, отмалчиваясь и набирая компромат. По итогу стало известно, что он ходит на ежегодные осмотры, но не то чтобы часто трахается. Это почему-то заставило облегченно вздохнуть. То ли от того, что можно было не запариваться из-за кончившихся презервативов. То ли от того, что в его глазах Наруми хоть и был придурком, но хотя бы заботился о себе.       Хошина улыбался, когда Ген, на отвлекающие от дороги звонки, отвечал “занят”. То есть Соширо настолько важен, что Наруми согласен скинуть вызов, лишь бы с ним поговорить? Конечно это было не так, но он хотел верить, что хоть кому-то не все равно. Что он не просто одноразка, а действительно запоминающийся роман на ночь для такого человека как Ген. Ему было физически больно от воспоминаний о Хиро и о бывшем, который изменял своей жене с детьми с ним. Больно от всех его интрижек, после которых о нем забывали. Больно из-за собственной наивности, из-за инфантильного желания быть с тем, кто его любит.       Но Наруми другой. Восприятие этого человека было иным. Они ведь давно знакомы, от того и его приоритетрость по сравнению с остальными. И когда кто-то скажет, что он важен, это будет не то. Но если это скажет Ген. Тем более не все равно и именно ему, потому что выбрал довезти пьяного сотрудника до квартиры, который жуть как раздражал. Что-то это да значило ведь?       Они ведь действительно терпеть друг друга не могут, но Наруми реально согласился на это. И даже не думал над ответом, просто подхватил его и потащил к лифту. Шок. Ведь он даже заставил Хошину вспомнить, есть ли что-то от похмелья. Забрал подарки. Даже собственный. Открыл перед ним дверь, помогая вылезти без ударов о потолок машины. Даже попытался вести диалог, говоря бред о подарках. Он хотел сказать пару ласковых насчет выбора подарка, но смолчал. Это может все испортить.       Соширо сделал вид, что не понял, от кого ему дорогая чашка с блюдцем ручной работы, кофе и тот комплект белья. Ну, никто кроме Наруми таким не шутит, понимаете? Не вывозят сексуального напряжения обычные люди. Не дотягивают до его идеала. Все не то. Поэтому это только их шутки. Междусобойчики.       Когда Наруми заставляет его переделывать презентацию, но делает вид, что не замечает взгляд Хошины на своих ключицах.       Сидит на собраниях рядом с ним, чуть ли не раздевая взглядом, но при рассказе об итогах работы даже не смотрит на экран. Взгляд этих глаз Соширо ловит только на себе. И ощущение, что его взглядом раздевают не проходит до конца собрания.       Когда Хошина замечает утром на своем столе стаканчик все еще горячего кофе, а после слушает от Гена, что расчеты проводил первоклассник, наблюдая за точно таким же стаканчиком с напитком в чужой руке, но более зубодробительных из-за сладости сиропа. Ну да, это останется только между ними.       Когда они ненавидят друг друга, грызутся, но в какой-то момент Ген — может по привычке, может не контролируя себя — шлепнул Соширо по заднице, когда они ссорились в лифте. И его улыбка почти сошла на нет, их взгляды не могли оторваться друг от друга. А в памяти до сих пор стоит картина: глаза Наруми скользят к его рту, язык облизывает губы и взгляд возвращается к его. А потом эта рука возле его головы, фантомное ощущение горячего тела, что зажимало его у стенки маленького помещения.       Его шипящий шепот с хрипотцой тогда обпалил ухо горячим вздохом: “Ведешь себя как девственница в период овуляции,” — “В смысле,” — “Как стерва. Типа тех, кто в кружевом белье ходит. Версаче, диор. А тебя нахуй шлют чисто для вида.” Благо они одни в лифте были. Но больше ничего такого ему не говорили. Более того, Наруми его потом избегал следующие две недели. А лучше бы закончил начатое.       Но то событие оставило след по сей день — это заставляло сердце трепетать, сжиматься и дрожать. Это было горячо. Не так, как с их другими напряженными моментами. Это плавило его как воск, Ген был тем еще огнем, если старался. А тогда он точно пытался. Тем более после этого последовал слух, что он расстался с парнем. Соширо ничего не комментировал, но ловил взгляд Гена еще долго.       Он мастурбировал на воспоминания в лифте, лежа грудью на кровати. Силиконовая имитация стимулировала простату, а в голове был голос Гена и его вздох в ухо. Черт. А сейчас этот мужчина был с ним наедине. Вновь.       Тем более сейчас, когда вместо празднества в офисе в честь дня рождения, а точнее после него или точнее во время него в его же квартире в его губы теперь впивались чужие. Те, что роняли те слова, что он ведет себя, словно девственница, что носил бы белье. Ага, поэтому Гена сейчас не оторвешь. Поэтому он дарит ему комплект от дорогого бренда. Поэтому он не сводил взгляд с него на корпоративе. Поэтому сейчас расстояние между ними было лишь в одежде, а губы не отрывались от других. Присосался, паразит.       Хошина громко стонет, позволяя пригвоздить себя к стене еще сильнее. Им мешают пакеты с подарками, что услужливо помог донести Ген. Чьи руки так хорошо ощущаются на бедрах, задирая одно достаточно высоко. Чей язык так горячо вылизывает его рот с привкусом алкоголя и тофу.       Их груди прижимаются настолько сильно, что больно. Чувствуется биение сердца о его собственное. По бедрам передается дрожь от пальцев — от силы сжатия останутся синяки. Собственные ногти точно больно впиваются в чужую тонкую талию. Это на вкус и по ощущениям блядски божественно. На трезвую стыдно до боли в голове.       О его вставший и больно упирающийся в ширинку член трется чужой. И, Хошина так часто никогда не матерился, но блядь, у этого задрота Наруми явно больше. И хрен пойми от того, что у него мать наполовину кореянка, наполовину француженка была, то ли он выиграл какую-то лотерею и у его отца был неплохой агрегат.       Соширо даже проверяет. Одна рука скользит ниже, к паху, пока второй он обнимает за шею парня, чтобы не упасть на пол. Ладонь давит на ширинку и нащупывает головку. Нет, у него точно больше. На сантиметра три. По крайне мере явно крупнее.       — Твою мать, — хрипят ему в рот и больно кусают плечо сквозь пиджак. Тело сотрясается и на ухо протяжно стонут, когда ладонь сжимает сильнее и гладит головку. — Я тебя прямо тут отымею, если не прекратишь, горшкоголовый. Клянусь.       — Прямо отымеете? — хихикает почти невинно он, зарываясь носом в двухцветные волосы. — Прямо здесь? Как страшно. Аж ноги трясутся.       — У тебя сейчас от другого ноги трястись будут. Мелкий засранец, гарантирую, как последнюю сучку без презика и смазки выебу, — угрожающе шипит парень и толкается то ли в руку, то ли в промежность Соширо. Работает безотказно, ему в ответ почти вскрикивают. Стон отдается от стен прихожей. Оседает между их губами, что снова встречаются. На этот раз слишком яро, слишком агрессивно вгрызаются в друг друга. Это так мерзко, наверное.       — Наруми-сан, проверьте дверь, — едва слышно просит Хошина, когда от него отрываются, чтобы снять с запястий пакеты с подарками, что по-джентльменски донес до его квартиры Ген.       — Да кто к тебе зайдет, — бурчит тот и тянет его в комнату. Непонятно в какую, но эффект что надо.       Они не отрываются друг от друга, продолжая целоваться, передвигаясь все ближе и ближе к дверному проему. Соширо слишком тяжело взять себя в руки. Он отрывается от чужих губ и отстраняется.       Его игнорируют и притягивают снова, целуя так жадно. Словно Наруми погибнет, если не будет его касаться. А он едва на ногах держится, стоит прямо только из-за держащих его рук Гена.       — Ты обиделся что ли? — шепчут в ухо, широко облизывая бледную чувствительную кожу за ним.       Попытка отстраниться снова безуспешна. Хошина позволяет притянуть себя за талию в очередной раз. Упирается руками в крепкую грудь и ощущает горячее возбуждение другого мужчины.       Качает головой и позволяет снова себя поцеловать. На сей раз медленно, глубоко и до дрожи в коленях. Он почти закатывает глаза, когда Наруми протискивает бедро между его и двигает. Его руки гладят успокаивающе спину и поясницу, подминая ближе, заставляя опереться на чужое бедро, ощущая трение через плотные офисные брюки.       — Не думал, что тебя заденет. Это просто шутка. Я никогда ни к девушкам так не отнесся бы, к тебе тем более. Это же мерзко. А я не мудак.       Неловко. То ли от того что Ген решил, что он обиделся. То ли от того что он оправдывается. То ли от поцелуев на видимых участках шеи, после которых там начинают расцветать бутоны красно-фиолетовых засосов. Он знает, что не сможет из скрыть. И замазать не сможет. И это будут видеть все и говорить на каждом углу. О нем и о Наруми, что отвозил его домой. О нем и о Наруми, что остался на ночь у него, потому что приехал не со стороны своего дома на работу с большим опозданием. Пока никто из них об этом не знал, но предчувствовал.       — Злишься? — Соширо задыхается, когда его целуют за ухом и посасывают нежный бархат кожи.       Он всегда запрещает там целовать, так как ворот рубашки или водолазки не закрывает это место, но Гену можно. Ему вообще многое можно. Ведь Наруми исключительный даже в глазах Хошины, но тот едва ли будет что-то делать с последствиями или оправдываться.       — Извини. Мне жаль, давай продолжим в спальне?       — Нет, — Ген хочет отстраниться, но ему не позволяют. Хватают за локти. Сжимают бедрами ногу, что вжималась ему в пах. Дышат горячо в губы и смотрят поплывшим взглядом, — То есть… давайте пойдете вы первый в ванну. Я подготовлю все. Мне нужно чуть-чуть протрезветь перед сексом.       Его раскрасневшееся, но серьезное лицо ставит перед фактом, ты идешь, тебя не спрашивают.       — Хорошо, — его прерывает поцелуй.       Соширо прижимается губами к его и гладит щеки, на которых едва заметна щетина после тяжелого дня, и шею, на которой не так ярко, но красовались его же следы, а потом зарывается в волосы. Укладка идет к черту.       — Давайте. Я пока наведу здесь порядок и... — теперь Ген перерывает его поцелуем. Хошина почти падает, когда в его губы стонут, так как он с силой сжимает мягкие двухцветные волосы и тянет назад. Его глаза сцепляются взглядом с другими. Оба на грани, это видно на дне омутов, — подготовлю все.       Наруми ухмыляется гаденько и убирает от своих волос руки Соширо, держа за запясться. Парень не отступает, смотрит уверенно и уже вспоминает, где последний раз оставлял смазку. А в штанах твердеет от мысли, что, в целом, с Геном он мог не использовать презервативы. От мысли, что после ухода он еще долго будет вымывать себя и находить остатки их совместной ночи. Его тихий стон глушится горячей кожей за ухом, в которую он зарылся носом. Руки обвивают шею, притягивая ближе. А после отпускают, позволяя отстраниться. Взгляд Наруми такой же, как и его. Поплывший, словно затуманенный.       Наверное из-за того, как серьезно обо всем говорил Соширо, его слушают и действительно идут по инерции к открытой двери в ванную комнату. Хошина закусывает губу, когда Ген по пути стягивает пиджак и расстегивает не то чтобы вообще застегнутую рубашку. Галстук стянул он лично, когда притянул к себе, стоило двери в квартиру отвориться.       Что им двигало до конца не понятно даже Соширо. В планах был разговор с Наруми. Выудить у него какие-нибудь факты о видении себя, притворяясь в стельку. Но он так испугался, когда увидел своего печального бывшего парня, что ждал у подъезда, что просто не оставил несчастному Наруми и выбора. А потом слово за слово и вот они целуются на пороге, не проходя дальше прихожей. Этот петтинг был интимнее многих раз, которые были у Соширо. Самым чувственным и запоминающимся, грязным, но таким страстным.       Обувь до сих пор валялась кое-как. Куртка Гена вот-вот упала бы с вешалки, а собственный авиатор валялся около стены, куда Хошину прижали и бесстыдно облапали, зацеловали и довели до состояния нимфоманки из третьесортного бара, которой доза матери важнее. И ему вообще не стыдно было. Отчего-то лицо горело сильнее шептать:       — Побудьте моим парнем ненадолго, — на ухо Гену, когда тот выпрямился с подарочными пакетами, когда забирал их с заднего сидения. Правда, зная себя, это было нечленораздельно и едва понятно трезвому Наруми.       Хошина в пьяном угаре прижался к горячему боку. Модная куртка заскрипела о его дубленку, а губы мазнули по холодной щеке. Ген лишь закатил глаза и положил руку на его талию. Он сжал бок так сильно, что пришлось глушить стон в горячей шее, что пахла духами с перцем. Это кружило голову, у него дрожали колени и подкашивались ноги. Парень хватался за плечи, ловя на себе горящий взгляд Наруми. Как будто еще чуть-чуть и он сорвется. Словно тогда в лифте. Но сейчас все по-другому. Тихо, но достаточно слышимо для парня у подъезда Ген тогда сказал:       — Ну не здесь, Соу. Не видишь, что на нас смотрят?       Он подыгрывал. Неясно зачем. Нет, он давно увидел стремного типа. Но то ли посчитал, что он ждет кого-то другого, то ли просто за торчка, что ждет барыгу, принял. Правда, в любом случае, человек ему не понравился. В машине Генов взгляд всегда метался от приборной панели к Соширо, а потом к нему. А когда пришло понимание, что крип связан с пьяным Хошиной, выбора особого не было. Но как хорошо он отыграл. И это поглаживание по талии. И это объятие. И это “Соу” мелодично и мягко произнесенное вполголоса. И как он подался к Соширо, сыграв вид бойфренда. Черт, это было хорошо. Особенно Соу. Хочется услышать еще этот его едва заметный акцент при разговоре.       Наруми держал его за талию, но когда парень начал двигаться в их сторону по-хозяйски скользнул ниже, задев ягодицу. Его горячее дыхание на щеке. Теплый воздух опалил губы, прежде чем он сказал:       — Хей, Соу, иди-ка в подъезд, я припаркуюсь.       Его бывший чуть не прибил их обоих на месте. Особенно когда рука Гена остановилась на заднице и сжала ягодицу, а он наклонился достаточно близко, чтобы со стороны казалось, что они слились в поцелуе.       — Насколько далеко я могу считать себя парнем-ненадолго? — повисло практически неслышимое.       — Достаточно, чтобы не спрашивать меня, — прохрипел Хошина и обвил руками чужую талию, выпрямляясь и смотря точно в глаза Гена.       Сзади раздался крик преследовавшего, а они впервые вцепились друг в друга не в перепалке, а мягком касание губ.       Хошину прижали к теплому телу. Чужая рука мягко скользнула по боку Гена под курткой и пиджаком. Его все еще держали за задницу в прямом смысле, Наруми по-хозяйски гладил большим пальцем сквозь брюки.       Губы Гена были теплыми, но потрескавшимися. Глаза, едва прикрытые, потемнели из-за теней длинных, пушистых ресниц. Соширо поддался вперед и словно это было только что, помнил как озорно блестели два нефрита, а возле зрачков рассыпались голубые и светло-карие полоски создавая узор похожий на клевер. На носу и щеках темнели едва заметные веснушки, а прямо под глазом и пушистыми ресницами была незаметная родинка. Короткие светлые брови на деле были длиннее, но отчего-то настолько редкими к концам, что даже незаметны были под челкой, а на конце левой брови темными маленькими точками был шрам скорее всего от пирсинга.       Хошина не сдержался, убирая с талии и прижимая ладонь к щеке, томно выдыхая и плавясь.       Наруми тоже рассматривал его и отчего-то одна эта мысль дико смущала и подпитывала эго. Его глаза бегали по лицу Соширо. По щекам растекался румянец от такого внимания, но никак не получалось взять себя в руки. Губы Гена хватали то его верхнюю, то нижнюю губу. Это все продлилось всего пятнадцать или двадцать секунд от силы, но этого времени хватило, чтобы оба загорелись. Чертовски сильно.       Сейчас все, что произошло, казалось сюрреалистичным. Тогда это не помешало им припарковать машину. Хиро — тот несчастный, которого Наруми отшил вместо Соширо — дежурил у подъезда и предъявил, что так-то он вообще ни с кем не расставался. На него недоверчиво покосился Наруми, потом на вышеупомянутого бывшего. После фразы Гена у того чуть ноги не подкосились, а к щекам пришла кровь, а его бывший так и завис, не понимая до конца, что ответить.       — Ну, значит в своем кабинете последний год я имел его лучше, чем ты в вашей общей квартире. Иначе не объяснить, почему он ходит чаще на работу, чем домой, — как же Хошина был согласен. На работе его мозг насиловали без согласия, но с таким, мать его, чувством и смаком.. Помимо Наруми это делали некоторые коллеги, а еще и начальники других отделов, кадры, бухгалтерия. В общем, все кому не лень. Но прерогатива делать это ежедневно благо была только у Гена. Остальные не были достаточно горячими и не стояли на подходящей для этого должности, чтобы он с горем пополам, пустынником и дергающимся глазом позволял этому происходить.       И тогда Соширо подумал, что было бы реально неплохо, трахайся они на самом деле. Только подумайте, Ген, не смотря на свой дрянной характер и сучье поведение, очень сексуальный. Кто в их офисе его не хочет?       Бывали моменты, когда они едва могли нормально спорить, так как Хошина мог спокойно залипнуть на дергающееся адамово яблоко. Что уж говорить про те редкие дни, когда Наруми почти ночевал в офисе? На его щеках появлялась едва заметная щетина. Внутренний ребенок кричал от брутальности, что добавлялась сверху к Наруми, что выглядел достаточно для своих лет. Их ссоры выглядели словно Хошина слушал истерику Гена и не отрывал от него нечитаемого взгляда. Со стороны казалось, что он его прикончить готов. В реальности это был момент, когда он всю свою волю и выдержку собирал в кулак, чтобы у него внезапно не встал.       А еще он был похож на какого-нибудь айдола. Такой весь наряженный всегда. С дорогими часами и ремнями. С аккуратной стрижкой. И хрен знает, то ли засранец урвал джекпот, но у него никогда не было проблем с кожей. Она казалась такой гладкой, даже на щеках, где порой была щетина. Легкие синяки под глазами, красивый нос, золотистая кожа без морщин, хотя он сдал все средства spf без задней мысли. Соширо готов был упасть в ноги и молиться красоте этого мужчины.       Ген, помимо прочего, имел тупую привычку ходить в этих его оверсайз рубашках, оголяя порой или ключицы неприлично сильно, или вообще грудь. Но зато как хорошо брюки обтягивают его бедра. Хошина хотел бы их пощупать и прижаться своими к ним. Он представил, как они напрягаются, если он кончает. Как дрожат на последних толчках. Как очерчиваются мышцы, если это делать навесу. Как они прижимались к нему сзади, занимайся они сексом на столе в офисе Гена.       Боги, Наруми ходячий секс-символ. Хошине ни разу не стыдно за сексуализацию. Вообще.       Ему нравится видеть в Гене что-то такое запретное и горячее. И сейчас он чертовски правильно ведет всю ситуацию. Завести его к себе, перед этим настолько раздразнив, что у несчастного то ли от злости, то ли от возбуждения тряслись руки. И ни капли стыда при этом виновник не испытывал. Что с пьяного взять, верно?       Соширо жаждал этого. Не сказать, что среди всех его коллег не было хороших кандидатов на ночь в его постели. Наруми был последним, о ком стоило думать. Но даже с их ссорами тем не менее было что-то такое в нем, что заставляло остановиться и задуматься, а влияет ли их собако-кошачьи отношения на общее желание? Он с легкостью признает, что хочет Гена. А этот задрот в свою очередь дарит ему нижнее белье. И он не знает, что, даже шутя, ставит себя в очень плохое положение. Хотя то, как жадно он сам впивался в губы Хошины, о многом говорит.       Колени чуть-чуть подрагивают, когда он следит за тем, как Ген просто прикрывает дверь. Заметно, как он спешит. Как неловки его движения. Как руки дрожат. Как он в конце путается в штанине и почти падает, но хватается за стиральную машину, а потом соскальзывает и уже цепляется за бочок унитаза и матерится. Возникает вопрос, точно ли Наруми не пил? Теперь это достаточно спорно.       В мыслях мелькает образ того уверенного парня у подъезда, что поцеловал его при бывшем. Это так контрастирует с образом сейчас. Всклокоченный и едва контролирующий себя. Словно тогда перед ним стоял мачо, а сейчас подросток. И отчего-то это мило. И Соширо точно будет шутить об унитазе-спасителе.       Но пока его партнер на эту ночь занят душем и стягиванием с себя носков и боксеров, он мягко скользит руками по своим бедрам, чтобы обдумать все уже протрезвевшим и малость прояснившимся мозгом. Слишком много шока и все шампанское и пиво выветрились. К сожалению.       Вода включается, а ее шум заполняет тишину молчаливой квартиры, что стала стыдливой свидетельницей их разврата. Он ставит ровно разбросанную в спешке обувь, вешает куртку и дубленку на плечики и убирает к остальным своим верхним одеждам. Забирает все пакеты с пола и переносит в комнату. Соширо погубит любопытство, но по пути он заглядывает в ванну и оценивающе хмыкает, разглядывая голые ягодицы и широкую спину Наруми. Чтобы остаться незамеченным, приходиться поскорее пройти по коридору дальше и зайти в гостиную.       Выискать подарок Гена не представляется чем-то сложным. Да, он такой же как и все другие пакеты. Однотонный, светло-розовый, что нежно контрастирует с белыми, крафтово-коричневыми и черными. Прямо над фарфоровым сервизом, пачкой достаточно дорогого кофе и свертком, который он еще не распечатал лежал он.       Это выглядело совершенно безобидно. Подпись бренда на французском с красивым отчерком «for elegant man» на бордовой коробке с великолепным приклеенным черным кружевным бантом.       Внутри коробки на бархатной подушечке лежал бюстгальтер без косточек и стринги достаточно странной формы, однако из такого же материала. Кружево было достаточно вызывающим. Прозрачная ткань едва ли все скрывала. Как он это носил бы просто так, Соширо без понятия, но его комментарий, что человек хотел бы, чтобы он так ходил на работу в язвительном тон заставил всех рассмеяться. Дальше он ничего не рассматривал.       Это засело в его голове, как и лицо Наруми полное смущения и ярости. Сколько же было скрытой боли. Хошина не сразу понял — это было чем-то сакральным. В момент распечатывания подарка не должно было быть свидетелей. Но понял слишком поздно.       Ген тогда скрылся, кинув очень обидный комментарий. Словно виноват в реакции людей был именник. Словно он злился за то, что его предположительно могли бы унизить прилюдно, подпиши он свой пакет. Отчего же на самом деле обиделся его негласный соперник ясно не было. Но то как после этого вокруг него вертелась Шинономэ злило. Ну, в какой-то мере оправдано. Почему он дарит ему такой подарок и внезапным образом начинает отвечать на потуги Рин привлечь его внимание.       Неужели это просто шутка? Неужели Гену было на него все равно и он ошибся? Неужели то были эмоции, потому что не он первый начал злорадствовать? Что вообще теперь между ними?!       Он смотрит на коробочку и забирает ее с собой, прежде чем уйти в комнату и достать смазку с остальными необходимыми вещами. Ну, благо это все недалеко друг от друга находилось. И когда он бросает все на одеяло и включает приглушенный свет лампы на столике, вода затихает. Он осматривает комнату и думает, стоит ли что-то еще сделать? Свечи? Ну, это было бы неплохо, но они все старые, надо бы новые заказать.       Взяв себя в руки, Соширо понимает одно, он нервничает и думает уже не о том. Как будто он перегрелся и пытается отвлечься, думая о менее волнительных вещах.       Хватая халат, что еще утром оставлен был на спинке кресла, пока он в спешке собирался на работу, пытается скрыть мандраж. Получается плоховато. Он едва может нормально двигаться — от алкоголя чуть-чуть шатает. Взгляд плывет от представления продолжения вечера.       Наконец он и Наруми. Только он и Наруми. Нет работы. Отчетов. Бывшего. Непонимания. Шинономэ. Коллег. Поддержки Оконоги и комментариев Аширо. Суетливого Кафки. Громкой Шиномии. Дурных других мыслей. Они хотят друг друга. Оба уже готовы. Вот-вот произойдет то, чего тайно желают оба. Чего оба ждали. Ради чего так долго ссорились. Ради чего они испортили себе нервную систему, сбили режим, потратили уйму времени на других. Наконец.       Соширо делает глубокий вдох, прежде чем повернуться и направиться к ванной. Каждый шаг дается с трудом. Словно идет в логово змея.       И мешкался перед дверью тоже долго, потому что Наруми открывает ее первым и замирает с полотенцем на бедрах. Сжимая край, Ген окидывает его нечитаемым взглядом, а после смотрит в глаза. Он хотел что-то спросить, но слова застревают в горле. Хошина тоже не говорит ничего. На ум ничего и не приходит.       Взгляд скользит по подтянутому телу и цепляется за бедра, на которые он бесстыдно пялился еще в офисе. Красивые. У Наруми вообще все красивое, но ноги. Он следит, как капли воды стекают по бедрам. Очерчивают колени, обводят косточки щиколоток. У него стопы намного больше, чем у Соширо. Его мозг вовремя срабатывает и он поднимает голову. Ген ждал этого. Его губы растягиваются в ухмылке, что заставляет щеки гореть алым румянцем.       — Могу постирать свои вещи у тебя, чтобы утром было в чем ехать обратно? — тихо спрашивает Наруми, делая шаг в сторону, чтобы… чтобы что? Он ожидает, что Соширо устроит перед ним шоу?       — Я думал, что ваш подарок длится дольше одной ночи, — шутит брюнет и ищет взглядом другой халат на полке с полотенцами. Его, к слову, там нет. Скорее всего Хошина его постирал.       — Ну, — голос Гена внезапно очень близко и дыхание его раскаленное. Это обжигает мягкую кожу, тут же плавя, и заставляет ноги дрожать снова. — Тогда будут последствия. Все-таки мы уже не дети и…       — Я дам вам халат пока что, хорошо? — шагая внутрь перебивает хозяин квартиры. Словно его не ранят слова. Словно так и должно быть. Словно он не хотел, чтобы Наруми побыл с ним подольше. Потому что так и должно быть. Они никто друг другу. И не должны становится кем-то. Это глупо. Это совершенно нецелесообразно. Они ведь… все еще коллеги. Наруми все еще его начальник. Он его подчиненный. У них много работы, отношения тут лишние. Да и какие отношения? Тем более между ними.       — Не обязательно, я сниму его быстрее, чем он успеет меня согреть.       Соширо запускает стиральную машину, закидывая все вещи Наруми туда. Двадцати пяти минут ему хватит с лихвой. Мелодичная трель означает начало. Машинка начинает набирать воду и парень поднимается. Он наконец выпрямляется и поднимает и ловит взгляд Наруми на себе. Его бровь сама по себе поднимается выше, он скрещивает руки и пилит гостя глазами, мол, что тебе тут нужно? В ответ парень пожимает плечами. На это Хошина закатывает глаза.       Оба смотрят друг на друга через зеркало. Соширо бегает взглядом по средствам для ухода, даже поворачивается. Все стоит также, но словно не по порядку. Как будто Наруми лазил здесь. Вот любопытный засранец. Ген ставит руки по обе стороны от него, нависая и заставляя протиснуться ближе к раковине. Не вжаться, но пытаться отстраниться. Все же смущает, когда голый горячий мужчина близко стоит. Очень близко, если быть точнее. Он думает о чем-то пару секунд и выпрямляется. Те пару сантиметров в росте незначительны, но все равно давление испытывать заставляют.       Хошина ощущает на своем бедре ладонь, что соскользнула с раковины, и даже смотрит, как рука Наруми гладит его ногу. Как сжимает и толкает к раковине, а сам нависает над загривком и целует под линией роста волос. Горячий язык плавит кожу там, где касается. Рука исследует тело и, минуя пах, игнорируя эрекцию, задирает водолазку и гладит царапаюче бок.       Поцелуями скользя к ушной раковине, Ген ощутимо подрагивает. Его почти трясет, но он ничего не говорит. Только мычит блаженно от каждого вздрагивания Хошины. Он зарывается носом в висок и выдыхает в ухо с протяжным стоном.       — Слушай, стрижечка, — говорит он хриплым шепотом в ухо, — ты ведь недолго будешь здесь возиться?       — А что, ваш член взорвется за пятнадцать минут без меня?       — Ну я значительно пострадал. Я надеялся, что мы хотя бы переспим, а по итогу…       — Не умрете ведь вы от того, что я приму душ.       — Нет, но хотел бы ускорить процесс. Может, я с тобой? Уверен, процесс пойдет значительно быстрее.       Соширо замирает, задыхаясь от ощущения руки Наруми под пупком, прямо над кромкой брюк. Его язык широко вылизывает ухо, а рука легко касается его, пока ногти царапают кожу.       — У тебя выбрит лобок? Очаровательно.       — Стоп, — Хошина хочет что-то возразить но его кусают за ухо и рука мягко скользит по брюкам, сжимая стояк. Его протест больше показательный, он хочет этого и противиться уже на рефлексе.       — Заметил сегодня в туалете. Извини, подсмотрел, — бесстыдно признается он, подмигивая в отражении, потираясь сзади мягким стояком, что все еще ощутим. А у Хошины уши и лицо горят от воспоминаний. — Миленько.       Сегодня утром они столкнулись в туалете у писсуаров. Этот экспириенс был настолько неловким, что хотелось провалиться под землю.       Лично он был максимально быстрым и старался даже не обращать внимания на мужчину рядом. Однако Ген был занят тогда явно другим. Например рассматриванием его члена и, как бы неловко не было, но выбритого лобка тоже.       Ягодицы напрягаются почти рефлекторно, когда рука Гена касается его, но он во время расслабляется. Ладонь, не занятая ничем, ложится поверх одной и сжимает.       — Ты всегда ходишь как сучка. Будь ты девушкой, то у тебя бы был бы этот стервозный нюдовый френч и короткая юбка.       — Почему?       — Я так вижу стерв.       — Я не стерва.       — Нет, ты парень и у тебя вместо нюда и короткой юбки — водолазки, облегающие задницу брюки и этот блядский выбритый лобок. Ну по крайней мере это очень горячо. Мне нравятся стервозные.       — Хватит уже шутить и приставать, дайте я помоюсь, — берет себя в руки Хошина и кладет халат со спрятанным в нем комплектом белья на каменную стойку рядом с раковиной.       — Я хочу проверить, реально ли у тебя выбрито там. Ты такой испорченный, Соу. А ноги ты тоже бреешь, как эти сладкие мальчики из американского порно? Небось и мажешься кремами, масочки используешь, зажигаешь свечи и под вино смотришь сериальчики.       Хошина почти смеется от количества попаданий, а Ген прыскает ему в шею. Целует. Так мягко и горячо, что руки слишком резко хватаются за край стойки, а стон непроизвольно срывается с губ.       — Нет, я не смотрю порно.       — Как ты себя развлекаешь? — медленно расстегивая ремень, интересуется Наруми, покрывая загривок поцелуями.       Его глаза застилает туманной пленкой от переизбытка касаний. От интенсивности, с которой к нему прикасаются длинные пальцы, от нажатий и твердой хватки. Давно у него не было хорошего секса. Давно он не позволял кому-то столько вольности.       — Цепляю в баре кого-нибудь. Но у меня не так много свободного времени, поэтому пальцы. Иногда игрушки.       — У тебя в закромах дома спрятан резиновый дружок? — вылизывая нежную кожу за ухом шепчет Наруми. Приходиться кивнуть. — Знаешь, если ты попросишь меня, то может быть я смогу заменить тебе резинового друга. Буду живым. Я намного функциональней. И намного лучше, — Ген прижимается губами к коже и выдыхает из-за вида, как мурашки бегут по коже.       — Да ну? И тот загадочный партнер, о котором судачат в офисе, не будет против?       — Я с ним порвал еще за долго перед тем как мы с тобой решили сыграть в ролевую игру, где я твой бойфренд с работы.       — Вы знали, что все будет так?       — Нельзя отрицать того, как сильно мы хотим друг друга. Знаешь, этот парень с тобой не сравниться. Он был милым и стервозным, но тебя не переплюнет.       — Потому что я больше стервозная заноза в вашей заднице?       — Потому что по сравнению с тобой у него не было гребанных сисек. Реально, чувак, ты накачал себе их? — Соширо возмущенно поднимает взгляд и вскрикивает, когда рука с ягодицы щиплет за сосок через водолазку и сжимает его грудь. Но смотря в чужое лицо заметно, что Наруми слишком сильно нервничает. Словно не то хотел сказать. Словно он что-то скрывает и нарочно не договаривает. — Да ладно, мне просто ты нравишься больше. И вы просто были похожи. Но ты симпатичнее и интереснее. Неважно. Он в прошлом, ясно? Так что насчет сисек? Реально накачал?       — Я в зал хожу! Уберите руку, хватит трогать, дайте я помоюсь и сможете меня лапать хоть всю ночь.       — Но я хочу посмотреть, как ты моешься.       — А я хочу повышения зарплаты, устроите? Ген, — на секунду их взгляды встречаются. И, видимо, это производит нужный эффект, потому что его отпускают.       Он поворачивается к парню и закусывает губу, смотря на спортивное тело, на металлическую подвеску, на шрам над тазовой косточкой и рассматривая красивый рельеф и дорожку лобковых волос от пупка и ниже.       Соширо делает шаг навстречу, проводя ладонью по напряженному прессу и поднимает взгляд на прикрытые глаза. Ген откинул челку назад, а на лице растекался румянец.       — Нравится? — спрашивает он, делая шаг и наклоняясь к губам Соширо.       — Да.       Они целуются. Не жарко и грязно, отчего-то Наруми лишь мягко посасывает нижнюю губу. Его ладони скользят по бедрам и расстегивают брюки, стягивая их.       Под горячими касаниями губ на эту шалость Соширо все равно. Он гладит талию, поднимается выше и обнимает Наруми, скользя руками к лопатками и цепляясь за них. Влага с тела впитывается в водолазку. Его брюки скользят по ногам, падая где-то там у ног. Он переступает через них, не особо заморачиваясь.       — Реально сучка из порно, еще и ноги выбрил.       — Я считаю это частью гигиены. И я не брею, это по-другому называется.       — Да ладно? Ты из этих? Воу, а ты в постели точно обычный или pillow princess? Я не прочь показать, как умею доминировать и доводить до исступления. Конечно без отдачи будет сложнее, но…       — Нет, я не бревно. Просто люблю, когда мое тело гладкое, — с раздражением шипит он в чужие губы и жмурится, когда ладони касаются разгоряченной кожи. — Дайте я…       — Боже, да обращайся на “ты”, я как будто на работе, — шикает Ген, перебивая его.       Его взгляд скользит по лицу парня, а губы дрожат, словно он хочет сказать что-то еще, но вовремя себя сдерживает. Это выглядит странно, ведь на работе он вообще не скупился на мягкость. О ней можно забыть, если говоришь о Наруми Гене.       А тут, глядите, на “ты” обращайся. Еще и флиртует. Помимо прочего пытается заласкать и залезть с ним в душ. С одной стороны, это было бы горячо. Только Ген, он, горячая вода и узкая для двоих парней кабинка. Вспоминается опыт его и одной из месячных интрижек, когда поздней ночью они потрахались в душевой в зале. Было очень неловко, стыдно и жарко.       Думать о ком-то в присутствии Наруми даже звучит ужасно, потому он смаргивает пелену и отводит взгляд. Обращаться к нему на “ты” очень странно. Кажется, что это неправильно в какой-то степени, он ведь директор. Однако правда в словах этой ошибки пьяного парикмахера есть. От обращения на “вы” веет именно работой. А здесь, полуголые и возбужденные, в ванной Хошины они не коллеги. Теперь нет. Они перешагнули черту дальше.       Устраиваясь на работу, вы обрекаете себя на времяпровождение с людьми, что выполняют функции для компании, как и вы. Ровным счетом вы являетесь крошечной деталью в гигантской системе. У вас есть выбор, взаимодействовать вне работы с другими детальками или разделить свой быт на “работу” и “личную жизнь”. Несложно понять, что Соширо дается это с огромным трудом. А Наруми наоборот. Это заметно. Он выглядит даже как человек, у которого есть это разделение.       В мыслях тут же возникает вопрос: а быть с ним сейчас это выбор исключительно Гена? Если так, то можно думать, что он размышлял, нравится ли ему Хошина как-то помимо сотрудника? Как это выглядело? Он лежал в кровати или стоял в душе и перед его глазами встал образ Соширо? Он реально сидел, смотрел на его отчет и думал, а что было бы, будь они вместе или попытайся они построить что-то между вне работы? Звучит… странно и приятно.       Наруми отвлекает его, поглаживая и почти незаметно сжимая ягодицы, словно изучает. Странно, опять же. Он выглядит как школьник, что впервые пробует такую отрасль в жизни как “секс”. Типа, после он точно станет крутым взрослым. Достаточно забавно со стороны, пока пальцы не впиваются, раздвигая его ягодицы. Он едва сдерживает звук, практически пискнув от этого. Его глаза смотрят точно в Геновы.       — Что вы…       — Ты.       — Черт, ладно. Что ты делаешь?       — Изучаю просторы дозволенного. Мне ведь можно трогать твою задницу? Или ты предпочитаешь быть сверху? Имей в виду, я сам всегда в активной позиции и редко…       — Я предпочитаю быть снизу.       — Я тебя услышал. Заодно уточню один моментик, — Ген нависает над ним, заставляя вжаться в несчастную раковину. Его палец давит сквозь ткань боксеров в промежность. Он чувствует, как Наруми почти касается сжатого колечка мышц. — Знаешь, я не похож на твоего бывшего. Ни на одного из них. И вот не знаю, ебал ли тебя тот нарик…       — Эй, — Соширо не заканчивает, под его боксеры забираются ладони Гена и мнут ягодицы, уже не стесняясь этого.       — Но выглядел тот тип у подъезда внушительно. Любишь высоких? Я не то чтобы выше и крупнее тебя.       — Мне все равно, ты другой.       — И почему же?       — Не думаю, что твой мир крутится вокруг клубов, наркоты и посредственной рок-группы. И ты меня открыто чмыришь, а не скрыто манипулируешь и пытаешься контролировать.       — Приятно знать, что я в твоих глазах меньшее зло.       Соширо тает, когда руки скользят на поясницу, цепляя водолазку и тянут вверх. Приходиться помочь, выгибаясь и поднимая руки над головой. Как только он выбирается из плена, его поясница снова упирается в стойку.       — Знаешь Соу, я бы тебя трахнул прямо здесь, посадив на раковину, — шипят ему прямо в губы, обдавая их горячим вздохом. К его животу прижимается пульсирующая эрекция сквозь полотенце. Ген смотрит с вожделением, не скрывая желания. — И в душе. Не знаю, думаю, сначала взял бы сзади, а потом на руки и вытрахал всю душу. Думаю, лицом к лицу ты очень красиво выглядишь. Мне нравится, как ты краснеешь. Обычно такой собранный, но смущенный такой… Я готов прямо здесь тебя взять.       — Ты говорил, что мое лицо тебя бесит.       — Я просто думаю, как бы отреагировал твой тупой брат, если бы узнал, что его младшенький стонет подо мной? Весь университет тогда угарал, что я пидор, а потом его драгоценный сиблинг предлагает переспать с ним. Просто представь, что было бы, выстави я фотку с тобой в зеркале твоей ванной сейчас? Он меня бы убил.       Губы Наруми находят его, а руки мягко гладят по талии. Большие пальцы водят по коже, а к нему прижимаются в сладком поцелуе.       Соширо не думает отстраниться. Он ведет по груди Наруми выше и гладит шею, второй зарываясь в волосы. Ну да, это не Хиро. У того не было мягких волос. Не было мягких губ. Не было въевешгося под кожу перечного парфюма. Не было такого с ума сводящего голоса. Ген был другой. То ли разница в воспитании, то ли в восприятии. Несомненно, Наруми кретин и не умеет фильтровать речь. Рано или поздно, Хошина уверен, он скажет что-то типа: “Ну разницы между тобой и шалавой нет, может будем типа ебаться на постоянной основе? Тебе же приятно, и мне хорошо,” — и обидется, когда ему пропишут двоечку за базар, как он выражается.       Соширо позволяет стянуть с себя трусы. Пока Наруми пытается сделать это незаметно, он сам наступает на носок и стягивает его. Также поступает и со вторым.       Губы Гена все еще сладкие после выпитой в машине газировки. Ему нравится, как они приятно оттягивают то верхнюю, то нижнюю губу. Как он гладит по бедру, наконец позволяя себе исследовать территорию тела Соширо.       Пальцы гладят его по выбритому паху, едва задевая основание. Хошина протирается ближе, покусывая губы Наруми.       — Ты точно чист? — шепчет он ему в губы, смотря прямо в глаза, полные вожделения.       — Могу показать справку. Тебе не обязательно, в тебя я верю. Смотря на то, какой ты брезгливый.       — Если будешь хорошо себя вести, может быть позволю кончить внутрь, — посмеивается Соширо, но ему не отвечают. Только шокировано смотрят, изогнув бровь.       — Реально?       Рука Гена медленно ведет к ягодице и оттягивает ее. Он гладит анус, а Хошина сдерживает дрожь. Очень приятно, но так мало.       — Да.       — Блядь, я никогда и ни с кем внутрь не кончал, — признается он, рассматривая тело Соширо. — Черт с тобой, только будь быстрым.       Он отстраняется медленно и нехотя. Его руки сначала мнут ягодицы, а губы оставляют фантомные поцелуи на виске и возле уха. Он смотрит ему в глаза и утыкается в щеку носом, целуя мягкую кожу.       — Быстро, окей? — руки медленно стекают с него. Кажется, что Ген даже на минуту не хочет выпускать из своих рук Соширо.       — Хорошо-хорошо. Пожалуйста, дай мне уже помыться. Пока ты приставал я мог это сделать уже дважды.       Ген закатывает глаза и, фыркнув на последок под нос что-то явно нецензурное, выходит, нарочно не закрывая дверь до конца. Ублюдок, думает Хошина, смотря вслед.

★

“my devils want to dance with you.”

✩

      Парень чувствует, как приятно покалывают губы после поцелуев. Пульсируют и горят, словно их касались не чужие мягкие, а раскаленное железо. Теперь без этого тепла одиноко и неуютно. Желание стойкое и неотвратимое вновь припасть к сладким устам парня. Ощутить жар его тела и объятия, в которых хочется распасться на атомы и остаться навсегда.       Холод из открытого окна стелится по полу молчаливой квартиры ковром из острых игл. Невозможно пройти и не вздрогнуть от пронизывающей тело прохлады. Тем более когда ты после душа. А еще этот запах озона, который вдыхаешь полной грудью. От него голова кружится. От него приятно темнеет в глазах. Остановишься, дышишь глубоко и медленно, а в мыслях все те детские беззаботные воспоминания.       Слух режет шелест ливня, как бьет дождь по стеклам ощущается кожей. Словно дребезжание от капель не стекол касается, а тела. И фантомное ощущение после горячего душа пропадает. Вот ты и вот дождь. На тебя не капает, но чувство воды, что стекает по телу остается. Словно обнажен, стоишь и смотришь в небо, когда капли попадают на голого тебя. И в тот момент словно и душа, и вся твоя сущность голая.       Он снова на горячих источниках один, снова наедине с собой. Он настоящий там. Наедине с собой, в своем безумно прекрасном одиночестве то был Хошина Соширо.       Не слепленный из него родителями восковой Соши-кун.       Он — Соширо. Аморальный, беспринципный кутила. Порой очень ранимый и желающий любви и ласки, побитый лис. Но это он. Понимаете? Свободный человек. Без ощущения цепей контроля.       От этого так легко дышится запахом дождя. Так приятно холодок из открытых окон бежит по влажной коже. Так горячо остаются на губах фантомы чужих поцелуев, объятий, касаний. Так хорошо ему здесь, наедине с собой настоящим. Возможно никогда так хорошо ему не было и не будет.       Помимо всего слышен еще один звук. То точно не дождь, не завывание ветра, не щебет ночных птиц, что слышен из парка неподалеку. Звук, что вырвал из мыслей. Из ощущения контроля над самим собой не кем-то, а им самим. Чужеродное присутствие в его берлоге, убежище и месте, которое он спустя двадцать шесть лет смог назвать домом. Словно кто-то быстро и даже агрессивно печатает сообщение. Длинное. А потом звоночек при отправлении. И снова печатание.       Конечно понятно, кто находится в квартире помимо хозяина и тишины. Сердце замирает только на секунду, когда помимо этого слышится звук шагов в подъезде, словно кто-то идет по лестнице. Когда человек отдаляется — понять поднимался или спускался он практически невозможно из-за сквозняка в доме — его плечи расслабляются. Все внимание вернулось к гостю этой ночи.       Все тело пронизывает теми самыми иглами холод, по инерции он ежится из-за холодного ламината, из-за которого бедра, икры, живот и руки покрываются мурашками, и ощущения пыли. Так всегда происходит, если долго не бывать дома. Кажется, пару дней отсутствовал, а слой пыли словно несколько недель копился. Раздражающий бардак в кажущейся убранной квартире. Бардак в его голове. Алкоголь всегда наводит хаос здесь и под крышей, что пока на месте и никуда не поехала.       Трение влажных бедер и томный вздох, когда движение вызывает приятное давление кружевным бельем на эрекцию и промежность. Ладонь ведёт по собственному горячему бедру вверх. Он снова ощупывает себя, проверяя на наличие грязи — как будто касания других людей оставляли волдыри, грязь или что-то в этом роде. Пальцы цепляются за резинку и дорогое кружево, тянут в бок и поправляют, то что перекрутилось и сильно давило на тазовую косточку, оставляя после себя розовый отпечаток.       Если насчет трусиков, которые на удивление подошли, можно дать ту или иную оценку — в них некомфортно, если член стоит, то к бюстгальтеру есть вопросы.       Во-первых, зачем он ему, если даже отдаленно его фигура не напоминает женскую или миловидную. Этот элемент, по мнению Хошины, совершенно ни несет в себе не только смысла, но и необходимости. Что ему прикрывать, если он не женщина? Он грудью часто светит в зале, порой на работе, если приходиться переодеться из-за сломанного кондиционера. К нему в кабинет ведь вход не по пропускам, не по записи у секретаря.       Во-вторых, как Наруми смог угадать здесь размер? Если в бедрах можно было примерно рассчитать, так как разница в размере минимальная, по его мнению, то в груди чуть-чуть иначе. Ген хорошо сложен, но то ли строение тела и мышц разное, то ли кто-то пропускает день груди.       Вопросы все равно останутся без ответа, а он медленно плетется в комнату. Наруми сидит в кресле напротив кровати и переписывается с кем-то. Плечи напряжены, челюсть тоже. Почти что скрип слышен от силы, с которой он сжимает зубы. Челка скрывает глаза, но даже так он выглядит достаточно симпатичным и намного моложе своего возраста. Лет на десять. Это ничуть его не портит.       По крайней мере, Хошине это нравится. Не в плане возраста, а в плане внешности. Эта чистая кожа, едва заметные и очаровательные веснушки на загорелых плечах. А на спине видны позвонки и созвездия родинок. Соширо пытается запомнить каждую, каждый изгиб мышц. Неизвестно, представит ли ему возможность изучить свое тело Ген. Но он очень хочет в это верить. Хочется поцеловать каждый сантиметр золотой кожи. Каждый изгиб, каждую родинку, каждую веснушку запомнить.       Соширо специально идет тихо, грациозной кошачьей походкой пересекая комнату. Он впервые думает, что выглядит нелепо. По его личному мнению нижнее белье такого плана ему не идет. Миловидный не о нем. Не для комплимента вроде “милый” и “женственный” он в зале проводит часы вместо сна.       Однако это: ни мысли, ни походка, ни звук его босых стоп о ламинат — не мешает ему подобраться к Наруми и поставить колено на ручку кресла.       Парень оборачивается моментально, смотря точно в глаза Хошины. Он напоминает нашкодившего школьника, который разбил окно в спортзале. А он на Гена смотрит снизу вверх и изучающе пробегают глазами от оголенных бедер до изумленного лица. Словно серьезный взрослый, что застал этого самого ребенка на месте преступления. Так забавно.       — Я быстро? — с шаловливой ухмылкой уточняет Хошина, зарываясь пальцами в мягкие волосы гостя.       — Не засекал, — признается Наруми, уставившись сначала на ногу и поднимая взгляд выше. Это выглядит до комичности похоже на момент с кроликом Роджером и Джессикой. Правда у Хошины не красный халат, а черный, но не суть.       Телефон вибрирует пару раз и потухает. Соширо пользуется моментом и специально проводит рукой по волосам, закидывая их назад и открывая вид на красивое лицо. Гладит и треплет, пока к его ноге прижимаются горячей щекой. Щетины нет, а хотелось бы ее оставить. Ген выдыхает в его кожу и прижимается к ноге носом.       Приходит сообщение. Наруми отводит взгляд от глаз Хошины, отрывается от кожи и читает его. Это же делает и хозяин квартиры. Почему бы и нет, если Ген даже не скрывается? Конечно, это все равно неэтично. Хотя, с другой стороны, кого это волнует?

★

«Ради чего была эта интрижка?!

Чтобы потом меня вот так

выкинули?!!?»

«Я тебе не игрушка, тупой кретин!»

«Думаешь, что можно так просто

говорить мне, что вздумается, а

я это съем?!»

«Ничего подобного! Понял, мудак?!»

«Позвони мне немедленно!

Я все тебе выскажу!»

«Тебе и твоей шлюхе, с которой

ты сегодня уехал!»

«Думаешь, что я не знаю?! Я все знаю!»

«И ты поплатиться за это!»

«И эта сука тоже! Клянусь!

Тебя найдут и закопают за это!»

✩

      Наруми тяжело вздыхает и печатает, что не собирается сейчас общаться и выяснять отношения, выключая телефон с передачи данных. Соширо смотрит непонимающе, но ничего не говорит. А что ему сказать? Уточнить, он ли та самая “шлюха”? Ну уж нет. Пусть Ген сам скажет, что должен.       Его пальцы все также перебирают волосы, пропуская пряди и путая их. Он словно покровительствует парню, играется с прической и слушает размеренное дыхание, ощущая его бедром.       — Проблемы? — тихо спрашивает он, ощущая тяжелый вздох. От этого мурашки бегут по ногам.       — Нет. Просто… ссора. Недопонимание. В общем, не бери в голову. Ты тут не при чем, — поднимая взгляд, шепчет Наруми, рассматривая его. Словно не видел лицо Соширо весь вечер. Словно не он весь вечер больше целовался с ним, чем говорил.       Ген прижимается губами к коже Соширо, оставляя поцелуи-ожоги. Его рука мягко проводит по задней части бедра. Глаза Наруми закрыты, а дыхание прерывисто. Словно он только что на кого-то кричал. Обычно этот кто-то Хошина, но сегодня ночь исключений. Ресницы дрожат, а напряжение в плечах не уходит даже когда на них опускаются ладони хозяина квартиры, прекращая прошить волосы.       — Для тебя это важно? — Соширо медленно скользит по плечам, прежде чем подтянуться к поясу и потянуть за один из торчащих концов.       — Было, — глаза следят за его пальцами исподлобья. — Мы перешли на личности и это все разрушило. Не думаю, что когда-нибудь смогу простить такое. Тем более... когда он поступал так, как поступал. Хотя ведь знал, что для меня важно... Я ему говорил это не раз, даже не два. Даже ты, когда со мной в офисе ссоришься и хочешь задушить, — Хошина вскидывает бровь на это заявление, — а я знаю, что хочешь, не говорить так. Не затрагивать эту тему. Скорее всего из-за воспитания. А он знает, все знает, понимаешь?       — Возможно, но не совсем. Выговорись, если тебе нужно. Лучше сейчас это сделать.       — Мне так противно даже отвечать ему. А он думает, что я прощу все. Что я прибегу обратно, как все его бывшие. А как иначе, да? — Ген зарывается носом в бедро и оставляет телефон на ноге. Он обнимает Соширо сразу за оба бедра и дышит. Делает вдохи и выдохи, продолжая не надрывно и истерично, а спокойнее. — А он мне пишет, потому что хочет вернуть. Поиграться, чтобы бросить. Потому что он всегда бросает первым. Его корежит от мысли, что я первый избавился от него. Что я смог. Меня это бесит. Что я отпустить смог, что я простил и просто хочу жить дальше, а он нет.       — Если тебя это задело, тогда это важно до сих пор. Мне всегда твердили, что самое главное в человеке — достоинство. Если другой оскверняет твое достоинство, то лучше всего прекратить это. Прервать контакт. Если бы он был тебе неважен, разве разжевывали бы вы эту ситуацию так долго, если с твоих слов вы давно не вместе. Если ты простил, то отвечал бы ты ему?       — Возможно я просто обижен. Это так подкосило меня. Может и простил, но… не могу. Еще и ты. Мне нужно было отвлечься, я был с ним не из-за любви. Симпатия. Привычка. Это вообще не то. Я даже не знаю, смогу ли в ближайшее время нормально отвлечься из-за этой ссоры на кого-то. Еще хакатон. И Исао долбит с приложением... А этот хрен. Я благодарен, что именно ты смог какой-то сдвиг устроить в моей жизни.       — Пожалуйста, наверное. Не думал, что стану для кого-то заменой бывшего.       Звучит достаточно обиженно. В общем, так оно и есть. Он-то думал, что к нему Наруми что-то чувствует, а он просто похож на человека, с которым Наруми трахался. Вот это круто. Вот это то, что доктор прописал.       — Извини, я не то хотел сказать. Типа, не ты ему замена, а наоборот и... Я идиот.       — За годы совместной работы я это понял. Давай не о ней сейчас? Побудь исключительно со мной. Только я, — Соширо прижимает руку к щеке и гладит ее, заставляя парня отстраниться и посмотреть ему в глаза, — и ты.       Слова Наруми звучали неискренне. Даже поверить в бред сложно. И Соширо не верит и хочет сказать что-то в знак протеста. Он знает, что Ген оправдывается. Он не позволит так с собой общаться и обращаться! Но на месте его удерживает рука, что обнимала.       Заземляет. Глаза блестят, на лице написано: сам поднял эту тему, ты должен все сам понимать. Но отчего же так мерзко и противно, липко и грязно. Хотя, с другой стороны, разве нельзя хоть раз нормально отвлечься? Из-за алкоголя в организме он всегда меланхоличный и забивает голову всем, чем только может. Будто, не насилуй он свое ментальное здоровье надумками, вся его личность рассыпется. Поэтому ведь он и хотел сходить в ванну. Иначе, будь он все также в хлам, то поймал бы паническую атаку в самый неподходящий момент.       — Я так подумал насчет замены еще там, в офисе и... — тихо начинает он, но Наруми перебивает даже раньше конца фразы. Вот так сам и оправдывай свои слова, чтобы не звучало все слишком сопливо.       — Соу, клянусь, ты мне действительно понравился. Стал бы я спать с тобой, будь у меня кто-нибудь?       Соширо молчит и смотрит, изогнув бровь. Ну, в его понимание каждый может так сделать. То, что они знакомы долго не меняет факта, что мнение можно поменять, щелкнув пальцами.       До Наруми это доходит долго. Только после молчания длиной в минуту. Он закатывает глаза и смотрит серьезнее:       — Нет. Ты мне симпатичен, просто с расхода с... в общем, я еще не переварил до конца ссору, но ты мне очень симпатичен. И был еще задолго до всего этого. Я не хочу потерять возможность побыть с тобой хотя бы до утра. Понимаю, звучит странно. Кажется, что для меня это все просто секс, но это не так.       — И я должен в это поверить? — не сдерживается Хошина. В ответ только тяжело вздыхают и кивают самому себе.       — Да, ты прав. Звучит ужасно. В любом случае, это не то что ты подумал, — Ген притягивает его ближе. Приходится обойти кресло и встать перед Наруми, ставя колено между его ног. Он быстро хватает падающий телефон и кидает на кровать, по-хозяйски размещая руки на бедрах и поглаживая их. — Ты и так самый стервозный уебок в офисе: ни подойти, ни одним воздухом подышать. Даже в самом начале ты смотрел на меня как на мусор, а потом начал делать то же, что и этот ублюдок Соичиро. Словно у вас в ДНК заложено меня травить и чмонить. Я вообще не мог с тобой поговорить нормально. Пойми меня правильно.       Наруми был на удивление сговорчив. Такое ожидаемо, если помнить, что он достаточно эмоциональный. Если Хошина в момент очередной эмоциональной волны сможет перетянуть одеяло на себя, может быть Ген даже забудет о ссоре с бывшим. Может сконцентрируется только на нем.       — То есть? — палец ведет по скуле и спускается ниже, к острой красивой линии челюсти.       У японцев, по крайней мере тех, что встречались Хошине, обычно это редкая черта, но мужественные черты лица, острая линия челюсти и при этом сексуальная энергетика преобладала у мужчин около сорока. Но он не хочет спать с таким контенгентом. Ему двадцать пять, он молод, у него все впереди. Ген прекрасный вариант, сочетающий в себе энергетику мужественности и подростковой дерзости.       — Боже, — скулы Гена тут же рдеют, — да ты представь, что встречаешь свой типаж, а он брат человека, который жизнь всю испоганил за какой-то сраный год. А этот ебучий... в общем, а этот хрен повторяет все действия старшего, как под копирку. А мне и представлять не нужно! Ты, — взгляд почти сверлит насквозь, — маленький мелкий ублюдок. Я даже подкатить не успел, ты засрал меня в первые пять минут знакомства!       — Я просто пошутил! — возмущается и оправдывает себя Хошина.       Вот теперь было обидно. В каком смысле он мог засрать Гена, если просто шутил из-за количества набранных баллов на собеседование? Но коли это задело тонкую душевную организацию Наруми, то он подыграет. За столько лет удивляться выходкам этого взрослого ребенка нужно переставать.       — Это не было похоже на шутку. Ты знаешь, как обидно слышать в свой адрес...       — Знаю, — перебивает парень и поднимает лицо Наруми, заставляя смотреть в свои глаза, гладя щеки, — ты портил мне жизнь также, как делал это Соичиро. Но мне вот некому жаловаться. Я даже не могу парня себе найти, потому что весь досуг мой заканчивается на переделывание отчетов, за которые мне не доплачивают. И в том, что сейчас я с тобой, а не с парнем своей мечты виноват ты, — Ген замирает, словно эти слова его оскорбили. — Из-за тебя я сижу в офисе допоздна. Из-за тебя мне приходится ходить в бары, а не рестораны и музеи. Из-за тебя все мои отношения заканчиваются очередной попойкой, успокоительным и унитазом. Ты сделал из меня то, что я терпеть не могу и предъявляешь. А мне некому жаловаться! И ты… ты вообще дальше своих проблем не чьи не видишь. Ты хоть понимаешь, как мне плохо каждый день? Нет. Тебе все равно. Ген, ты… ты мог бы прекратить это все. Но сам просто мстишь Соичиро через меня. А я ем это.       — Соу...       — Извини, ладно? Я не думал, что тебя так заденет шутка. Мы оба были мудаками, работая друг с другом. Одна галочка есть. Давай закроем пока эту тему и вернемся к ней позже. Или вообще не вернемся. Все равно, но не сейчас об этом. Окей?       — Ты игнорируешь все мои подкаты и я выгляжу хуже чикана в метро, который докапывается до двадцати двухлетнего.       — Мне двадцать пять.       — Что?       — Что? Ты не знал?       — Я думал ты младше... — Ген замолкает и с осознанием смотрит на Хошину. — Твою ебаную мать, Хошина. Ты... Боже. Я думал, что ты младше меня на лет шесть, а ты... Теперь ясно все. Ты заканчивал магистратуру, я прав? — Соширо даже не отвечает, Наруми все еще держит его за талию и смотрит в его лицо. — Значит ты младше меня на два года. Это все меняет. Я теперь не выгляжу педофилом, что ухлестывает за мелким одного засранца, что портил жизнь. Ты знаешь, что это значит?       — Что ты странный и чуть-чуть мерзкий. Пожалуйста, давай закроем тему моего возраста, наших межличностных и перейдем к главному, потому что лежать голыми на кровати и обсуждать детские травмы прикольно, но, пожалуй, трахаться будет приятнее обоим. Типа, знаешь, я так-то не по ситуации одет. Но, если ты настроен на долгие разговоры, то я могу пойти переодеться и...       Ген прыскает и утыкается в горячую кожу. Его хрипловатый голос с едва заметной грубостью напоминает больше смех только поступившего в университет подростка. Соширо зарывается пальцами в его мягкие пряди. Это странный диалог наконец ушел в другое русло.       — Ты или конченый мудак, или реально самая стервозная заноза в заднице, которую я только мог встретить за всю жизнь.       — Ну, спасибо, — тихо говорит он и смотрит на растерявшегося парня. Кое-кто не ожидал, что начнут спрашивать о бывшем. А все потому, что все как один думают, что прокатит потрахаться с Хошиной, а после уйти к парню. Ничего подобного. — Тогда позволишь побыть сегодня чем-то больше симпатии, — халат медленно раскрывается до конца. — Я все-таки просил тебя оказать мне одно одолжение, если помнишь. И, раз уж на то пошло, коли ты с бывшим расстался давно и мы закрыли тему моего возраста, позволишь заставить забыть о нем на эту ночь и побыть только со мной?

★

      Взгляд Наруми цепляется за кружево, что пережимало член Соширо точно под головкой. Аккуратный бантик, пришитый к резинке трусиков, был измазан предъэякулятом. Глаза спускаются ниже, где придавленные тканью поджатые яички подрагивали, как и бедра от холода из окна. Что творилось сзади он даже не представлял. Уже эта картина сводила с ума, что говорить о ягодицах, на которые он не мог даже на работе нормально смотреть, хотя Хошина ходит в брюках? Ему неловко было, когда он кидал взгляд вслед подстриженноиу парню? А теперь будет контрольный выстрел точно в сердце.       Все его кинки и фетиши сейчас просто урчат и бьются в конвульсиях. Он видел Хошину в разных оттенках, цветах, при разном свете. Да, на своей кровати, а не в его квартире. Да, в своем офисе, а не в его спальне. Но всегда таким. Идеальным и только для него. Неприступным для всех, но таким открытым и горячим рядом с ним. Это убивает.       Он с точностью помнил вчерашний сон, где трахал Соширо у себя в офисе. Как положил на стол, прямо на отчеты. Как вошел одним плавным движением, отодвинув в сторону фиолетовое кружево. Как держал бедра, впиваясь в них ногтями и двигал бедрами резко и грубо. Как шлепки заполняли пустоту кабинета, как отвечал секретарше, чтобы не пускала Рин.       Перед глазами весь день стояла картинка, как Соширо почти рыдал, цепляясь за край стола. Как он извивался, а его бедра дрожали. Он едва ли мог смотреть на обтянутую компрессионной футболкой без рукавов грудь. Ту, которая во сне была обтянута кружевом, подпрыгивала от каждого толчка, а в офисе так и манила уткнуться в нее и уснуть.       Он помнил, как во сне чулки обтягивали красивые ноги, которые он хотел почувствовать на своих плечах. Это был тяжелый день для них обоих. Соширо в конце хотел ему врезать и даже специально принес самый горький кофе, который нашел.       Но Наруми не стал мстить даже, знал, что заслужил. Хошина прав, он части ведет себя с ним по-ублюдски. И, может быть, у него действительно могли бы быть хорошие, здоровые отношения. У него мог бы быть партнер, что ждал с работы, а может даже встречал бы. Человек, с которым он был бы счастлив. Но Ген, даже зная, что это аморально, не мог позволить улизнуть этому парню. Он слишком сильно помешался на нем. Все в жизни Наруми напоминало только о младшем Хошине. И он не пережил бы, начни тот отношения с человеком, что сделал бы его счастливым вместо Гена.       В голове сидело только одно имя. Он просыпался с мыслями о нем. Засыпал также. Трахался с парнями, но не прекращая видел лицо Соширо. Целовался и думал, что это его губы. Держал за руку и думал, что это его ладонь. И даже начиная симпатизировать кому-то все равно сравнивал с ним. Хошина стал для него помешательством, но он не собирался с этим бороться. Он согласен стать адептом культа поклонения ему.       И, возможно, Соширо поймет, но точно не оценит, если Наруми упадет перед ним на колени и расцелует белоснежные подкаченные бедра. Он не понимает, что даже одним своим видом может довести Наруми до припадка. Ген не знает, можно ли выразить все его чувства словом симпатия, не думает, что это может быть любовью. Все слишком извращенно. Но это точно что-то сильное. Он был главным его фанатом. Все в Хошине было пунктиком в его идеале. Более того, Соширо стал его идеалом.       Сейчас он готов был поверить в бога. Как иначе мог такой мудак как Наруми оказаться здесь?       Бледная кожа ног манила расписать следами. На ней уже проступали несколько синяков от его пальцев. А еще едва заметные царапины от ногтей. Потрясающий вид. Он хочет этот холст расписать собой, своими метками. Так эгоистично быть единственным, кого будет хотеть этот стервозный ублюдок. Кого будет представлять, когда будет удовлетворять себя резиновым членом. Чьи руки и губы будет вспоминать. Понимаете, Соширо ведь такой недосягаемый сейчас перед ним открыт. Такая возможность. Такая удача. Впервые фортуна взглянула на Наруми и со вздохом дала добро.       Ген стонет, утыкаясь в Соширо и целуя бледную кожу. Покрывает касаниями доступные части бедер. Так приятно, они ходят на грани. Наруми уже не вывозит. Он сейчас плакать от счастья начнет, ведь ему позволяют быть так близко. Быть таким нуждающимся. Позволяют касаться и целовать.       Ген воспользуется этим шансом. Он хочет хоть раз в жизни познать, что значит быть счастливым.

✩

      Ему ничего не говорят. Вместо ответа Наруми поднимается и смотрит в карие глаза Хошины. Холодная широкая ладонь ложится на талию поверх халата. Приходится прижаться и положить руки на чужую талию в ответ.       Не то, чтобы ему неприятно. Гена всегда было приятно трогать. И в лифте касаться его горячего предплечья тыльной стороной ладони. И случайно касаться кончиков пальцев своими, передавая переделанный отчет. И касаться плечом его в узком коридоре в отделе кадров и ловить его взгляд.       Это же не костлявый Хиро, верно? Это мудак с работы по имени Наруми Ген, которое он порой роняет, когда толкает в себя двадцать сантиметров силикона и стонет в подушку. И, черт, он понимает, что почти угадал с размером. Может плюс-минус сантиметр, но у Наруми точно двадцать. И от этого его потряхивает от возбуждения. Он закусывает губу и стонет.       Ему дышат в щеку и целуют ее, покрывая кожу поцелуями, пока он вспоминает все случайные касания. От всего происходящего у него дрожат колени и руки, а сам парень плавится, пытаясь не расплыться лужицей у чужих ног. Он думает о всех моментах в офисе и гладит горячие бока, задевая тазовые кости.       У Наруми охренительная мускулатура для задрота. Он служил в армии и сейчас куда-то ходит. Из всех знакомых нарциссов именно на Гена можно с удовольствием пускать слюни. Он соответствует своим требованиям, а все его пассии обычно похожи на миловидных вебкам моделей. Но Наруми все равно такой горячий и сексуальный, грех не хотеть его.       Каждый мечтает об этом, а вот он получит. Хочется глупо пропеть победную мелодию из нескольких нот и поцеловать Гена в понедельник на ресепшен, закинув руки на мускулистые плечи. Показать всем, что теперь во вкусе офисного тирана не модели, а он. Ходить в рубашке и светить их ночным рандеву, чтобы все пыхтели и завидовали. Правда он этого никогда не сделает, помечтать об этом, находясь в горячих объятиях, Соширо считает, что может. Но вот сделать? Увольте! У него все еще есть достоинство и гордость. Тешить эго Гена своими поступками он не намерен. Хотя, если выхода не будет, он не прочь походить в его рубашке.       Рука Наруми останавливается, гладя бедро, медленно пробираясь выше к кружеву. Он смотрит с осознанием, что Хошина знает от кого подарок, но ничего не говорит. Только трогает. Касается почти невесомо губами его виска. Его щек и шеи. Гладит кожу и наслаждается дозволенным. Чувствует тоже что и Соширо: с каждым касанием, вздохом, стоном, поцелуем их разлука неизменно приближается.       — Я же сказал, что ты выглядишь очаровательно, — хрипит он в утешение то ли себе, то ли Хошине в ухо.       Подавить тяжелый вздох получается едва. Нос, что зарывался в волосы на виске втягивает приятный запах лавандового шампуня. Рука возвращается на талию, а вторая гладит поясницу. Их тела горят восковыми фигурами от контакта друг с другом. А Соширо думает, что такая смерть ему подходит.       Внутри все сжимается. Наруми играет с ним, заставляет показывать, как в нем нуждаются. Нет, он не позволит этому засранцу так обращаться с ним. Может поэтому комок в горле никак не пропадает. Ген другой, несомненно, но в то же время совершенно такой же как и остальные.       — Ты сказал, очаровательно, что я брею лобок, — шепчет он прямо в ухо и Наруми не сдерживаясь смеется, утыкаясь ему в плечо.       Смех горький, но он надеется, что Ген тупой и ничего не поймет. Конечно это не так. Наруми один из самых проницательных людей в его окружении. Не будь он таким, то не поднялся бы до такой должности так рано.       — Боже, я думал ты скажешь что-то нормальное, а ты…       — Что? Тебе не нравится то, что я тебя цитирую?       Их взгляды встречаются. Ген смотрит на него странно. Конечно этот ублюдок все понял. Правда, не говорит ничего. Как и всегда просто собирает дополнительный компромат. Не ясно зачем, но он и не хочет уточнять. А что он скажет, верно? Но отчего-то так горько, тяжело дышать и даже говорить? Отчего он едва стоит на ногах? Почему так хочется ощутить тепло? Что случилось? Как ему забыть обо всем ужасе в жизни и просто наслаждаться этой единственной ночью? Почему бы просто не отдаться моменту.       Его сердце бьется как бешеное. Он чувствует, как в нем закипает все, что он подавлял так долго. Гнев, страсть, ярость. Он хочет выплеснуть это, расцарапать спину, искусать плечи и оставить после себя кровавый след. Защитить себя он хочет, вот и все. Но все это успокаивают поглаживания поясницы и нос, что трется о щеку.       — От тебя пахнет вкусно, — бубнит Ген. — Еще тогда в лифте это заметил. Так приятно и свежо. С радостью бы задохнулся этим запахом, клянусь. Я каждый раз вспоминал его, когда видел на собраниях после. Так не хватало этого запаха. Я все думал, может нахер все? Какая разница, поцелуй я тебя или нет. Все равно ты меня ненавидишь.       Что на это ответить, в голову вообще не лезет. А он и не старается ответ дать, только смотрит из-под длинных ресниц на него.       Искренний настоящий Ген такой красивый. Он не вывезет этого, как не старайся.       Его руки поднимаются и гладят лопатки Хошины. Мурашки стекают по его спине, словно капли пота после тяжелой тренировки. А глаза прикрыты и кажутся затуманенным от ощущения тепла рядом.       Наруми застывает так, словно пытаясь запомнить эту ночь, это место, такого Соширо в своих руках. Он чувствует то же самое, но почему так больно даже от этого? Словно в грудь со всей силы ударили топором, проламывая хрупкие ребра.       Хошина поднимает руки и ловит Гена за щеки, прижимаясь лбом к другому. Наруми такой тихий. Редкое зрелище. Он продолжает гладить чужое лицо. Проводит большим пальцем под глазом, задевая родинку. Обводит каждую неровность и старается запомнить.       — Мило, — шепчет он в губы Гена, — от тебя тоже. У меня после этого голова кружилась, а твой парфюм не выстирывался с водолазки. Я ношу ее, она до сих пор пахнет тобой.       — Да? — Ген целует уголок его губ и следит, пока он кивнет в подтверждение. — Это так мило.       Наруми прикрывает глаза и ловит губы в поцелуе. Они словно дуреют от этого вместе и одновременно. Как будто они выкурили один косяк на двоих и резко дало в голову. Словно дым был между ними, гонялся туда-сюда в цыганском поцелуе. Как будто одна бутылка виски на двоих. Одна сигарета. Один утренний кофе. Перечислять можно долго, но главное, что это только между ними двумя. Все забыто. Все стерто. Остались только они друг у друга.       Соширо словно не замечает, как руки Гена стекают со спины на ноги и прижимают их друг к другу пахами. Хошина задыхается от этого, чувствуя чужую эрекцию и горячую кожу парня. Пальцы мнут ягодицы, Соширо млеет и плавится под касаниями. Пальцы стекают ниже, ему приходиться даже наклониться и обнять парня за шею.       Он позволяет подхватить себя под бедра и стонет, когда пальцы впиваются в его ягодицы сильнее предполагаемого. Это так горячо. Чувствовать, что тебя могут вот так просто держать на руках. Не отпускать, быть очень близко.       Сам он сжимает талию бедрами, скрещивая щиколотки за чужой спиной. Это было достаточно неожиданно. Никто такого раньше с ним не проворачивал. Удерживать, прижав к стене, это одно. Совершенно другое вот так поднять и удерживать без стены или другой опоры.       Халат стекает с плеч на пол, Соширо уже занят мягкими губами, изучая рот сегодняшнего партнера. Он не против, если Наруми останется до утра. Вообще было бы чудесно, останься он с ним подольше.              Чувство, что утром он снова будет одинок, вечно преследует его. С кем бы он ни спал, даже понимая насколько человек мудак, внутри было желание быть на утро хоть с кем-то. От него не избавиться — оно тенью преследует несчастного, что попал в паутины отчаяния. Нет поддержки, нет любви, нет даже злости. Только чувство, что в целом мире только ты один и больше никого. Но вместо этого все начинали одеваться, как только сон уходил, и наступало время похмельного утра. Ген тоже уйдет, он это чувствует. Даже предложение остаться после всего будет выглядеть странно.       Отчего-то у него ощущение, что он просто замена. У Наруми ссора с его нынешним парнем, он просто хочет отвлечься, а завтра придет к нему и скажет что-то типа “давай вернем то что было”. И все слова, все клятвы сегодняшней ночью очередной фарс.       Вау, как же приятно ощущать, что ты всего лишь временная потаскуха в чьей-то жизни. Видимо правильно тогда написал тот парень сообщение Наруми, скорее всего он просто шлюха в его глазах. И какие бы речи не толкал этот нарцисс, все равно он будет в его глазах лишь чьей-то заменой. И непонятно, это потому, что он пьян или потому что перед ним Ген, но от себя и своего тела ему просто до отвращения мерзко теперь. Хочется содрать кожу и забыть обо всем.       Но уже поздно что-то менять. Он уже целует его, уже сжимает Наруми в объятиях, уже в его руках, ощущая стояк фантомно.       От этого ощущения глаза щиплет от непролитых слез. Руки хватают лицо за подбородок и притягивают еще ближе. Их поцелуй похож на драку двух животных. Хошина не стесняется стонать и выгибаться. На утро спишет на алкоголь, на работе скажет, что ничего не помнит. Так лучше будет для обоих. Лучше забыть, что они были сегодня вместе. Сделать вид, словно ничего этого не было. И вместо шаловливых касаний и флирта на ресепшене равнодушно отвернуться и пропустить чужой взгляд мимо. Как и всегда это делал.       — Твой бывший сто процентов не мог тебя даже на руки поднять, — хихикает Наруми, отрываясь от губ и хватая ртом воздух. Его кошачья улыбка дурманит, словно дорогой алкоголь в элитном баре. Он с радостью напьется ей этой ночью.       Он прав, Хиро не отличался физической силой. Он не соответствовал его пометочки напротив хорошей мускулатуры, но этого и не надо было. Это не важно, когда он зарывался лицом в подушку, не смотря и даже не целуясь с ним. У входа в подъезд Ген тогда сказал, что в офис он ходит чаще. Это было так. Чувств к Хиро у него не было. То было влечение, потому что он был очень измотан всем: работой, ссорами, дедлайнами. Отношения с Хиро были развлечением, не более. Наруми мозг трахал чувственнее, когда ссорился с ним из-за отчетов, чем они занимались имитацией любви.       Кровать встречает их шорохом одеяла и мягкостью матраса. У Гена на губах медленно растягивается улыбка при виде распластавшегося Хошины. Тот в ответ улыбается и смотрит снизу вверх, когда ладони ложатся на его щеки. Руки стекают ниже, изучая его тело неловкими касаниями и поглаживаниями. Словно не он зажимал несчастного в коридоре и ванной. Словно не он раздел его. Не он обещал отыметь его на раковине, а потом в душевой во всех возможных позах. Не он целовал его при бывшем. Не он оставит его на утро. Так, эти мысли лишние. Лучше ловить момент.       — О чем думаешь? — шепчут в губы, широко облизывая их. Это так противно, что даже заставляет очнуться и выйти из потока мыслей. Но, знаете, это помогает в какой-то степени.       На эту провокацию лежащий внизу парень отвечает не сразу, перед этим ловя своим языком чужой и сплетаясь в жарком поцелуе. Они тут же вцепляются друг в друга. Словно за спасательный круг два утопающих, при этом еще и царапаясь, сжимая мышцы, прижимаясь, хрипя в губы, извиваясь.       — О тебе, — отстраняясь шепчет Соширо. В его глазах стоят слезы и он надеется, что Ген сочтет их появление из-за поцелуя, а не отчего-то иного. — Ты такой… — “же, как и все. Но с тобой еще больнее.” Это останется невысказанным, но будет сидеть на краю корки сознания и иногда дергать колокольчик. Не забывай, мол, я все еще здесь. Тут. Рядом.       — Какой? — губы Наруми находят сосок — это и не сложно с учетом прозрачности кружева. Тут же прикасаются и ласкают возбужденную кожу.       — Да даже не знаю, как начать тебя описывать. Так много слов, — Ген поднимает взгляд, смущенно начиная подбирать ответ. Но парень начинает раньше, — с нецензурных начну и ими же закончу.       — Сученыш, — шепчет Наруми недовольно и щиплет за бок, получая тихий писк. — Договоришься ведь.       Хошина стреляет глазами, потемневшими от теней ресниц. Они смотрят друг на друга, любуются. Ген им, а он видом сверху вниз. Такой Наруми всегда необычен. Его партнер медленно двигается снизу верх, к груди, оставляя поцелуи на ребрах и проводя языком между грудей. Там, где сердце бьется бешено быстро. Словно змей, он готовится напасть и убить его, сломать и оставить использованным прахом. А Соширо согласен. Лучше так, чем никак.       Он стонет, когда зубы впиваются в его грудь. Пальцы на талии впиваются до звезд в глазах и оставляют за собой синяки и полумесяцы от ногтей. Он почти кричит выгибаясь. Ему больно. Слезы все-таки катятся по щекам и он отворачивает голову. Тело после отсутствия ласк долгое время отзывается возбуждением даже на такой акт вандализма. Оно чувствительно даже к поглаживаниям, но из-за укуса оно содрогается. Не то от возбуждения, не то от самого Гена.       Боль пронизывает его, заставляет всхлипывать и дергаться. Пальцы тянут за волосы, он хнычет и всхлипывает. Имя Наруми слетает с его губ заезженной пластинкой. А на это даже не реагируют. Что это такое, даже подобрать слов невозможно. Ему просто до ужаса страшно, что же будет дальше, если сейчас между ними такое.       Парень улыбается, целуя несчастный участок кожи. И страшнее вдвойне. Над ним издеваются или что?       У него в планах еще один и Соширо не отвертится. Он не реагирует на свое имя, не реагирует на всхлипы.       К нему — второму соску — столько же внимания. И тело дрожит от интенсивности. От силы, с которой Наруми держит его в своих руках. От силы укуса. От того, как его прижимают и стараются слиться с его телом. Что это вообще такое? Одно дело грубый секс, но у Наруми прослеживается конченый фетишизм. У него странные кинки, а у Хошины в голове только одно.

“Если ему так нравится,

я смогу это даже вынести.

В теории это не сложно.”

      Его пугает эта мысль. Неужели он реально готов пойти на такое? Терпеть боль, унижение, если они будут. Ген, может быть, самый настоящий садист. Может он любит, когда в его ногах ползают. Когда кровь. Когда партнер кричит от боли. И на что он подписался уже даже неясно.       Его сосок снова сжимают зубы. Это очень больно, если судить, что зубы у ублюдка острые. Он чувствует дыхание через кружево на своей груди. В ушах отдается как сильно бьется сердце. Пульс в висках давит на мозг изнутри. Щеки горят. Слезы создают возле его головы мокрый след. Он слишком громко всхлипывает и дергает ногами, извиваясь в руках Наруми.       — Больно, Ген! — его голос надрывается, когда вскрикивает, сжимая его волосы до темных пятен перед чужими глазами, и он тут же отстраняется.       Он смотрит так, словно удивлен видеть под собой Соширо. Его встряхивает и он опускает взгляд, губы блестят от слюны, а глаза словно видят не тело, а что-то ужасное.       — Черт, извини. Перестарался, я… Ох, — Ген подрывается к нему, прижимая ладони к щекам. Его пальцы судорожно стирают с лица едва заметные в полумраке освещенной тусклой лампой комнаты дорожки слез. А руки чуть-чуть дрожат, когда сквозь ресницы на него смотрят два потемневших глаза. Его губы целуют лицо и в тишине помимо его хриплых вздохов и всхлипов слышно тихое, почти на грани. — Прости… прости меня. Я не хотел. Мне жаль. Пожалуйста, извини. Я забыл, что ты не… Я забыл, что я с тобой. Что это ты. Извини. Хочешь, мы прекратим? Хочешь, я уйду? Что ты хочешь, Соу? Я все сделаю. Что угодно. Только прости.       — Не хочу. Останься, — шепчет в ответ Хошина, хватая его запястья, и млеет, когда губы стекают поцелуями ниже, а дрожь их щекочет шею. Ген пытается унять мандраж, но тщетно. — Блядь, почему ты представляешь именно сейчас кого-то? — звучит надрывно, но ответа не требует.       Даже не так, это требует не отвечать, а замолкнуть. Ген закусывает губу и прижимается носом к виску. Его извинения прекращаются и он просто тяжело дышит. Губы целуют бледные мокрые щеки. Грустные глаза виновато смотрят куда угодно, но не на него.

★

      — Прости, я не то хотел сказать. Я такой идиот, прости. Посмотри на меня, — лицо Хошины в его руках. Он смотрит на него и смаргивает пелену. Нет, разве он должен паниковать? Разве ему только что сказали, что представляли другого? Соширо из-за него теперь чувствует себя таким грязным, это сто процентов. Он кретин.       Рука с талии гладит ребро и поднимается выше. Она оттягивает кружево бюстгальтера и губы касаются нежно соска. На нем все еще следы от зубов. Он чуть-чуть синеет, горит и пульсирует под губами. Явно перестарался. Забылся. Хотя как такое возможно, если перед ним не какой-то временный паренек, а сам Соширо. Такой прекрасный, самый восхитительный Соширо. Его на эту ночь. И, боги, его до самого утра. Это такое непостижимое благо. И он почти его просрал.       Тот, кто так наивно потащил его к себе, готовый на все. Такой ласковый и отзывчивый к каждому касанию. С бледной кожей. С очаровательными родимыми пятнами на косточках ребер. С этим его выбритым гладким телом и красивыми мышцами. С этим грустным взглядом, что отчаянно кричал, молил о заботе и ласке. О желание быть нужным. Хошина всем видом показывал, что он нуждается во внимание, но когда оно было нужно у Наруми перед глазами был не он. Был другой, которого хотелось стереть, потому что у того не получалось быть Соширо. Тем, кто под ним, не смотрел в ответ, не пытался встретиться взглядом. Но смотрел в потолок и тяжело дышал, стараясь не всхлипывать сейчас не он. Это был Хошина.       Со стороны неприступный и такой гордый. Он был похож на парней, что отшивали его в клубах. На тех, кто смотрел с презрением и говорили, что он колхоз далекие десять лет назад. Но Соширо только всхлипывает и обнимает его, дрожа всем телом. Не смотрит все еще, все еще обижается, но все равно цепляется за плечи и постанывает в шею. Так доверчиво дает себя трогать, словно не Ген ему только что сказал самые отвратительные на свете слова.       — Соу, — парень вздрагивает, а Наруми целует нежную кожу. Он вновь приподнимается на локтях и целует возле уха, шепча тихо, — извини. Просто каждый раз все они так похожи на тебя. Я пытался... мне не верится, что со мной ты. Извини. Хочешь, можешь быть сверху. Будешь руководить процессом ты. Все что захочешь. Для тебя все что угодно, клянусь.       — Не хочу.       — Извини, — Ген, чтобы вы понимали, слишком гордый, а точнее просто мудак. Он впервые даже для себя просит прощения так. Он смотрит на заплаканное лицо, на дрожащие губы, мокрые ресницы и ему впервые хреново от собственного ублюдства. Он целует парня в щеку и утыкается в нее носом, слушая чужое размеренное дыхание, позволяя успокоиться. А когда руки, что обнимали, прижимают его ближе, становится даже не лучше, а только хуже. От себя, от осознания, какой же Соширо замечательный. Какой же он кретин временами.       Тот, кто сегодня утром слушал, что его отчет составлен настолько плохо, что кажется, что это писала пятилетка. Он опустил тогда голову на пару секунд и Ген, как и сейчас, осознал, что перестарался. Он стал тем самым первым работодателем у себя, который не ценил ни одной потуги. У Хошины это тоже ведь первая работа. А он его гоняет, так еще и перегибает палку. Одно дело отчитать за невнимательность, но из-за вечных сцепок с ним и язвительных комментариев вне кабинета, он забывает, что в его офисе Соширо не имеет права даже против что-то сказать, плотно сжимая губы. Даже если хочется съязвить. Он не может.       Как и сейчас не в силах даже отстранить от себя. Хочет, даже если мерзко. Когда с его губ слетело “мерзко” до Гена дошло, что всегда зачинщиком был сам он. Просто тупая шутка новичка довела его и обозначила Хошину как жертву. Ген целует его и шепчет извинения, пока его пытаются успокоить, гладя спину.       Наруми целует второй сосок и вылизывает его, посасывает и гладит. Он оставляет на обоих ряд поцелуев и касаний языком, отчего они багровеют сильнее. Румянец с щек Соширо стекает ниже, на шею и ключицы. А Наруми только рад. Целует его и гладит еще больше. Чтобы хоть как-то отвлечь, чтобы боль ушла на второй план.       — Мне жаль, детка, — шепчет парень, прижимаясь губами к виску. Он гладит его предплечье, пока Хошину не перестает потряхивать. — Извини меня. Я мудак. Я поступил так плохо с тобой.       Соширо мычит, соглашаясь с его словами, он позволяет повернуть свое лицо к Наруми. Парень льнет к ладони, потихоньку восстанавливая дыхание, выравнивая его. А Ген прижимается губами к теплой коже, зарываясь носом в волосы.       — Соу, прости. Ладно? Скажи что-нибудь, а то я выгляжу, как придурок, у которого заело “прости” и ничего больше. Я понимаю, что идиот. Понимаю, слышишь, — Соширо кивает и посмеивается, когда волосы Наруми щекочут его щеки. Руки крепче обнимают его. А Ген выдыхает, чувствуя это. Лучше смех, чем отвращение. Он не вынесет, если сейчас его оттолкнут. Даже говоря, что Хошина может это сделать, он понимал, что не вынесет этого.

✩

      То, что видит Хошина ему очень нравится. Ген такой аккуратный. Как всегда мразотный засранец, но такой мягкий и нежный. И приятная боль, и запах его кожи. И каждая заботливая ласка, каждый поцелуй. Каждый взгляд из-под ресниц. Каждый тихий вздох “прости”. Все дурманит и пьянит.       — Просто… — Соширо запинается и смотрит из-под ресниц на него. А что сказать? Делай то же самое, но не очень долго? Ну, это и непонятно с другой стороны. — Чуть-чуть понежнее, я не привык к такому. Никогда такое не практиковал.       — А говоришь, что не принцесса, — шепчет Наруми. Его губы находят Соширо и сливаются в целомудренном поцелуе. Только касания. Легкие. Такие дурманящие. Он рассыпается в пыль. — Буду нежнее, извини. Я могу оставлять следы?       — Из-за тебя мне придется ходить только в одежде с высоким воротником, — бурчит Хошина и массирует кожу головы, млея от поцелуев в шею и покусывание ключиц. — И не факт, что на груди не останутся синяки. Как я буду выглядеть в водолазке, если под ней у меня на груди будут пластыри?       — Горячо? Тебе же они чертовски идут. Конечно не тогда, когда ты не следишь за своим длинным языком. Тем более, — Наруми делает свой фирменный наклон головы, вскидывая брови. Словно это очевиднейший факт. Самое раздражающее действие, от которого у Соширо даже дергается глаз, но он берет себя в руки, — я буду смотреть и вспоминать эту ночь, каждую минуту, каждый твой стон. А ты можешь спать у меня в кабинете и ничего не делать. Так и быть.       А вот это интересно. Если не изменяет память, сам Наруми сказал, что в его кабинете в его отсутствие может находиться только человек, который убирается там. И отсюда вывод: Ген будет там, пока Соширо будет спать. Он припашет его к уборке и сон просто предлог. Наруми думает, что они могут трахаться в его кабинете. Что из этого правда, он не уверен. Но неужели этот парень реально настроен на что-то? Слабо верится. Ген хоть и старше, но по ощущениям все еще дите.       И, в попытке отвлечься, он не отвечает, только припадает к ключице Гена и томно вздыхает, ощущая запаха кожи. Это не похоже на духи. Точнее то, что помимо впитавшегося парфюма. Что-то терпкое и мягкое, словно пудра, но не на вкус, а запах. Мягко и почти невесомо, проникая в его легкие и дурманя. Тихое “ох, блядь” заставляет вставший член дернуться. Вот именно это было хорошо.       Его гладят по ногам, поднимая их. Но на это он даже не обращает внимания, Соширо делает то, чего на самом деле хотел очень давно. В тот момент, когда с футболок с всратыми надписями Наруми перешел на безразмерные рубашки. Когда его ключицы стали объектом томных вздохов и вожделенных взглядов сотрудниц офиса. Когда вместо спортивок его бедра обтягивали брюки. Когда вместо невыспавшегося разраба перед ним встал Наруми Ген — директор отдела IT-инженерии и разработок. Он проводит языком по косточкам ключиц и оставляет ряд поцелуев. Парочка точно будет видна несколько дней, но они не сравнятся со следами Наруми. Соширо все-таки более сдержан в этом плане.       Черт, стоя перед ним, хотелось застегнуть пуговицы и потуже затянуть галстук. Правда не факт, что он выдержит этот вид. Он с этими его тремя, а порой четырьмя, расстегнутыми пуговицами больше напоминал порно-звезду после жаркого секса в подсобке и, понимаете, он не признается, что ревнует, но лучше так, чем босс Наруми Ген.       Ему хочется быть единственным, кого растрепанный Наруми хотел бы отодрать в своем кабинете, прижав к стеклу панорамного окна или лакированной поверхности стола. На кого он кидает взгляд, когда проходит мимо. Чтобы этот флирт предназначался не грудастым девицам с ресепшен, что носят кофе ему каждый час, а ему. И чтобы его губы обдавали горячим вздохом, как сейчас, но стоя в лифте. Чтобы его зажимали в любом удобном и не очень углу офиса. Чтобы они вели себя как влюбленные идиоты, а не готовые разорвать на части враги.       Он не хотел быть врагами, ему нравился Наруми. Его чувство юмора. Его смех. Его внешность. Его харизма. Его инфантильность показательная, скрытая проницательность и даже нездоровый нарциссизм. Все в нем. От привычки делать себе зубодробительно сладкий кофе до аддикции вроде игромании. От интернет-шоппинга до искусанные губ и нервного тика во время составления отчета. От нервозности в неделю хакатона до легкой щетины. От забывчивости элементарных вещей вроде почистить зубы и потом ходить, в попытке скрыть это до долгих взглядов ему в спину. Все в Гене ему нравилось.       Но у него есть чувство собственного достоинства, мозги все еще на месте и эго размером со стадион. Он в жизни не признается, что хочет Наруми. Даже самому себе. Даже после часов вожделенных взглядов в спину. После тех ссор в офисе, после которых он закидывался успокоительным, переписывал отчет. После всех этих видов на красивые ключицы и подкаченную грудь, после которых он удовлетворял себя и не мог ходить следующий день нормально из-за дрожи в бедрах.       А сейчас у него есть возможность вкусить плод, на который целились десятки, если не сотни. Сейчас над ним нависает парень, которого терпеть не может Соичиро, так как именно он обошел его по результатам в конце обучения. При том, что Ген не скрывал, что ему интересны оба пола. А на Соичиро из-за шуток вообще редко кто смотрел. Иногда только девушки на внешность западали, редко кто выносил стеб.       Соширо, будь у него выбор, все равно пошел бы к Наруми. Ну, он в его вкусе. Даже игнорируя факт, что Ген ниже его идеала. В лучшем случае бывшие были хотя бы на десять сантиметров выше. Но тут вообще все равно. Зато по остальным пунктам этот ублюдок попадал со снайперской точностью. Все потайные кинки и фетиши баловал профессионально, ходя на грани и заставляя сохнуть по себе и ненавидеть за это же.       — Ты со мной? — мурлычет Наруми, кусая хрящик уха. По всему телу от этого дрожь и Хошина почти вздрагивает и выдает себя. Затыкает вздохи и вжимает голову в плечи, жмурясь до темных пятен в глазах.       — Да, просто задумался, — шепчет Соширо и притягивает лицо Наруми к себе, лаская его губы медленным поцелуем. Всяко лучше, чем признаваться в том, что даже для самого является табу.       — Ты витаешь в мыслях весь вечер. Мне стоит волноваться?       — С чего бы ты волновался?       — Ну, я же ненадолго стал твоим парнем, разве нет? — Ген смеется ему в губы, но самому Соширо вообще не смешно. Почему с губ Гена это сорвалось как что-то мерзкое, от чего внутри все замерло и задрожало? Типа той фразы про другого. Черт, это все алкоголь. Он знает это, но отчего же так гадко?       Он хочет что-то сказать противоречивое, задеть и оттолкнуть. Они не встречаются только потому что один раз Хошина этого попросил притвориться. Но если и делает вид, неужели нельзя быть галантным? Он ведет себя хуже Хиро и внутри назревают сомнения. Соширо сильнее сжимает в руках покрывало. Даже если хочется, он не в силах вынести мысль, что это всего лишь показательное цирковое представление перед Хиро. Ну, это вообще не то, чего он хочет. Ему больно от этой мысли. А от собственной разрывающей грудную клетку агонии рождается желание поделиться ей. Не чтобы стало лучше, чтобы также плохо было и Гену. Но вместо этого он лишь поддается и целует в ответ, когда в его рот проникает чужой язык и собственнически исследует его рот, даже не стесняясь.       — Пожалуйста, не молчи после таких моих слов, я чувствую затишье перед бурей.       Ладони гладят живот. Его тело непослушно. Все дрожит и не поддается контролю. Это так возбуждает и пугает. Руки хватаются за плечи, царапают их. Это словно не ощущают. Наруми смеется в его губы и покусывает нижнюю, игриво облизывая и задевая порой его нос своим. Его это забавляет, даже кажется, что Ген нежно прижимается к нему.       — Ладно тебе, ты сам просил. Я сделаю все хорошо. Или не веришь? Тш, спокойно.       — Тебе верить — себя не любить, — хмыкает он, смотря на кубики пресса. Не хуже собственных. Красиво сложенное тело. Хочется присвистнуть и провести рукой по ним, но в его положении тяжело даже обнимать. Засранец не дается ему в руки. Думает, что только ему тискать хочется?       — Нельзя такое говорить партнеру. Между вами должны быть доверительные отношения. В курсе?       — Иди нахер!       — Поэтому у тебя и не получаются долгие отношения, — глаза расширяются. Как этот ублюдок смеет вообще что-то о его отношениях говорить? — Вот смотри, ты мне не доверяешь и мы уже дважды напоролись на херню. Нужно доверять и быть честными.       — Наруми, ты где такие стальные яйца приобрел, что язык развязался сразу? — шипит он, притянув парня к себе и сжав волосы в кулак.       — Вот я с тобой честен всю ночь. Клянусь, что говорить только правду, — губы Наруми прижимаются к кончику его носа, а в глаза смотрят чужие.       А Ген тем временем посмеивается, тянется к смазке, гладя его член сквозь кружево. Играется с эрекцией, водя вверх-вниз по чувствительному стволу и губами обводит каждую неровность на лице, наконец наклоняясь достаточно, чтобы руки Хошины наконец зацепились, словно за спасательный круг.       Соширо сильнее прижимается, стоит боли появиться. Ген кусает и втягивает кожу прямо под челюстью, все еще гладя член.       Чужой стояк слишком явно ощущается через полотенце. Руки скользят по спине, а внутри все тянет. Он чувствует контур мышц и обводит каждую, подбираясь к пояснице. Хошина наконец стягивает мокрую ткань как ненужный элемент, а парень шипит в губы, когда член упирается в его ладонь. Тот наконец замолкает и начинает медленно, но верно серьезнее целовать, кусать, всасывать и вылизывать шею Соширо. Руки гладят бока и бедра до куда дотягиваются. Он легонько царапает тазовые кости, задевая резинку кружевных трусиков. То с каким жаром он продолжает целовать шею. Так же жарко ощущаются следы, оставленные Геном на коже. Словно художник он покрывает шею следами. Мягко и аккуратно двигает одной рукой, поправляя ткань. Резинка больно впивается в кожу, а шов давит прямо посередине на ствол.       Наруми ничего не говорит, когда щелкает баночка смазки. Но это сейчас будет лишним, думает Хошина. Что он ему скажет? Что спросит? Готов ли он? Да и так понятно, что готов. Будь Соширо чуть-чуть предусмотрительнее, то разработал себя прямо в душевой. Правда узнай об этом Наруми там, его бы было не выгнать.       — Когда ты развлекался с собой последний раз? — шепчут на ухо. Даже выдыхая, потому что преддыхание слишком сильно дурманит.       Соширо стонет, так как его член больно упирается в резинку, опасно дергаясь. Он пытается прикинуть плавящимся мозгом, когда же это было. Неделю назад, если не больше. А может даже две. Хотя это много. Вот когда они сильно поссорились в последний раз и Соширо психовал, что даже в бар сходить не может. Тогда точно да.       — Не помню. Но перед этим ты порвал мой отчет и смеялся, что я не умею кодить.       — Ого, так давно. Это типа... — он замирает и смотрит куда-то в пустоту, — две с половиной недели?       Ну пиздец.       Он пытается прийти в себя и отдаться ощущениям, а его тут заставляют числа вспоминать. Они на уроке математике что ли? Что за допросы? Зачем они? Чувство возбуждения постепенно угасает, остается эрекция и пульсация в паху. Отдаться ощущениям хотел, да? Получается тяжело, но он отгоняет от себя эти мысли, сосредотачиваясь на губах Наруми и касаниях к себе.       Ген целует подбородок и убирает руку с члена.       — Верни, — требовательно шепчет Хошина, — я хочу…       — Увы, придется подождать, неженка.       — Я не неженка.       — Тебе больше нравится, когда я зову тебя деткой? Малыш? — Хошина вскидывает бровь и прыскает, а Ген ловит его губы и оставляет мягкий поцелуй на щеке. — Соу? Как тебе хочется? Принцесса?       — Не принцесса и не малыш, иначе я тебя буду звать второсортным.       — Эй! Лучше уж по имени. С твой кансай-беном мое имя звучит очень мелодично. Мне так нравится, особенно когда перед этим ты стонешь.       — Идиот, — Хошина притягивает его ближе, обнимая за шею и смотря в глаза.       — Детка, если тебя смущает мысль называть меня по имени, то только скажи.       Хлюпанье смазки заполняет комнату, когда баночка со стуком падает на тумбу и опасно шатается. Но Наруми поправляет и одновременно с этим разогревает смазку. Он спускается ниже и целует колено, кусаче спускаясь еще ниже, пока не доходит до паха. Он трется щекой о его бедро и губы нежно целуют член через ткань. Язык облизывает поджавшиеся яйца.       На него смотрят и будто гипнотизируют. А он подается вперед, улыбается и располагает ноги как можно шире, зарываясь в мягкие волосы пальцами. Он гладит Гена, пока тот вводит в него один палец, сдвинув кружево в сторону.       Громкий стон оглушительно отскакивает от стен и звенит в ушах, когда парень приподнимается и говорит достаточно серьезно:       — Сколько раз максимум ты кончал подряд?       — Блядь, ну не надо, Ген, — Соширо пытается отстранить от себя руку, что ищет внутри простату.       — Отвечай.       — Три. Я дальше даже двигаюсь едва и из меня ничего не выходит, ясно? — глаза бегают по спокойному лицу парня. — Пожалуйста, не надо. Я не смогу. А в понедельник хакатон.       — Ты поймешь, что значит римминг, детка.       Соширо качает головой и хмурится. Ему ничего не говорят, но наклоняются и целуют в щеку.       — Не бойся, это будет самым незабываемым опытом. Мне все так говорят, — ему подмигивают и опускаются к напряженному прессу. Он кокетливо напевает следом. — Я позабочусь о тебе, детка. Не бойся, это всего лишь оргазм.       — Да я не сомневаюсь в тебе, но не надо, Ген. Попробуй только, и я выпру тебя голым отсюда. Будешь с голой задницей с Хиро куковать на лестничной площадке.       — А он на лестничной площадке под дверью тебя караулит?       — Зачастую. Но, не волнуйся, ты проверишь это лично.       На него смотрят с прищуром. Губа парня чуть-чуть надувается. Скорее всего рефлекторно. Но он прижимается к бедру и смотрит так пронзительно и по-детски обиженно. Его челка падает на лоб, кажется, что в конце его глаза вообще видно не будет.       — Стоп-слово?       Хошина моргает пару раз, обрабатывая информацию. Его то ли ошарашило, что Ген действительно хочет испытать его, то ли сам факт стоп-слова. Обычно все реагировали на его просьбы, но Наруми серьезно? Хотя, зная этого мудака, реально лучше заранее обсудить этот момент. Он ведь хочет в воскресенье и субботу быть относительно в норме. Все-таки у него были планы. Да и в субботу его звали отмечать день рождения вне работы.       — Как насчет “больно”? — ему в ответ кивают без комментариев. Смотрят вниз, туда, где палец проникает внутрь.       Щека Гена трется о его ногу, а глаза встречаются с его. Соширо позволяет закинуть свои бедра на плечи. Наруми медленно двигается внутри, пока его губы покрывают внутренние части бедер засосами, сравнимыми с теми, что засранец оставил на шее.       Глаза сами закрываются. Он отдается ощущениям полностью. Словно ныряет в омут, а волны наслаждения держат его на плаву. Его спина и поясница напряжены и натянуты, словно струны инструмента. Тихие ахи заполняют тишину и от этого неловко только сильнее. Но явно не Наруми, что увлеченно метит новую, неизведанную раньше территорию.       Хошина поворачивает голову вбок и приоткрывает один глаз, смотря из-под длинных ресниц в окно. Там ветер почти ломает молодое деревце своими порывами. Глаза скользят в сторону открытой дверцы шкафа.       В отражении зеркальной двери видно со стороны, как его пытают удовольствием, не позволяя потонуть окончательно. В полумраке комнаты, в нежном приглушенном свете лампы, контраст между кружевом и его кожей кажется кровью в молоке. Как натянута ткань на груди, как кружево просвечивает и ничего не скрывает. Видно, как пальцы Наруми теребят завязки на стрингах.       Впервые заметно, насколько контрастируют их цвета кожи. Золотистый и блестящий Наруми и бледный, почти белый на его фоне он. Ладонь Гена, большая и загорелая, сжимает его бедро. Поглаживает и дразнит. А вторая играет с ним изнутри. Да, скоро будет очень хорошо, но до этого еще дожить надо. Так просто его не отпустят. А в голове вместо этого контраст их кожи. Ну да, это ведь не он на Окинаву в августе мотался. Но даже с этим фактом заметно, как горячо выглядят они рядом друг с другом. Его разрывает от потока пьяных мыслей, потому что алкоголь все еще подает небольшие признаки жизни. И удовольствием и Геном между его бедер, что устроился там и преспокойненько испытывал его на прочность.       Глаза снова закатываются и закрываются. Его ноги дрожат, а пальцы поджимаются. Руки мечутся то к Наруми между его ног, то к груди, словно это как-то позволит ему сделать вдох глубже, то к одеялу, сжимая его в тисках. Он падает в омут ощущений. Теперь уже двух пальцев в нем. Хошина вцепляется в одеяло, отпускает и цепляется за подушки. Тянет наволочку на себя и вздыхает, почти всхлипывая. Ему так хорошо. Так горячо. Так душно. Нужно больше. Нужен Ген. Больше Гена.       — Там, — хрипит он. А Наруми двигал пальцами очень близко к простате. Он хотел бы, чтобы его перестали пытать. Чтобы быстрее, а не так мучительно долго и медленно. Чтобы не просто трахали, а вылюбили до потери сознания и темных кругов перед глазами. — Пожалуйста. Пожалуйста, Наруми. Больше. Очень мало. Слишком… — с губ почти срывается “тебя”.       Но Наруми успокаивающе шепчет свои дурманящие “тише”, “не торопи”, “расслабься”, “дыши глубже”, “я здесь”. Его всего трясет от желания податься бедрами вперед. Но всякий раз, когда он дергается, его кожа попадает в плен из плотных тисков зубов, что оставляют после себя красные следы. Настолько больнючие, что, кажется, потом на их месте утром будут фиолетовые. Он не ошибается, они тут же синеют. А в глазах застывают слезы. Наруми ахает, когда Соширо трясется почти достигнув оргазма.       Пальцы раздвигают его изнутри на манер ножниц. Ген словно нарочно гладит комочек нервов близко, но недостаточно. Пропускает мимо, словно это не простата, а кнопка уничтожения Соширо. Нажмешь и исчезнет Хошина. Хотя его и так уже нет. Своими играми его довели до состояния той самой нимфоманки. И, боги, Соширо действительно все отдаст за такую дозу удовольствия. А Ген этим так манипулирует, что хочется уничтожить его и придушить. Балуется и играется, ублюдок. Но как же эта пытка сладка, как же опасны их игры.       И разве есть выбор у Хошины? Нет! Он ведь подписался на это добровольно. Каждый раз, когда это происходит, он бессилен. В руках Гена он может сделать ничтожно мало и это бесит, но отчего-то говорить об этом не хочется. Пускай. Да он хочет разрыдаться, но не может. Да, он сейчас полностью разрушен, но как же приятно ощущать это внимание. Сейчас здесь нет работы. Между ними нет тех отношений, что на работе. В этой спальне только он, Ген и горящая в глазах у обоих страсть.       А властвующий над его телом Наруми наслаждается контролем. Он лелеет каждый тихий стон, вздох, хрип. Хвалит и гладит второй рукой, целует, всасывает кожу и оставляет свой след. Он был здесь, вкушал это тело, пробовал на вкус бархат кожи. И сейчас у него такой же взгляд, как и тогда у подъезда. Он поймал Хошину, теперь в его власти вся ситуация. Кто бы не говорил об инфантильности Наруми, просто глупец, не замечающий опасности, что таится за истеричными выходками директора. Не просто так его за глаза кличут тираном. Он монстр, когда дело касается его вещей. И Соширо готов быть объектом, если этот значит быть наедине и чувствовать при этом ту ласку, о которой Хошина только мечтал.       Под его взглядом, с пальцами внутри, что ощущаются инородными, Соширо чувствует, что его личности официально пришел конец. Восстановлению это тело не подлежит. Разве сможет он спать с кем-то еще, не представляя двухцветные волосы и горящий страстью взгляд.       Он закончился, ему нужно прийти в себя, но ему не позволяют. Теперь только Ген, удовольствие, дикое возбуждение и размазанный по постели он. Уже не соображающий, умирающий от недостатка Наруми. Словно вот сейчас и он развалиться, но из раза в раз фрикций недостаточно для желаемого. Над ним впервые так издеваются. И это настолько сладко и больно, что даже хорошо.       Губы Гена поднимаются выше, оставляя засос точно под следом от кружевной ткани и резинки, что теперь задиралась еще выше. Розовый след на бледном полотне горит ожогом. В кожу доносится похвала. И это тихое:       — Ты такой хороший для меня, — лучше любых прежних опытов. — Такой узкий и милый. Такой безумно красивый. Я без ума от тебя, знаешь? Не сдерживайся. Ну же.       Он смотрит на то, как двигаются мышцы руки в отражение. Какими мягкими кажутся волосы у него. Как красиво изгибается спина. Как мышцы под золотистой кожей то и дело перекатываются. Как его стопы упираются в лопатки Гена. Как выгибается сам Соширо от поглаживаний опять не простаты.       — Хватит дразнить, — хнычет он и наконец зарывается пальцами в растрепанные влажные волосы. Он не тянет, просто прижимает к своему бедру сильнее, когда зубы снова впиваются в ногу.       — Мм, нет, — хмыкает Ген и назло снова проезжает мимо комочка нервов. — Ты и так очень хорошо себя чувствуешь. Я не прав?       — Ты мудак, а не прав, — руки исчезают с волос и Наруми несогласно стонет, поднимая на него возмущенный взгляд.       — На работе ты также по моим нервам ездишь, я тебя не обсираю.       — Ты называешь меня “миской”, “горшкоголовым”, “грибоголовым”, “человеком-грибом” и… — Хошина стонет, когда зубы стискивают кожу на месте предыдущего укуса, — блядь… “сучкой”. Не обсираешь значит, а что это тогда?       — Я так флиртую, — играя бровями, смеется Наруми, его губы оставляют нежный поцелуй на яичках, что прижаты кружевной тканью.       — Ты сейчас получишь у меня в лицо, потому что я очень тактильный.       Ген находит новую цель и вылизывает поджавшиеся яйца, не отрывая взгляда от стонущего партнера. Соширо же не в силах даже говорить теперь. Он просто тает от такого. Ни один анал за всю его жизнь не сравниться с этим риммингом. Блядски хорошо, до одури мало.       Ему не верят, но смотрят едва прикрыв дрожащие от удовольствия веки. Какое-то ненормальное желание чувствовать больше поцелуев, больше укусов, больше рук и тепла Гена. Утром это исчезнет. Все всегда исчезает. И этот человек, даже показывая, что на утро будет с ним, пропадет. Он знает это. Все, кто спит с ним уходят. А если остаются то, увы, не являются нормальными людьми.       Конечно аналогии, по какой причине все его партнеры мудаки, не прослеживается по нескольким причинам. Во-первых, обычно он не думает об этом, когда трезв. Такие мысли на него изредка накатывают во время пьяного состояния. Во-вторых, времени на личную жизнь не хватает, а единственной отдушиной остается клуб, где и происходят знакомства не с самыми приятными людьми порой. В-третьих, его типаж высокого bad boy-я редко встречается где-то кроме клубов, так как на работе все ходят строго по форме и стараются не выделяться.       Но вариант с Геном ему очень нравится. Особенно то, как он подходит под критерии идеального плохого парня. И характер, и манеры, и внешность. Соширо впервые подумал об этом. Неужели из всех людей, которые чисто теоретически могли ему понравится ему вскружил голову только он? Почему из всех, с кем хотелось остаться дольше одной ночи приходиться расстаться именно с Геном?       Его грудь до боли сжимается. Ноги болят от укусов. Вход пульсирует вокруг двух длинных пальцев, а бедра неконтролируемо сжимаются от каждого действия внутри себя. Он опускает на парня между своих ног взгляд и вздрагивает. Наруми смотрит загипнотизированно. Дышит едва-едва.       — Так горячо, — шепчет он. — Ты так красиво выглядишь, когда закатываешь и прикрываешь глаза. Мне нравится.       Пальцы выскальзывают только для того, чтобы Ген добавил смазку. Третий палец к другим двум проникает внезапно. Ему не больно, но ощущается иначе и круче. Во много раз.       Соширо сжимает покрывало с новой силой и смотрит на парня, что теперь не сводит взгляд с его лица. Ген мягко целует синеющий след и поднимается, чтобы наконец получить доступ к желанным губам.       Особенно ему хочется поцеловаться, когда нежную кожу опалил горячий выдох.       — Я могу звать тебя по имени? — спрашивают в шею, скользя губами вверх-вниз. Капельки пота, что застыли на коже остаются на губах Наруми.       — Как сам захочешь, мне безразлично, — ведя вверх по торсу, оглаживая каждый свободный участок кожи, говорят ему.       Их поцелуй выходит страстным. Чуть-чуть соленым, но это не столь важно. Главное, что они наконец сливаются в этом пороке вместе. Что Соширо может хоть как-то отогнать мысли о будущем. О холодной кровати утром, о пустой половине, об ощущение грязи. Он не хочет об этом думать, ему страшно снова остаться одному.

★

      Ген не знает ни о чем из того, что в голове Соширо. Смотрит в очаровательные карие глаза, что затуманены желанием и страстью и, признаться честно, добровольно идет на дно омута. Чертов засранец, он так манит. Хочется касаться его губ чаще, поглотить все внимание парня, стать единственным, о чем он сможет думать.       Соширо прекрасен, в его руках, на его плечах, в его объятиях он самый нежный и ласковый, отзывчивый и чувственный партнер за всю жизнь Наруми. И он не против насладиться этим сегодня, завтра, послезавтра и еще множество раз. Сколько позволит Хошина, на самом деле. Но он надеется, что сможет подольше побыть в этой квартире.       Его любопытство заставило исследовать квартиру за то время, пока хозяин был в ванной. Примерно так дом Хошины он и представлял. Все убрано, везде порядок. Книжные полки, награды со школьных времен и дипломы из университета. Медали и кубки на стеллаже. Там же фотографии людей, которых Ген не знал, но предполагал, что это бывшие одноклассники. На снимках иногда мелькала Оконоги или Аширо. И их совместный снимок, где они стоят и делают вид, что не ненавидят друг друга. Занятно.       Возле телевизора Наруми нашел несколько коллекционных вин. Удивлен он не был, но все-таки по-хозяйски осмотрел каждую. Не очень дорогая, но достаточно приличная коллекция.       На кухне стоял графин с холодным чаем, который Ген опустошил наполовину. На холодильнике висел список покупок, планер на ноябрь и какие-то салфетки с номерами. Он нашел даже свой с заметкой скинуть все таблицы одним файлом до конца октября.       На столике стоял контейнер, которые зачастую Наруми замечал у Оконоги на столе. Печенья, которые он часто замечал у девушки стояли у Хошины с какой-то запиской из цифр и букв. Он не стал ломать голову над шифром, предположив, что это приглашение или что-то вроде “угощайся”.       Жизнь Соширо была такой, какой себе Ген и представлял. Полная знакомств, постоянно в движении. Ему нравилось ходить по квартире и находить следы не младшего Хошины, а этого придурка с работы. Он был очарователен в записках, раскиданных по дому. В книгах, что лежали и пылились на полках. В коллекциях и наградах из прошлого. В фотографиях в рамках и порядке во всем. Это был Соширо, которого он думал, что знал достаточно хорошо, чтобы поправить, когда кто-то скажет, что он любит американо — он пьет двойной эспрессо с одним пакетиком сахара и одним нажатием сиропа с каштаном. От факта, что он действительно может сказать, что знает настоящего его, в груди растекается теплый кофе, которым пахнет все. Кофе, лавандовый шампунь и сандаловые духи.       Он думал о Хошине, садясь в кресло в спальне парня. Думал о том, какой он все-таки красивый под душем, когда вода стекает по стройному атлетическому телу. Как красиво у него изгибаются линии мышц, как красив он сам. Соширо в его видение был богом. Ему хотелось, конечно, зайти в ванную, встать под душ и обнять горячее обнаженное тело, как делал это во сне не раз. Хотелось прижаться губами к тонкой коже за ухом и тихо промычать какую-нибудь сопливую хрень. Хотелось быть романтичным, а не мудаком.       Но он не стал. Просто сел и уставился в окно. Осталось открыть здесь форточку, чтобы не было так душно. Он почти что задохнулся в обилие запаха Хошины. Умереть так было бы прекрасно, но он хотел все-таки закончить этот вечер чуток иначе. Например, в обнимку с хозяином этой квартиры, слушая его сбитое дыхание и смотря на растрепанного и затраханного парня. Это даже звучало приятнее.       Думая об этом, он просто целует, погружаясь с головой в омут чувств и ощущений.       Ему хочется человека, что под ним. Неважно, что будет с ними после. На самом деле он уже со всем смирился и не то чтобы имел что-то против. Последствия их общего жара страсти проблема их утренних. Он не любит последствия, не любит с ними разбираться, но в случае с Хошиной все всегда иначе. Разобраться, что с ними будет дальше? Без проблем. Он готов. Если после этого в понедельник его поцелуют на ресепшен, желая хорошего дня, это будет того стоить. Если в кофебрейке на его объятие со спины Хошина будет смотреть также, как на всех недельных парней, он согласен даже проспать рабочий день. Да хоть отчеты все за Хошину писать, если получится уломать его на отношения.       Изо дня в день его жизнь сводилась к Соширо. Начиналась утром в квартире, где он думал о его улыбке, глазах, родинке у уха, водолазках. Проходила в офисе, где он терроризировал несчастного отчетами. Заканчивалась в кровати с парнями, что один в один были похожи на него. А сейчас он тает и превращается в лужу. Потому что наконец смог дотянуться. Наконец он может нагнуться и поцеловать желанные губы.       От отдачи, что он получает от партнера, у него все внутри сжимается до микроскопических размеров. В животе порхают бабочки, а в черепной коробке перекати-поле.       Руки Хошины так приятно гладят шею и плечи. Ему впервые дарят столько ласки. Никогда прежде, даже с самыми милыми бывшими, он не чувствовал столько нежности. Может потому, что ее не было или потому, что это был не Соширо? Отвращение при первой встрече и омерзение впоследствии до сих пор душат, словно духи, что не подходят тебе. Но отрицать, как внутри тяжелеет от фраз парня, от его дерзости и одного вида тоже нельзя. Да, он хочет этого человека. Он, возможно, пожалеет, что воспользовался пьяным состоянием. Однако в свое оправдание скажет, что его вынудили притворяться партнером. А партнеры, как часто заведено, занимаются сексом.       Наруми замирает и смотрит на распластавшегося Соширо. На его поплывший взгляд после долгого поцелуя. На дрожащие веки и узкие глаза. На широкие зрачки в почти бордовой луже вина, которое заставляет мысли путаться, а над телом терять контроль. Руки, что обнимали его стаскивают сильнее и Ген вынужден наклониться, подставляя шею под плавящие поцелуи.       Но замирает оленем в свете фар Ген не из-за горячих губ на своей шее. До него доходит один интересный нюанс. Люди в отношениях занимаются ведь не просто сексом. Он называет это сладким и манящим словом “любовь”.       Когда ты нависаешь над человеком и не думаешь о своем возбуждение, потому что в мыслях только эти глаза. Сердце трепещет от каждого поцелуя. Ты испытываешь сколько нежности и только к нему. И от этого даже хорошо. Ты наконец там, где должен быть. В объятиях этих рук, под поцелуями этих губ. Хорошо. Это и есть счастье. Мгновение, что хочется урвать и спрятать. Забыть, чтобы почувствовать весь спектр чувств заново.       Ген считает, что занимается сейчас любовью, потому что именно так себя чувствует с Хошиной. И, может быть, это не взаимное чувство. Но это его нутро: то, что делает его живым и наполняет смыслом бесчувственный половой акт. Не может он не умирать от поцелуев Соширо. Не может он бесчувственно гладить каждый изгиб тела. Без нежности смотреть в винные глаза не в силах.       Его глаза встречаются со взглядом Соширо. Он замирает, нависая так низко как только может. Воздух один на двоих, взгляд не в глаза, а сразу в душу. Парень улыбается ему и гладит щеки, прижимаясь лбом ко лбу. Он смотрит на Наруми с нежной грустной улыбкой, с которой тогда замолчал в машине. В его глазах было столько чувств, но на дне всегда оставалось только одно, предназначавшееся только ему. Не любовь, грусть и горечь.       Он целует каждое веко и спускается ниже, покрывая поцелуями лицо. От этого взгляда в груди режет сердце кусок разбитого стекла. И, он уверен, что на деле это один из осколков Соширо, что он вогнал ему под ребра, чтобы показать, как ему больно. Всю жизнь он может охарактеризовать только как “больно”. Даже от него в интернате столько не требовали, как от этого человека в полноценной семье.       Но Хошина удивительный. Он смотрит с обидой за все те ссоры, с горечью и печалью, но все равно очень нежно. Он целует его лицо в ответ, ловя мокрыми ладонями его лицо. Рассматривает, приоткрыв рот а изумление. Это действительно тот человек, что позволил касаться себя. Это действительно тот парень, который вечно получает и несет ответственность за все отделы. И, возможно, Гена этот самый парень ненавидит. Но есть что-то в этом ласковом поглаживание щек. В этом подставляющемся поцелуям красивом лице. Есть что-то в этих вздохах в самые губы что-то еще. Такое нежное и трепетное, совсем невесомое.       Понимаете, секс это что-то бесчувственное. А те, кто без ума друг от друга или переполнены лаской и заботой по отношению к другому как они, не могут заниматься чем-то столь эмоциональным и называть это сухим и почти мертвым, бесчувственным сексом.       У них точно не любовь, но тоже что-то очень сильное. Невесомое, очень мягкое. Наравне с острыми колючками их ссор всегда есть трепетная забота. Кондиционер убавить в мощности, толкнуть во время на совещание и там же смотреть и сдерживать смех на тупой комментарий “умного” спонсора. Оставить последнее пирожное, зная кто его купит, стоя за тобой в очереди. Писать заявление на дополнительную премию за хорошую работу или ставить высшую оценку ему как руководству, чтобы тринадцатая зарплата позволила съездить в отпуск на Окинаву. У них всегда есть это. Что-то без названия, но все равно их.       Наруми думает, а смог бы он назвать тот спектр чувств внутри любовью хотя бы отдаленно? К нему он относится не так как к другим своим партнерам. И, только возможно, что и Соширо испытывает то же самое. Многие, с кем у него были отношения, действительно были ему важны, даже близки. И, кажется, что у Хошины также. Но в его глазах Соширо все равно был другим. Он был мил ему. При виде даже его силуэта в груди приятно тепло разливалось и грело сердце, что трепетало как птица в клетке. Он чувствовал себя подростком при виде этой стрижки. Гену даже неловко было, как он из раза в раз провожал его взглядом.       Он уже привык быть с ним более галантным что ли. Да, это незаметно, но в этом и была суть. Молча править ошибки в его расчетах. Ген требует от него много, но все же в большей степени всегда исправляет ошибки в работе от имени его учетной записи. Он любит стоять в очереди и говорить бариста сделать два кофе. Любит приносить жарким летом ему в офис айс-латте и говорить о хакатоне или стажерах. Нравится шутить, наклоняясь к его уху на собраниях. Нравится видеть на себе этот взгляд, когда приходит специально при параде для него. Нравится, когда в лифте они стоят всегда близко. Как в утренней толкучке, Хошина доверчиво прижимается к нему плечом или встает очень близко лицом к лицу, кидая очередную шутку про стажеров. Это было что-то не любовью. Или он просто боялся назвать это ей.       Он возвращается в реальность слишком резко, потому что в его губы стонут и сжимают в ладонях щеки. Соширо подрагивает и смотрит обиженно. Наруми опять не попал по простате.       Парень медленно приходит в себя. Лицо Гена гладят. Хошина смотрит с такой нежностью и раздражением. Но все равно больше с нежностью, топя в ней несчастного Наруми.       На него смотрели так многие. Почти каждый третий. Даже те, с кем у него ничего нет и не будет. Но взгляд парня отчего-то отличается. Нежность граничит с отчаянием абсолютно всегда. Словно то, что они делают хоть и доставляет удовольствие, но одновременно с этим есть что-то еще. Бескрайняя печаль и боль. Что-то, отчего внутри у Хошины все разрывает. Гену знакомо это чувство. Это как первая влюбленность, когда ты понимаешь, что не такой, как остальные. Что-то не объяснимое простыми словами. Тяжелое. Горькое.       — Что с тобой? — тихо спрашивает он, прижимаясь к родинке возле уха, на которую часто засматривается, когда едет вместе с Хошиной в лифте или на собраниях.       Ген видит боль в чужих глазах и хочет ее впитать. Он хочет услышать, как боль ощущает Соширо. Как именно он чувствует себя, находясь в таком состояние. Как ему неловко, потому что проблемы собственные кажутся такими глупыми. Как ему неловко говорить о переживаниях. Он хочет почувствовать это и пожалеть, утешить.       Свою боль Наруми и без объяснений знает, а вот чью-то хочется потрогать, приласкать. Убить, прошептать напоследок такое избитое “все будет хорошо”, “все наладится”, “ты много сделал”, “ты хорошо справляешься” и добавить что-то нежное “я буду рядом”, “я останусь”, “я поймаю тебя”, “ты не один, я здесь”.       — Ничего, — быстро отвечают ему.       Хошина смотрит непонимающе, словно Ген спросил что-то тупое по типу “а у тебя две руки?” или “а из дырок только анус? Ты разве не девушка?”.       — Тебе плохо? — Наруми старается говорить мягче, но это кажется глупым даже ему самому.       Раньше он вполне успешно его доводил до трясучки из-за злости. Нравилось заставлять Хошину чувствовать, что Ген выше его, ценнее. А теперь… мерзко. Он хочет получить такой же взгляд, как бросали ему влюбленные юноши и девушки стажеры из их офиса по утрам. Но хочется от него. Вместо этого холодного взгляда, что стреляет на поражение хочется тепла и хотя бы чуть-чуть отдачи. Как сейчас.       — Пожалуйста, давай без сессий психотерапии обойдемся. Мы же решили, что будем заниматься более приятными вещами, чем разговорами о детских травмах и неудачных опытах, — ворчит Соширо и резко хватает за запястье руки, что разрабатывала его.       Ген чувствует мягкость внутренностей, пульсацию ануса вокруг его пальцев, как мышцы податливы, но все равно пытаются сжаться. Хошина себя не жалеет. Насаживается до костяшек, толкаясь навстречу и почти вскрикивая, закатывая глаза и задыхаясь. Он дрожит и двигает бедрами, снова и снова заставляя Наруми гладить комочек нервов.       Он млеет от вида, как почти дугой натягивается и изгибается Соширо. Как напрягаются бедра и сам он трясется в удовольствие. Как красиво его лицо в экстазе. Пальцы свободной руки Хошины сжимают его плечо и впиваются туда ногтями. Он трясется, когда Наруми сам вжимает простату, поглаживая ее снова и снова. Стоны, почти крики, заставляют голову кружиться.       Это выглядит восхитительно. Вид выгибающегося навстречу Соширо. Капли пота, что скатываются с кубиков пресса, скапливаясь между мышцами и у пупка. Их хочется слизать.       Соширо восхитителен. Весь он. Все, что в нем есть. Одно его существование. Но избавиться от взгляда на него от образа Соичиро реально сложно. Он смаргивает силуэт с длинной светлой косой и смотрит в карие затуманенные глаза и дуреет.       А ведь он не первый зритель этого чудесного вида. Того, как сходятся на переносице брови, как взгляд замыливается, как выгибается в удовольствие это божественное тело, как дрожат бедра и поджимаются пальцы на ногах, как худые щиколотки тихо щелкают, как и локти, когда руки дрожат, впиваясь в лопатки короткими ногтями. Он хмурится и припадает к шее и ревностно втягивает кожу.       Еще и еще, так, чтобы фиолетовые следы. Так, чтобы завтра казалось, что он душил его. Так, чтобы всего Хошину трясло от его губ. Ген чувствует в волосах руку парня, но продолжает. Под подбородком и чуть ниже, возле уха и к загривку. Так, чтобы все знали, он заберет себе Соширо. Он заставит его открыть глаза и посмотреть на себя иначе. Он будет его любить, он сотрет из его памяти каждого бывшего. Ревность не дает даже сделать вдох. А он готов умереть от недостатка кислорода.       Почему не он? Почему из всех не он? Неужели после пары первых подколов Соширо не мог как-то пофлиртовать? Почему он повел себя также, как и Соичиро тогда? Смотрел так холодно и презрительно, словно он... грязь со дна. Ну да, он не с золотой пробкой в заднице родился. И что с того?       Теперь он добрался до сладкого плода, давно ведь целился вкусить младшего в семье Хошина. И вот его следы покрывают бархатную кожу. Он показал Соичиро, что лучше. Он Соширо показал, что он не просто показушник с улицы. Засосы по всей шее не скроет этот узкоглазый засранец ни утром понедельника, ни всю следующую неделю.       Все видели с кем он ушел вчера. А за полночь все знают под кем он стонал. Кто брал его и доводил до исступления. Намного выше ворота водолазки останутся не просто засосы, а доказательство, что он единственный. Что он смог, что он не позволит никому прикоснуться к очаровательному Соширо. Что он будет единственным, кто сможет целовать его, обнимать и лелеять. Он на все ради этого готов.       Ему хочется понять, что он чувствует. Что теперь думает обо всем этом.       Да, он заинтересован в Хошине, но, понимаете, Ген просто не может понять, как от удовлетворения видом злого, обиженного и порой униженного Соширо появилось желание быть особенным. Тем, кого в офисе он будет приветствовать на ресепшен, подходя близко и толкаясь плечом. Кому он будет кидать быстрые взгляды на совещаниях и получать ухмылку и закушенную острым зубом губу. Кого он будет быстро целовать в кофебрейке, поглаживая щеку большим пальцем, пока его будут удерживать, сминая в кулаке галстук. Как будет ворчать, что он не обедает вовремя, сидя в кофейне напротив и щелкая деревянными палочками.       Он снова останавливается и рассматривает дрожащего от стимуляции простаты и поцелуев Хошину. А может все-таки любит? Может та ненависть просто защитная реакция на не очень приятные моменты из прошлого? Он ведь один в один на Соичиро похож. Но ведь сам Соширо другой совершенно. Мягкий, нежный и заботливый. Самый из всех. Не все ведь так однозначно, он прав? Может к нему внезапно проснулись чувства, что такие же сильные как и ненависть? Поэтому он и не понял, что за перемена произошла в их общение. Почему тогда он почти поцеловал его в лифте. Почему после он не мог отвести взгляда от губ. Почему ловил взглядом даже промелькнувший силуэт.       А может и да. Скорее всего да. Ему нравится Соширо. Звучит странно, но не то чтобы очень плохо. Ведь иногда замечая его с теми, кого он называл “месячными интрижками”, было видно, как Хошина заботится. Как нежен и ласков он с ними.       И тут же ревность снова закипает. На их месте должен быть он. Он должен обнимать за тонкую талию. Он должен целовать мягкие губы. Смеяться в улыбку. Смотреть в искрящиеся глаза. Не они, а он. Он должен просыпаться утром и видеть сонного и капризного Соширо. Именно на него с завистью должны смотреть, когда кто-то шепотом спрашивает в спину: “У него есть кто-то?” — и получать тихий вздох: “Он парень Наруми. Так что забудь.”       — Ген?       Наруми понимает, что не двигает рукой, а просто смотрит на Соширо. Как дышит одним воздухом с ним, опаляя губы горячими вздохами и стремно пялится. Это сто процентов жутко.       — Соу, я тебя… — что он хочет сказать? Неужели он готов шагнуть в пропасть прямо сейчас? Хотелось бы верить, но Ген тот еще трус. — Можно ты сделаешь вид, что мы действительно вместе?       — Это странно, — говорит Хошина хриплым голосом. — Зачем тебе это?       — Просто… — мне хочется думать, что ты тоже меня любишь, — сделай вид, ладно? — Ген наклоняется и целует его в висок. — И я сделаю вид. Я буду очень нежен, обещаю.       Наруми ловит странный блеск в карих глазах. Улыбается шаловливо и зарывается рукой в волосы, перебирая их. Его тянут к себе ближе и обнимают так крепко, как никогда прежде. Соширо целует его шею и не стесняясь теперь громко ахает, когда пальцы мягко разрабатывают его, прекращая поглаживать комочек простаты.       Непонятно, что именно сейчас произошло, но он улыбается в макушку и гладит Хошину по талии. Его взгляд скользит по комнате, он рассматривает все бегло, чтобы после вернуться к Хошине и прижаться губами к его макушке.       — Ты скажешь, когда будет достаточно?       — Ты уже можешь, — хрипло отзываются в его шею, — мне хватает двух.       — Тебе может быть больно.       — Ген, — Хошина откидывает назад, отпуская его. — Я люблю, когда чуть-чуть больно. Не мазохизм, просто без этого никак. Мы тратим время, которое могли бы потратить друг на друга.       — Это твое здоровье, — возмущается парень сверху и хмурится, когда на это закатывают глаза.       — Я использую лекарства после секса. У меня не будет трещин, проблем с анусом и так далее. У меня опыта… — он замолкает и отворачивает голову, словно стыдясь этого, даже голос понижая и почти шепча, — не хотелось бы так говорить, но опыта разного предостаточно.       — Я попросил, чтобы ты притворился моим парнем, — говорит Наруми, прижимаясь носом к виску, — и мне важно, чтобы у тебя не было никакого дискомфорта. Даже если тебе нравится, это травмирует тебя. Я этого не могу допустить. Даже если ты будешь после использовать лекарство. Ладно просто быть мудаком в твоих глазах, но это…       Хошина молчит и не смотрит на него. По виду заметно, как он нервничает. Как ему неприятна эта тема. Травмирующий опыт виден издалека. Скорее всего он хочет, чтобы Наруми начал его трахать сразу после двух пальцев, заставив отклянчить задницу и уткнув его лицом в подушки, чтобы не было слышно болезненных стонов. Но Гену мерзко от вида, что этот человек будет дрожать от боли. Что потом будет умывать опухшее от слез лицо, мазать себя успокаивающим кремом там, вставлять свечу. Это же как надо не любить себя?       Ген хочет, чтобы Хошина после их секса упал в подушки и позволил поухаживать за собой. Чтобы он мог впервые увидеть не собранного барана с работы, а Соширо. Чтобы на его плечо опирались, когда он будет смывать пот с расслабленного тела. Чтобы в его шею тихо постанывал, когда он будет убирать свою сперму из Хошины. Чтобы он смог впервые поднять его, закутав в полотенце. Чтобы в кровати он мог прижать его к себе и согреть. Ведь единственный, о ком он думал со смены управляющего отделом, в котором сейчас работает Хошина — он сам. Только его он представлял, когда ни с кем не встречался. Только его взглядом он ищет каждое утро, когда ждет, что на ресепшене ему дадут выписку о пришедших на почту коробках с Ямазона.       Но как все его желания возможны, если даже по его поведению заметно, что о Хошине никогда не заботились даже просто так, не говоря о моментах после секса. А что говорить об их половом акте? Соширо просто принял его за очередного. Он хотел бы видеть в нем что-то хорошее, но просто опыт не позволял? Или в глазах парня Ген просто очередной мудак в его постели? И он с осознанием этого нависал над Хошиной, что раскрывался так доверчиво.       — Давай ты потерпишь еще чуть-чуть? — Наруми снова смазывает пальцы, а пока занят, целует плечо, оставляя следы из лопнувших капилляров.       — Нет, ты дразнишь только, — пытается отвертеться Соширо, но все равно тает от удовольствия, когда пальцы снова проникают в него. Двигаются быстрее.       Ген ничего не отвечает. Только смотрит сверху вниз, изучая раскрасневшееся лицо любовника. Хошина хмурит брови, жмурится и постанывает. Он извивается под ним, прижимаясь к теплому телу.       Его бедра едва заметно дрожат, когда он пытается обвить талию Наруми ногами. Их поцелуй выходит долгим и медленным. Точно под движения кисти Гена. Глубокие, жесткие движения. Руки обнимают за спину, хватаясь за единственную возможность не упасть в состояние овоща, получая удовольствие.       — Ген, — отрываясь от губ, стонет Хошина и изгибается. Он смотрит сквозь слипшиеся ресницы и проступающие слезы. — Пожалуйста.       Весь он крупно дрожит, когда Наруми впервые по собственному желанию гладит комочек внутри. Стоны оглушительно падают на него. Его всего плавит от такого Соширо. От его открытости. Он не стесняется своего голоса. Своего тела. Их близости. Он позволяет гладить под кружевом на груди. Исследовать. Изучать. Но не заботиться.       — Эй, Соу, — тихо шепчет Наруми в его висок, — как тебе?       — Я скоро кончу, думаю, что это… неплохо.       — Да, это хорошо, Соу. Можно называть тебя так? Тебе нравится?       — Да. Нравится, — всхлипывает в щеку и тяжело дышат в губы. — Меня никто так не называл раньше, но мне нравится.       — А если я буду звать тебя так на работе? — срывается с губ, а в ответ смотрят удивленно. — Ну, наедине. Просто... В общем, ты понял.       — Даже если бы хотел, — взгляд Соширо поймать не получается, как бы Ген ни старался, — на нас будут странно смотреть, я этого не хочу. Да и твоей репутации это навредит.       — Мне похуй, — кратко и честно, в стиле Наруми. На это Соширо закатывает глаза и фыркает.       — Да тебе на все похуй, — почти хнычут в губы и стекают ниже, зарываясь носом в шею.       — Неправда. Видишь, я спросил твое мнение.       — И после этого в ноябре сакура зацветет или что? Ген, это... Нет, просто нет. Мы не в тех отношениях. Притвориться — без проблем, но это...       Ген не может объяснить, почему хочет слышать голос парня. Ему хочется, чтобы Соширо говорил, что ему хорошо. Хочет, чтобы извивался и звал по имени. Чтобы его спина была исцарапана. Потому что его бывшие всегда были недотрогами, которые порой даже не обнимали в ответ. А Хошина наоборот, держится и жмется, поэтому, может быть он и оставить свой след на нем не побрезгует. Тем более он успел посмотреть справки Наруми. Сам Ген сталкерит за справками Соширо, но тому об этом необязательно знать.       Сейчас он обнимает за талию и прижимает теснее к себе. Хошина тянет его лицо к своему вновь и кусает нижнюю губу. Их языки сплетаются тут же. Он выгибает спину и улыбается сквозь касания губ.       Ген думает недолго, чтобы провозгласить французские поцелуи с ним лучшими. Каждый яркий, словно взрыв салюта во рту. Приятное ментоловое покалывание, кофейный привкус, чуть-чуть алкоголя, что даже паста не может перекрыть. Восхитительно.       Его стоны глушатся Наруми. Он напрягает бедра, отчего слышится щелканье и они отрываются друг от друга, а Наруми еще и останавливается, смотря на парня, изогнув бровь.       — Ты уже ломаешься? — хмыкает он, сталкиваясь с ним лбом.       — С такой работой грех не начать, — ворчит Соширо, — хватит, пожалуйста. Я хочу тебя. Если сейчас же не вставишь, клянусь, Наруми, я тебя выебу.       — Вот это заявление!       Ген смеется ему в щеку. Его ладони гладят мышцы предплечий, изучая и словно копируя каждый изгиб в памяти, прежде чем аккуратно снимают с себя руки Хошины. Он все еще гладит чужую чужое запястье, когда выпрямляется и садится между ног Соширо. На него смотрят, прикрыв глаза, но Наруми завороженно следит за другим.       То, как растягиваются края вокруг пальцев. Но о давлении и пульсации внутри говорить бессмысленно. Кажется, что он растает, как только войдет в него, потому что это уже ощущается божественно.       — Теперь ты в облаках летаешь, — посмеивается Соширо, сжимая в ответ ладонь Гена. Его взгляд плавится, а губы блестят от слюны.       — Засмотрелся, — оправдывается Наруми, хотя это и не требовало того. — Редко у меня бывают такие красивые горячие партнеры. Обычно те парни очень фемины, но ты… Боги, ты прекрасен, клянусь.       — Проперло? — усмехается Хошина. Он обвивает ногами талию Гена сильнее и почти сжимает в тисках.       Ген клянется, эти ноги сведут его с ума. То, как перекатываются мышцы под бледной кожей. Как блестит пот на них. Как расцветают следы после собственных губ. Это ли не счастье. Многие в офисе грезил о разговоре с легендарным Хошиной, а он мог видеть его настолько… Наруми не в силах подобрать слова, чтобы описать этот вид. Открытым? Искренним?       То, как видно все сквозь дорогое кружево. Как ему идет этот цвет. Как видно каждую венку на члене. Каждую родинку на груди и бедрах. Каждую очерченную мышцу. От одного вида этого чуда его ноги опасно подкашивались и он готов был преклониться перед ним.       Соширо смотрел из-под полуприкрытых век. Улыбался, показывая себя такого: грязного, порочного им же, желающего большего. И ни капли не удивительно, что сейчас между ними повисает так много невысказанности. Однако отчего-то даже все равно. Он решит это утром с трезвым и оттраханым Хошиной.       А тот словно чует, что назревает что-то горячее. Раздвигает ноги шире, словно завлекает в этот омут похоти. Ген тяжело дышит, когда рассматривает сжимающийся вокруг пустоты анус. Взгляд цепляется за родинку на ягодице, которую хочется поцеловать. На бедра, подрагивающие в ожидании оргазма. И наконец на полный вожделения взгляд. На человека, который сейчас дрожит и доверчиво смотрит из-под ресниц на него.       Ген не знает, как будет оправдывать себя на утро. Не знает, что скажет, когда утром придется оставить Соширо. И как потом он будет смотреть ему вслед и вспоминать каждый поцелуй, каждый стон.       — Соу, — зовет он его. Нет, Хошина не даст совета, никак не оправдает его. И злиться за это на парня глупо, но он сам растерян.       — Ген, все хорошо? — наклоняя голову вбок, спрашивает он. — Ты потерянный как будто.       — Просто… Мне не хочется уходить утром, но работа.       — Не уходи. Завтра выходной.       — Для тебя в честь ебанного дня рождения. А я в пятницу как штык перед Хасэгавой.       — Оу, — Соширо смаргивает пелену с глаз. — Так вот в чем дело.       Он замолкает, когда Хошина притягивает его ладонь обратно между своих ног. Его ресницы дрожат и блестят, взгляд стекленеет. Руки холодные у него, дрожат и не слушаются.       — Тогда давай побудем подольше друг с другом. Не ты ли просил притвориться твоим парнем? Ты же хотел, — шепчет Соширо. — Иди ко мне, мой хороший.       Ген опускается ниже, упираясь локтем в подушку рядом с головой парня. Пальцы оттягивают кружевную ткань, поглаживая бархатную кожу. Нежную и мягкую.       Его лицо гладят, а в глаза заглядывают те, в которых он почти тонул. Хошина прижимается к переносице губами и очерчивает ее, целует под каждым глазом нежную потемневшую кожу. Улыбается, когда ресницы щекочут его губы. Мычит, когда в него погружаются три пальца. Проникают и массируют стеночки. Их губы встречаются после того, как Наруми вставляет до костяшек.       Ген гладит его второй рукой по бедру и стонет в губы, когда Хошина внезапно сжал эрекцию. Когда только успел убрать руку с волос?       Плавится, когда Соширо убирает руку с члена и перебирает его яички.       — Блядь, — выдыхает он в тонкие, припухшие губы. Соширо невинно улыбается и притягивает к своему плечу, щекоча шею.       — Ген, — улыбается он, — тебе нравится просто держать пальцы во мне?       — Ох, — Наруми закрывает глаза и трется щекой о его плечо.       Собственные пальцы не слушаются. Он толкается, ища ту точку, над которой так долго издевался. Трет простату, слушая стоны, что глушатся в его волосах.       — Посмотрим, как ты будешь что-то говорить, когда кончишь четыре раза.       — Злопамятный мудак.

✩

      Ресницы трепещут, когда Хошина почти истлел под горячими губами. Они сводили с ума. Заставляли распадаться на атомы. Терять личность в этом безграничном море ласк. Страсть бушевала в каждом тяжелом вздохе, в каждом надрывном стоне, срывавшемся с его истерзанных поцелуями губ. Но в то же время, руша его личность, акт отчаяния и надежды сейчас и здесь быть капельку любимым создавал из пепла его сущности что-то новое.       Ген создавал его снова, строя из поломанной модельки что-то относительно похожее на человека. Но, незадача, деталей лего не хватает. Недолюбили. Были слишком строги. Слишком долго его держали в узде. Слишком сильно контролировали. Сравнивали. Пытались создать свою мечту. Но все это время окружение забывало, что этот ребенок в будущем ими не станет.       Соширо вырос, хоть и общительным, добрым, харизматичным и очаровательным, но совершенно непонимающим, каким надо быть с другими. Что значит быть настоящим? Он порой даже сам с собой был кем-то. И это пугало. Вы когда-нибудь задумывались, а глядя в зеркало притворяется ли вы? Настоящее ли отражение смотрит пустым взглядом на вас? А точно ли ваши поступки — ваши? Не навязано ли это воспитанием, мнением общества, окружением?       Наруми вот настоящий.       Он — очень спорно.       Руки цепляются за бицепс. Он хочет лечь на спину и зарыться лицом в подушку. Ему не по себе от нахлынувших чувств, от переизбытка эмоций и собственной вольности.       А Ген все держит его. Смотрит проникновенно.       Тошно от себя. Он запоздало понимает, что из себя представляет Хошина Соширо. Не картинка для окружающих глаз, а он сам. Ничего. Вся мораль, на которой строилась его личность до переезда в Токио, просто испарилась, словно дым от благовоний в зимнем воздухе. Не осталось ничего. Он понимал, что плохо, а что хорошо. Но принять это для себя не мог. Почему блудничество это плохо? А если так он находит временный покой? Ведь гармония с собой это хорошо.       Наруми не позволяет перевернуться, только целует. А Соширо не может сосчитать, со сколькими встречался и сколько губ целовали его. Не также, конечно. Однако факт остается фактом. Слишком много.       — Ген, дай мне повернуться. Неудобно... — ему в ответ не говорят ничего. Что странно, Наруми зависает на его лице и долго рассматривает.       Его губы мягко касаются родинки на подбородке и ведут к уху. Его мочку посасывают, прежде чем прошептать:       — Хочу видеть твое лицо. Незадача, да?       — Ты странный.       — Ты еще хуже.       Пальцы в нем вновь давят на комочек простаты. Его прошибает, словно электричеством по нервным окончанием, волна удовольствия. Это было движение, что довело до исступления и одновременно с этим заставило все его существо рассыпаться в прах. Этого ведь добивался Наруми столько времени, верно?       Его член дергается. Прижатый резинкой он прыскает семенем на живот и грудь, пачкая собой белый бархат кожи, что покрыта следами страсти Гена. Кружево на груди, что было небрежно смято, когда Наруми нацелился на его соски в самом начале, испорчено в нем же. Бедра не прекращают дрожать, а яички поджимаются и расслабляются в приятных спазмах. Он чувствует, как головка пульсирует кожей, но уверен, что это только выглядит так. Низ живота горит от того, насколько горячий его член. Это впервые, это так приятно и необычно. Так грязно.       Соширо дрожит, когда вязкая густая сперма скапливается между кубиков пресса. Наруми нависает над ним, завороженно наблюдая за этим. Его глаза недобро блестят, а во рту явно скапливается слюна: его кадык дергается чаще, а язык смачивает иссохшие губы.       — Твою мать, Соу. Ты такой... невозможный, — губы у Гена горячие и мягкие касаются сначала соска через кружевной бюстгальтер и слизывают с него маленькие капли семени.       Можно сказать проще, что Наруми просто начал вылизывать бюстгальтер подобно животному. Это было настолько развратно и жестко, что у него едва хватало сил не разрыдаться из-за стимуляции грудей. Этот ублюдок не врал, говоря о них в таком ключе. У кого-то явно галочка напротив фетиша с big boobs, но ему ли осуждать? У Гена тоже тело было божественным. Чего греха таить, Соширо слюнки пускает с первого дня встречи.       Наруми представляет собой набор фетишей, от которых ноги подкашиваются. Хочется упасть на колени и прижаться к бедрам, смотря на него снизу вверх, чтобы встретиться взглядом с глазами, полными жалости ко всему его существу. У него красивые руки с проступающими венами. Узловатые пальцы и красивая форма ногтей. А это только минимум. Если говорить о голосе, чертах лица, шее, ключицах и прочем, то Хошина забудет, что нужно порой дышать и себя контролировать и не захлебнутся слюной.       Он возвращается в реальность слишком резко. Словно вот он пребывал в прострации, дрейфуя на волнах удовольствия после оргазма. Не первого подобного, конечно. Но сейчас этот опыт был настолько необычным, что казалось словно он никогда больше не почувствует подобного. Скорее всего это мысли на адреналине и эндорфинах, но как же приятно ощущать Наруми вот так.       Его глаза фокусируются на люстре и потолке. Тело все еще содрогается в спазмах. Пальцы сжимают наволочку, а ноги упали на постель. Ген гладит его щеку, стирая внезапно появившуюся влагу. Его губы ловят редкие капли слез, стирая доказательства своей причастности. Руки шарят в поиске салфеток. Он поднимает голову и смотрит на Хошину. В его взгляде читается растерянность. Да, скорее всего Хошина забыл о салфетках.       Его лицо так резко опускается к телу, а язык широко лижет ребра и кубики, слизывая семя Соширо с его же тела. Парень вздрагивает и пытается подвигаться, но оргазм был слишком сильный. Он до сих пор едва может двигаться. У него редко такое бывает.       — Соу, — тихо зовет его Наруми, держа парня в своих руках. Его талия чуть-чуть болит из-за силы сжатия, но он молчит. Только смотрит то на Гена, то на неожиданно увлекательный потолок. — Соу, тебя вызывает Земля. Ты как?       — Ага, — бормочет он.       Его сознание уплывает далеко. Ему нравится ощущать себя так. Ничто не тревожит, все кажется таким неважным. Он словно впервые дотрагивается до самой сути гармонии и покоя. Лежать под Геном, ощущать себя в безопасности и осушенным оргазмом так приятно. Проваливаясь в негу, он с энтузиазмом подается прямо к губам, что нежно целуют его щеки. Тот поцелуй мягкий, но все-таки нажим заставляет его закатывать глаза. Ему ну очень хорошо.       Когда губы переходят на подбородок и ниже, он с радостью принимает это. Да, он побудет в состояние. Как говорил Наруми, pillow princess? Он согласен, если это значит чувствовать такое каждый раз. Может стоит именно так себя показывать? Он вечно пытается доказать, что тоже может что-то делать. Может это и не нужно вовсе? Вот Ген к примеру даже и не просит, хоть ему и заметно приятно это все.       Рука мягко ведет по бедру. Хошина запоздало понимает, что губы перешли с груди еще ниже. Он чувствует язык на своих ребрах и весь вздрагивает от натиска губ парня. На ребре остается след. И еще. И след от укуса. А Ген тихо стонет, когда бедра сжимают его между ног.       Рука возвращается на прежнее место, массируя стенки ануса изнутри и растягивая их долго, медленно и неустанно. Он чувствует, что грядет что-то очень страшное, когда к простате прижимаются пальцы, а горячий язык обводит контур мышц. Остатки спермы начинают охлаждаться, застывая на нем. Ген давит на простату сильнее и впервые за долгое время обращает внимание не только на кружево, но и на член.       Язык ведет широко от яичек до головки, а поцелуй — долгий и манящий остается на головке перед тем, как покрывшуюся мурашками кожу обдали горячим вздохом. Мокрая дорожка до пупка, слизанные остатки спермы. Наруми с силой сжал бедро, а пальцы покинули нутро.       По телу пробежала дрожь, когда язык проник в пупок, слизывая уже неясно то ли семя, то ли пот. Тело дрожало от переизбытка чувств, а когда к вяло стоящему члену прикоснулась рука, поглаживая через ткань, стало вдвойне жарко. Он плавился, горел заживо лежа с раздвинутыми ногами. Беспомощный, в собственной сперме. Шея болела от укусов и засосов, ровным счетом, как и ключицы. Ноги были ватными и двигать ими было очень тяжело.       — Ген, — хрипит он и тут же стонет. Губы прижимаются к головке снова.       Нежная кожа горит под ласками, а руки дрожат только от ощущений. Парень смотрит снизу вверх точно в глаза Соширо, словно в душу целит. Засранец улыбается и отпускает резинку. Та больно бьет по члену и он вскрикивает, хныча от такого. Наруми словно рад поднасрать в такой блаженный момент. Притягивает к себе парня, он целует посиневший укус. Самый первый на бедре, что расцветал бутоном.       — Дай подушку, — шепчет он, смотря из-под ресниц на дрожащего после той тупейшей шутки с резинкой Хошину.       Рука дрожит и пальцы не слушаются. Он позволяет тискать себя. Ну да, он ведь обещал, что позволит после душа. Но отчего-то слишком жестко. Ему больно и неприятно.       Компенсирует это внезапный поцелуй. Его губы сминают иначе. На языке собственный горький привкус пота и спермы. Отвратительно, но в совместительстве с Геном это божественно. Он дрожит, позволяя себе чуть больше дозволенного. Пальцы дрожат, когда он гладит чужую талию. Дрожит также, когда на поглаживание твердого члена в его руку почти толкаются. Тоже ведь хочет и не вставляет, гаденыш.       Соширо пытается подрочить ему, обнимая при этом другой, закинув ее на шею и поглаживая нежную кожу на загривке, но было слишком неудобно. Ему в ухо стонали, Ген дрожал от прикосновений. Ему хотелось узнать, сможет ли он заставить Наруми также кончить от ласк? Будет ли его имя отражаться от стен комнаты и звенеть в ушах Хошины? Это было бы великолепно.       В ванне Соширо заметил, как Ген смотрит на его тело. И сейчас. Они не настолько близки, но хотелось бы знать, что имел в виду Наруми, говоря про грудь. И неужели у него реально галочка на компрессионные водолазки? Если да, то что еще за пунктики есть в списке?       Он думает об этом и целует за ухом, зарываясь в мягкие волосы лицом. Они так божественно пахнут. Ген дрожал, когда его сжали у основания и медленно провели до головки. Хошина тяжело выдохнул, потирая и играясь с уретрой. Реакция Наруми. Ему нужна реакция и все внимание. Чтобы только он. Хотя бы сегодня. Да, где-то внутри хотелось, как в последнем прочитанном романе. Чтобы после секса на утро долгий поцелуй и продолжение в душе. Чтобы объятия на кухне и тихое признание. Но между ними нет искр, что могли бы стать для них отправной точкой. Потому что они не враги, конечно, но соперники. И терпеть друг друга не могут не без причины. И это не ненависть, но отвращение при каждой встрече.       Ген тоже стонет на ухо, когда рука вновь двигается к основанию. А до расплавленного мозга Хошины доходит одна интересная деталь в Наруми, что отчего-то редко встречалась у кого-то еще. Собственный пунктик у Соширо наравне с хриплым голосом и большими глазами, красивым адамовым яблоком и хорошей мускулатурой.       — Ген, ты обрезанный?       Наруми давиться воздухом, ожидая другого вопроса, и поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с Хошиной под ним. Его лицо выражает так много всего, но даже смешно, что он так реагирует. Щеки краснеют еще сильнее и румянец стекает на шею. Кончики ушей рдеют стремительно.       — Из всего ты решил спросить именно это и именно сейчас? Это настолько важно?       — А если бы у меня был пирсинг, ты бы уточнил, видишь ли, ты его или тебя глаза обманывают?       — Я бы проверил немного по-другому.       — Могу отсосать тебе, — хмыкает Соширо, но его почему-то останавливает рука Наруми, что давит на пресс и гладит бок.       — Поверь, если мы начнем тему минетов, ты кончишь слишком быстро. И это будет второй раз.       — Ты реально хвалишься тем, что хорошо делаешь минеты?       — Моя подростковая жизнь кончалась не только на драках и приводах в директорский кабинет, я был открыт для экспериментов.       Соширо замирает и следит за Наруми, что спустился ниже, целуя его головку. Его глаза горели в темноте. Пот, что скопился на лице и плечах казался перламутром на золотой коже. Он такой горячий и сексуальный, а несет такую несусветную чушь. И теперь даже не кажется таким недосягаемым, потому что представление горячего шефа возвращается в кретины всея отдела разработки.       Его рука гладит яйца сквозь ткань и уже твердеющий член. Резинку поглаживают, но вместо того, чтобы просто стянуть кружево с него, Наруми вытаскивает его сбоку. Что за странная отметочка на нижнем белье? Он вопрос не озвучивает, конечно, но все равно смотрит, изогнув бровь.       А Ген гладит ствол, пока он не затвердеет, в это время припадая горячим ртом к кружеву и шву, что давит на яички. Соширо стонет, когда зубы царапают чувствительную кожу через ткань, а после губы мягко целуют основание члена.       — Если я заставлю тебя кончить достаточно быстро, то с тебя желание, — хмыкает Наруми.       Выражение лица ничего хорошего не сулит. Но Хошина кивает, в надежде, что он все-таки сможет выдержать эту пытку. У него много желаний. Например, будет неплохо заставить Гена притворяться его парнем весь декабрь. Вот потеха будет, если он будет носить кофе в кабинет Соширо и открывать перед ним дверь на людях, когда с остальными ведет себя хуже малолетнего мудака.       — Мой предел около десяти-двенадцати минут, — шепчет Соширо хриплым голосом, застывая, когда Наруми обхватывает губами основание поперек и имитируя поцелуй. Черт, он неплох. У него не так много опыта орального секса, но вот это было хорошо.       — Поверь, ты забудешь о цифрах за пять минут.       — Так что за желание?       — Потом узнаешь. А сейчас получай удовольствие.       Об удовольствии говорить было сложно уже спустя минуту, когда Наруми сжал основание, а его пухлые после поцелуев и прилюдий губы обхватили головку. Соширо чувствовал, как он давит на уретру, как обводит головку. Это было похоже на обычный минет, но Ген втянул щеки и создавал сильное давление. Опыт, да? Ну что ж, кажется сегодня первый раз, когда он решил, что проигрыш не так уж и плох, если ради этого Наруми блеснет своими способностями.       Он понял, что пропал, когда зубы специально царапали кожу, а язык тут же прижимался к этим местам, вылизывая укусы. Когда кольцо из пальцев поднялось вверх он уже дрожал от ощущения вставшего члена. Меньше чем через десять минут после предыдущего оргазма. Непрекращающиеся ласки дурманили и плавили едва соображающий мозг. Хошина попал. И попал конкретно.       — Блядь, — просипел он, прикрывая глаза, — так хорошо. Ген... хорошо. Отлично. Продолжай.       Наруми хмыкнул, это было сдавленно и почти незаметно сквозь хлюпанья его слюны, что стекала по подбородку Гена и члену Соширо. Но даже от этого бедра вздрогнули.       Парень поднял на него взгляд. Он потемнел, а ресницы дрожали. Его губы внезапно взяли больше половины, а когда стон Соширо едва утих, добили, опустившись до основания.       “Блять, горловой? Серьезно?”       Хошина дрожал, когда Ген сорвался на бешеный темп. Его язык обводил венки, а голова постоянно двигалась вверх-вниз. Его бедра содрогались каждый раз, как нижняя губа касалась кружева, что давило на яички. Слюна стекала на них и просачивалась ниже. Он чувствовал, как она скапливалась у ануса, что постоянно сжимался вокруг пустоты.       Он действительно не считал минуты, но прошло не так много времени, прежде чем низ живота напрягся. Его добил палец, что не позволял слюне стекать на покрывало, постоянно смазывая колечко мышц и толкаясь внутрь. Все хлюпало и чавкало, а заглушали эти смущающие звуки не менее смущающие стоны из имени Гена.       Взгляд из-под пушистых ресниц плыл, а рука, что лежала на бедре как опора стекла вниз и потянула ногу выше, закидывая ее на плечо Наруми. Эта поза была такой странной. Он, конечно, получал от некоторых проверенных быстрый минет или отлизывание дырки, но в таком открытом виде.       Хошина почувствовал, как его подтянули выше. Он ощущал, как его поясницу пытаются поднять и сделал это сам, толкая вниз подушку. Наруми отстранился только для того, чтобы подложить подушку ниже и впиться в ягодицы пальцами, сильнее раздвигая их, когда рот вернулся на прежнее место.       Он чувствовал горячую слюну, что теперь скапливалась у дырочки и затекала туда. Чувствовал горячее дыхание пахом и нижнюю пухлую губу яичками, когда головка упиралась в глотку и проникала в нее. Постанывания Наруми доводили его до точки невозврата. А когда в него вошли два больших пальца и оттянули края дырочки он понял, что будет что-то.       Что именно сказать было сложно. И не страшно с одной стороны, и не пугающе, но ясно что-то грозящее минимум оргазмом. А стимуляция стеночек его ануса было чем-то новым. Холодный воздух проникал вместе с горячей слюной и звуки наравне с хлюпаньями его слишком сильно смущали. Что это за пытка, во-первых? Во-вторых, какого хрена это так извращенно ощущается?       Его стоны становились громче, но реже, так как глушились всхлипами и хрипами. Он застыл в немом крике, когда вместо больших пальцев в него вошли четыре, раздвигая тугое колечко также. Ненамного, всего лишь первые фаланги, да и то, раздвигали нарочно, чтобы слюна попала внутрь и смешалась с остатками смазки, но все равно.       Он замер, когда его бедра дернулись вверх. Взгляд скользил по лицу Наруми. Оргазм никогда не подступал так внезапно и резко. Его взгляд так и застыл, уперевшись в потолок. Тусклый оранжевый свет на бежевом, блики от лампы.       Бедра дергались. Это было перебором и ему нужно время, чтобы прийти в себя. И Наруми понимает это, иначе не объяснить, почему он так мягко разминает его ноги, а влажные губы прижимаются к нежной коже бедер. Он выводит линии на каждом засосе, синяке после укуса. Приятно и нежно. Он тает от заботы Гена, хочется больше.       Ему еще даже не вставили, а он уже выглядит оттраханым и вымотанным. Ебать, это было хорошо и сильно. И много. Очень много. Ген удивлен, что так получилось.       Голос, что спрашивает у него о самочувствии, звучит в ушах, словно через толщу воды. На него не обращает внимание только потому, что попросту не в силах нормально взаимодействовать ни с кем. Соширо нужно прийти в себя.       — Эй, стрижечка, — шепчут в ухо и горячо выдыхают, — ты уже не со мной? Ушел в отрыв?       — Отъебись, это было слишком много. Мне нужно... минут двадцать.       — Прости, но со мной ты почувствуешь, что значит нирвана после множества оргазмов. В этом вся суть.       — Я буду овощем под конец.       — Три действительно твой максимум?       — На четвертый из меня ничего не будет выходить. Хватит, иди сполосни рот и подай бутылку с тумбы.       Хошина пытается сфокусировать взгляд и понимает, что Ген действительно проглотил его сперму. На его губах было несколько капель, которые он наскоро стер, когда заметил взгляд снизу, что сверлил его лицо.       Его мышцы рук перекатывались, когда он потянулся за водой и обратно, открывая крышку. Соширо вытянул из-под себя подушку и сел, облокачиваясь на Наруми. Пока он пил, горячая ладонь гладила поясницу.       Хошина почти подавился, когда рука Гена сжала его член. Блять, только не снова. Он едва успел что-то пискнуть, когда резинка трусиков снова прижала головку, а мягкие губы прижались к мочке уха, что-то мыча. Его руку перехватили, когда он попытался убрать резинку от нежной головки.       А на его возмущение, пока не высказанное, но прослеживающееся на лице, к губам прижался Наруми. Горький вкус спермы и мягкость языка. Благо бутылку он успел поставить обратно, потому что его толкнули назад и с силой прижали к матрасу.       Он помнил и стоп-слово, и то, как быстро отстранился Наруми в первый раз, но что-то остановило его вскрикнуть, когда мягкий член начали гладить, возбуждая медленно, но верно. Поначалу казалось, что это внутреннее желание. Может, он хочет попробовать четыре оргазма подряд? Или это из-за хорошего римминга и потрясающего минета? Но потом к нему, через кружевные трусики прижался Ген пульсирующим членом.       В его губы стонали, потираясь и возбуждая снова. Чужая грудь терялась о его. Стимуляция сосков таким образом заставляла таять. Боже, это великолепно. Это действительно чудесное чувство, ощущать кожу Наруми на своей. Этот золотистый бархат. Эти мириады проходящих, едва заметных веснушек, которые хочется целовать, от которых словно исходит тепло Окинавы. Эти перекатывающиеся мышцы, что хочется смять, укусить, погладить. Черт, он был горячим. Он был такой сукой на работе, но сейчас с ним это казалось таким уместным. Ему не хватало раньше нежной грубости. Этих тихих стонов в поцелуй. Этих мягких поцелуев и ревностных взглядов, когда взгляд приходилось стыдливо отводить в сторону. Соширо сожалел, что не зажал Гена в кабинете, не уселся на его бедра, прижимаясь к его груди, а его губы не заткнули дерзкий рот.       Наруми ни о чем таком не думал, он обнимал его и тихо постанывал, когда горячая головка касалась нежной кожи Хошины. Его судорожные выдохи, дрожащие руки. Он гладил талию, смотрел и не скрывал желания. Было божественно и прекрасно. Так горячо, так потрясающе. Может он и не против третьего оргазма. Да хоть пятого, если Наруми продолжит быть таким нежным и открытым хотя бы здесь. Он не против вымывать сперму, засовывая пальцы по костяшки, если на утро Ген прижимался бы к нему и тихо сопел в его шею, расписанную засосами. Он не против поцелуй его утром в лифте, когда они будут ехать на планерку перед хакатоном. Не против ворчания, если в конце тяжелого дня к его загривку прижмутся горячие губы, а ладонь погладит талию, игриво щипая ребро. Он не против быть с Геном, если такой шанс выпадет. Только вот для Наруми это все же одноразовый секс. Не то, что для Хошины.

✩

      Хошину мутит. Единственное описание того, как ощущает он себя после второго оргазма. Еще два он не переживет. Но вот на подходе третий, а в него только вошли.       Руки на его бедрах царапают нежную кожу. Стоны и собственные, и Гена смешиваются с шлепками бедер о ягодицы. Глаза Наруми стеклянные, его челка откинута назад, а те пряди, что выбиваются, липнут к испарине на лбу.       Они оба мокрые и липкие трахаются слишком резко, слишком грязно. Словно они подростки и впервые вкусили все прелести секса. Это не сравнится ни с одним из тех случайных перепихонов. Во-первых, его ни разу никто так не ебал. Буквально. Это не секс, это не любовь. Это жестко и грязно. Мощные толчки и бешеная скорость. Не то что торчки и нарики из бара. Ген был слишком вынослив и очень красив. Во-вторых, Соширо впервые слышит просьбу притвориться, что он в отношениях с партнером на ночь. Ген нежен, но в то же время достаточно груб, чтобы выбить из него остатки самообладания и контроля. Их соитие выглядит как цунами. Каждый толчок отдается в желудок, ему слишком хорошо. Он не ожидал приблизительно хоть каплю того, что между ними сейчас.       — Ген, — хнычет он в загорелое плечо, — ты слишком сильно долбишь. Перебор...       Соширо держится на плаву только благодаря оставшейся выдержке и поцелуям Наруми. Он держится за его предплечья, пока руки другого сжимают его талию, не позволяя отстраниться или избежать толчков. Это тяжело, он едва способен здраво мыслить. Глаза закатываются, а по щекам текут слезы.       Ему ничего не отвечают сразу. Только спустя минуту, может даже две, его ноги прижимают к бокам, а на талии горят касания от крепких рук. Хошина ждет, когда их акт продолжится. Время на рекламу уже давно вышло, где кнопка “пропустить”?       Соширо обнимает наклонившегося за шею, утыкаясь носом в висок. Наруми тяжело дышит и целует представленную шею перед тем, как снова начать двигать бедрами. Сначала медленно, а потом ускоряясь.       Он гладит бока большими пальцами. Смотрит из-под ресниц, посмеивается даже, засранец.       — Соу, больно? — тихо уточняет он.       — Нет, мне хорошо, — шепчет он и прикрывает глаза, когда Наруми проникает и оставляет лишь головку, начиная толкаться в простату, не входя полностью.       Его стоны глушатся в губах Гена. Ногти сильно царапают кожу, когда член входит полностью. От этого Соширо вскрикивает, отстраняясь и хныча. По его животу растекается предъэякулят.       Он закидывает голову назад. Ладонь Гена ложится на его горло и гладит кадык. Его напрягает только то, что он на утро будет делать, но в остальном было решено просто отдаться ощущениям.       — Хей, Соу, — он мычит, все еще постанывая, но вздрагивает, когда слышит щелчок камеры.       — Эй! — он почти садится, но рука на груди удерживает его на месте, не позволяя подскочить и что-то сделать. А он хочет теперь втащить ублюдку.       — Поставлю на обои, буду бесить тебя, — хихикает он, целуя в плечо и поднимаясь выше, обнимая крепче. Ген улыбается, смотря в испуганное лицо. — Я клянусь, что никому не покажу, Соу. Ты мне веришь?       В груди от страха сильно бьется сердце. Ген гладит его по щеке, покрывая лицо поцелуями и начиная толкаться в лежащего под ним Хошину. Эти толчки глубокие, но медленные. Однако каждый ощущается как маленькое землятресение.       От такого глаза почти не в силах фокусироваться на Гене. Он отворачивается и пытается обработать что только что это было? Его только что сфоткали для чего? Шантаж? В целом похоже на то, но сможет ли сделать это Наруми? Хотя, кого он спрашивает. Если захочет, то сможет. Это его “клянусь” никому не всралось.       Он пытается отстраниться, но Ген ловит его руку и успокаивающе гладит щеку костяшками пальцев. Соширо пытается отстраниться и даже отвернуться.       — Больно.       Ген прекращает движения и тяжело вздыхает, смотря на него.       — Можешь тоже меня сфоткать. выставишь в историю с подписью “ебет не только мозг”.       — Ни в жизни.       — Я бы выставил, но не хочу, чтобы тебя видел так кто-то еще. Мне вообще эта мысль не прельщает, — шепчет Наруми. — Никуда эта фотка не попадет. Я сделал это для себя. Извини, что не спросил, но типа… ты такой горячий. Просто охренеть можно.       Ген обхватывает его талию ладонями и удерживает на месте парня. Целует в щеку и наконец в губы.       — Никто это не увидит, это только для меня. Хочу, чтобы ты такой только для меня. А эти твои временные интрижки все забыли. Чтобы...       — Ревнуешь? — сквозь стон фыркает Хошина, когда Ген толкается медленно и размеренно.       — Ну, — Наруми отводит взгляд и хмурится, — мы не то чтобы кто-то друг другу, чтобы ревновать.       — Ты сам попросил меня побыть твоим парнем, — шепчет Соширо и кладет руки на грудь.       — И?       — Ты ревнуешь меня?       — Блядь, — он закрывает глаза и отворачивает голову, бурча достаточно громко, — конечно. На тебя и так все смотрят, а тут…       — А обои твоего телефона?       — Мой телефон никто не трогает, — оправдывается он и снова стонет, когда стеночки, обхватывающие его член и пульсирующие, дрожат сильнее, а бедра у Хошины словно деревенеют.       Его живот пачкает сперма, а Соширо откидывается назад и дрожит, смотря на него и тяжело дыша. Он не может больше, по нему заметно. Ген хмурится, желая предъявить, но вовремя замолкает.       Соширо смотрит на серьезное лицо парня и вздыхает, кивая самому себе:       — Если кто-нибудь увидит эту фотографию, этот телефон окажется у тебя в заднице.       Ген обнимает парня и перекатывается. Соширо вскрикивает и пытается рефлекторно вырваться, но не получается. Его всего трясет после оргазма, тело не слушается. А Наруми любовно гладит щеки и ловит губы Хошины. Ему не врали, реакция у парня стала отвратительной. Он едва ли мог смотреть, не закрывая глаз или фокусируясь, а говорить что-то было за гранью возможностей.       — Эй, ты все? А как же еще один разок?       — Дай мне хотя бы часик, — положив голову на плечо Наруми, ноет Соширо. Его руки гладят грудь, а в ухо громко и быстро бьется сердце.       Жаль, что его не слушают, подхватывая под бедра и толкаясь сильнее. Он ахает и тут же пытается остановить весь процесс. Его не слушают, но замедляются и двигаются не так резко.       Соширо стонет, держась за твердые плечи. Его щеки горят, когда поворачивает голову на другой бок и видит в отражение всю картину происходящего. Ген только стонет, когда стеночки сильнее сжимаются.       Он перекатывается на бок и задирает бедро как можно выше. Толкается сильнее и дышит горячо в щеку. Его пальцы сжимают и мнут бедро, оттягивая ягодицу, но это настолько неудобная поза, что он пытается ворчать прямо в губы.       Медленный движения, пока Наруми целует шею и шепчет успокаивающие слова. Его губы оставляют новые следы, а руки впиваются настолько больно, что в глазах темнеет. Соширо хватает ртом воздух и хнычет от трения вялым членом о живот Гена. Успокаивают лишь чужие ласки, не позволяющие войти в состояние овоща и задремать.       Хошина не злится на Гена, он удовлетворял его слишком хорошо, доведя до исступления сначала пальцами, после ртом. И при этом даже не касаясь себя. Соширо пытался что-то сделать, но это было слишком сложно из-за поз. А Наруми, тихо постанывая, и не просил о чем-то подобном.       Наруми вообще ни о чем не просил. Только касался там, где позволяли. Гладил и целовал, пока не запрещали. И сейчас просить остановиться, когда ему, даже при третьем оргазме, нереально хорошо. От ощущения безопасности рядом с Геном. От губ на его коже. От прекрасных глаз, что смотрели снизу вверх с обожанием. На него никто и никогда так не смотрел. И ему нравилось то, что было между ними сейчас. Даже притворяясь партнером Наруми, даже понимая о конце этих ласк к утру, было все равно хорошо. Он улыбался, когда обнимал парня.       — Так хорошо, — хрипло признается он.       — С кем-нибудь еще такое было? — зачем-то спрашивает Ген. — У тебя ведь их много было, да? Кто-нибудь был лучше?       Ему неловко. И стыдно. Наруми может и не хотел обидеть, но отчего-то ему так мерзко от себя становится. И Соширо не может подавить тошноту. И привкус язвы портит приятное ощущение фрикций внутри него.       — Соу? — Ген поднимает голову и замирает. Соширо теряется и отворачивается, понимая что могло заставить Наруми прекратить.       — Все в порядке, давай продолжим, но в другой позе? — Хошина пытается поднять себя, но это очень сложно.       — Я не хотел, Соширо, — от собственного имени на чужих губах мерзко. Ну да, к нему так хорошо относятся. Но факт остается фактом. Ген не первый и не последний и он думает об этом, занимаясь с ним сексом. Унизительно.       Мокрые щеки Хошины все еще красные после всего, что они бесстыдно делали. На него смотрят и снова зовут, но он не отзывается, только приподнимается и наконец чужой возбужденный член выходит из него, тяжело падая на кожу Гена со шлепком, пачкая его смесью предъэякулята и смазки. Его пачкает предсеменная вязкая жидкость. Ген тяжело выдыхает и хмурится. Возможно ему больно от этого.       — Давай я закончу ртом, — его тут же перехватывают. Буквально зажимая между кроватью и телом. Лицо Гена близко, он оппаляет его лицо вздохом.       — Соширо, успокойся для начала. Тебе больно? — к его щекам прижимаются горячие сухие ладони.       — Нет, ни капли.       — Ты не в себе. Я тебя задел? Я мог, — не факт, что он за это, конечно, попросит прощение, но все же.       — Нет, это мое личное.       Ген замирает. Ладони скользят по телу, оглаживая контуры подкаченной фигуры. Он притягивает парня к себе, обнимая за талию. Целует в щеки, стирая с них следы мокрых соленых дорожек.       Хошина не хочет обнимать Гена, но вновь прижимается и обвивает шею руками. Тяжело дышит и жмурится, когда к его губам в медленных поцелуях, совершенно целомудренных, прикасается другой человек. Он стонет и позволяет притянуть себя еще ближе. Ощущая эфемерное касание горячей эрекции, Соширо прижимается теснее, дрожа от перевозбуждения.       — Может все-таки рот? — уточняет он, гладя двухцветные волосы, пока его руки не находят плечи, а на шее следы от собственных зубов и рта.       — Я хочу от тебя не быстрый минет, — посмеивается Наруми и толкает на кровать. Хошина наблюдает за тем, как его ноги закидывают на плечи. — Мне хочется быть внутри тебя. Твоя задница лучше всех. Я понял, почему ты называл меня доской. По сравнению с тобой, у меня ни задницы, ни груди. А ты…       Соширо отводит взгляд. Его коленку целуют, прижимаясь щекой и прикрывая глаза. Ген словно получил желаемую дозу и медленно умирал. Горячее дыхание обжигало. Руки судорожно цеплялись за него, как за спасательный круг. Ресницы дрожали, как и губы. Он едва мог соображать здраво, однако факт того, что для него жизненно необходимо было трогать Хошину, отчего грел душу.       — А ты просто блядски хорош на фоне остальных. Терпеть в тебе это не могу.       — Завидуешь, что не ты лучше всех? — насмешливо тянет брюнет, но тут же стонет, потому что в него с силой толкаются и наваливаются сверху, складывая пополам.       Ген зарывается ему в шею лицом, крепко держа бедра, не позволяя сдвинуться даже на сантиметр, проникая до основания. Его голос дурманил и сводил с ума. Хриплые постанывания заводили, но он понимал, что больше возбудиться не сможет. Это не мешало получать удовольствие. Он цеплялся пальцами за одеяло, стискивая слишком сильно, отчего слышится слабый скрип. Как бы не порвать.       — Я от тебя без ума, — хрипит Ген. — Ты такой чудесный, ты лучше всех. Не в плане секса, а в общем. За все время я не встречал кого-то даже близко стоящего. Мне нужно хоть чуть-чуть быть уверенным, что для тебя я не один из... них. Что я хоть что-то значу. Что я не просто очередной член или безликий ублюдок.       Кружево сильно давит на яички и вялый член, а соски не прекращая трутся о ткань. Бедра и шея с плечами ноют от укусов и засосов. Ему неприятно от ощущения спермы на своем животе. От липкости. От синяков на бедрах после пальцев Гена. Но это все так мелочно. Он не говорит ничего в ответ даже не столько из-за шока от услышанного. Слишком сложно понять, пьяный мозг замылил фразу или все, что он услышал правда.       — Важен, — шепчет он, утыкаясь в висок Гена, — очень. Ты правда другой. Такой хороший и... заботливый. И для меня эта ночь правда особенная.       — Рад слышать, — усмехается Ген. Он приподнимает лицо и смотрит точно в глаза. Эти черты лица, мужественные изгибы, острые детали во внешности и пронзительный благодарный взгляд.       — Ты никогда не будешь одним из них, — шепчет Хошина, обнимая за лопатки и проводя ладонями выше, к плечам. Они так близко, что чувствуется стук чужого сердца.       Перед ним картина в реализме, где Наруми с испариной и прилипшей челкой стонет, проникая до основания. Толчки чувственные, он наслаждается самим моментом, оттягивая оргазм нарочно. Его губы синеют в нескольких местах после особенно страстных поцелуев. Плечи расписаны поцелуями Хошины и его ногтями исполосованы. Боги, в нескольких местах царапины кровоточили, но это все равно так возбуждало.       Соширо закинул голову назад, представляя реакцию бывшего Гена, если они решат последний раз встретиться. Хошина сделает все, чтобы это произошло очень поздно. Чтобы его следов было слишком много.       — Соу, я близко. Могу ли я кончить в тебя? — ему кивают в ответ и притягивают ближе, постанывая в такт Гену в ухо. Его ноги съезжают с плеч, Наруми сжимает его талию.       — Давай, — его пальцы проникают в двухцветные влажные волосы и притягивают ближе.       Их губы встречаются в жестком поцелуе. Он чувствует, как дрожит Ген, как его руки напряжены и как он тихо постанывает прямо в губы. Его ресницы трепещут, а губы судорожно ищут поддержки. Ничего, если нужно, Соширо поймает его. Он ведь до конца этого вечера его парень. А партнеры помогают друг другу.       Всхлип Наруми слишком громкий. Его член пульсирует внутри и что-то горячее заполняет Хошину. Что-то терпкое ощущается на языке Гена, когда он хнычет и прижимается к шее парня. Он шепчет что-то, но разобрать можно только «я» и «тебя». Он не отвечает, или не хочет, а может не знает что на это сказать. Только притягивает парня к себе ближе и кладет на плечо его голову, массируя и перебирая волосы.       Последний толчок заставляет вздрогнуть даже Соширо. Его руки впиваются в несчастного, но после болезненного стона отпускают. Наруми дрожит в послеоргазменной неге. Впервые перед ним не директор отдела, не засранец с работы, а просто Ген. Без напускной дерзости, цепляющиеся и нуждающийся сейчас в тепле.       Его бицепсы гладят и выводят на них узоры кончиками пальцев. Хошина ловит на себе помутневший взгляд и зарывается в щеку носом, громко шмыгая. Его дыхание не выравнивается, опаляя шею, которую он целует, оставляя нежные касания.       — Это было чудесно, — говорит Соширо и гладит загривок. Мягкие волосы щекочут запястье. — Ты хорошо постарался, я ни с кем такого не испытывал.       — Правда? — хрипит Ген и откашливается. — Блядь… правда?       — Да.       — Я так рад, — он хочет что-то еще сказать, но только ловит губы Соширо своими. — Очень хорошо.       Хошина наконец поднимает ноги и обвивает ими Наруми. Тот только вздыхает и позволяет тискать себя, зарываясь в нежную кожу между шеей и плечом. Мычит что-то еще, но видимо понимает, что это бессмысленно, потому замолкает.       Они лежат вот так какое-то время, пока телефон Наруми не начинает звонить. Оба парня не реагируют, утопая в ласке. В какой-то момент это даже убаюкивает Соширо, но Ген будит его, забирая телефон с тумбы и садясь. Его ладонь гладит шею, обводя аккуратными движениями каждый свой след.       — Ты видел, какой сейчас час? — тут же начинает он жестким голосом, от которого вздрагивает даже Хошина.

“Ты мне не отвечал, хоть и прочитал сообщения, меня можно понять!”

      Ген уменьшает звук и хмурится, сжимая губы в тонкую полоску.       — Не звони больше, я все сказал. Не мусоль ситуацию, здесь уже ничего не исправить.       Телефон падает на кровать, а Соширо смотрит растерянно. Он протягивает руки, но Наруми отводит их в стороны.       — Давай я помогу тебе привести себя в порядок и мы вернемся сюда, ладно? — он нависает над парнем и целует его верхнюю губу, гладя щеку. Поцелуй перетекает в касание и лелеяние друг друга. Хошина зарывается пальцами в мягкие волосы.       Оба отрываются с тяжелым вздохом в чужие губы. Соширо дрожит в послеоргазменной неге. А Ген выцеловывает свои следы на бледной шее и мурчит что-то неразборчивое.       — Сейчас усну, — констатирует Хошина. Его тело постепенно проваливается в царство снов, а на периферии все еще воспоминания о вечере. Отрывки, которые привели их к тому, что сейчас здесь есть.

✩

      Голова не болит, но от пульсации становится ужасно неприятно. Словно кто-то специально положил на него подушку и бьет по ней кулаками. А вибрации от каждого касания его заставляют вздрагивать.       Помимо головной боли он ощущает невероятную боль в области бедер. Ноющее чувство распространяется также на боках, из-за чего лежать максимально некомфортно. Вчера его как будто не трахали, а насиловали. Отчего же так больно?       Он едва может приподнять бедро, чтобы внутренние части не соприкасались. Все тело не просто ломает, он как будто лежит с температурой под сорок. Еще и тупая боль во всем теле. Усталость всего мира сейчас лежала на его искусанных плечах.        Взгляд скользит по комнате. Зеркало, где он смотрит на свое отражение. Его невыспаашееся лицо, след от слюны в уголке рта и отпечаток подушки на щеке. Ай да красавец, ну жених!       Он смотрит на открытое окно, осознавая, что ему очень холодно. Ноги окоченели, руки тоже. Он познал какого быть трупом. Во-первых, неприятно. Холодно и зябко. Он себя реально ощущал мертвым. Все хорошее настроение со вчера улетучилось, стоило вспомнить вчерашние слова одного мудака.       Вчера было вообще много всего. День рождения, подарки, Ген. Точно. Он, скорее всего, уже уехал. Чего и следовало ожидать от мудака вроде него. Хотя, если убрать момент с длинным языком, он готов был растаять от ласк и заботы. Он почти вырубился, пока Наруми мыл его и шептал эти нежности. Он помнил каждую. И хотел бы забыть, чтобы не было так гадко проснуться одному.       Соширо садится на кровати, ощущая всю ту же тупую боль в шее, плечах, бедрах и на боках. Смотря на это все в отражение, он хмурится. Нельзя было разрешать Гену столько вольности. Хотя, с другой стороны, он очень хорошо поспал. Впервые с последнего отпуска. Но учитывая боль в теле, легче не становилось.       Он поворачивает голову и замирает, видя Наруми, что зарылся лицом в подушку и тихо посапывает. Его спина расцарапана Хошиной, а плечи и шея — видимые участки — покрыты засосами. Рука ложится на широкую спину и гладит по лопаткам. Ген вздрагивает из-за холода рук парня и мычит.       От Наруми исходит столько тепла, что он неосознанно приближается и спускается поглаживаниями к руках, проводя кончиками пальцев по бицепсу. Ген тихо вздыхает и поворачивает голову, бурча что-то под нос. И это кажется таким милым. Обычно люди стараются свалить поскорее, а этот спит преспокойно.       Соширо ложится рядом и ахает, когда рука притягивает его ближе. Наруми тяжелый и приходится терпеть, пока он не повернется. Его волосы в беспорядке, а от тела пахнет сном и постелью. Хошина целует его щеку и обнимает в ответ. Ген млеет и мычит что-то в его ухо, прижимая теснее. Они переплетаются ногами. Наруми дарит холодному и продрогшему парню крупицы своего тепла.       Как хорошо, что они одного роста. Не приходится долго бороться, чтобы вылезти и пойти готовить завтрак.       Спящий Ген это отдельный пунктик у Соширо. Его длинные ресницы, их тень на нежной темной коже под глазами. Сухие приоткрытые губы и отпечаток подушки на лице. Веснушки на щеках и носу почти незаметны. Когда он сгреб в объятия Хошину, то разобрать что во сне бормочет спящий было невозможно. А теперь он просто ворчал, что ему мешают спать и до будильника еще долго. Это было так, только половина седьмого.       Рука Наруми лежала на его талии, а нога закинута на бедра. Он продолжал возмущаться сквозь сон, но уже не так яро. Когда нога пропадает и удерживает только рука получается выбраться и сесть. Нужно собираться, ему вечером с друзьями в бар, а этому на работу сегодня.       Ген просыпается намного позже. Даже выключает первый будильник и успевает ответить на звонок Хасэгаве. Стонет, замирая где-то в прихожей и долго пытаясь понять, в какую сторону идти. А когда заглядывает на кухню, то неуклюже подкрадывается сзади и нависает, почти придавив Хошину у плиты.       — Что на завтрак? — спрашивают в ухо, а руки обнимают поперек живота.       — У меня было тесто для панкейков, но также есть и яйца. Могу сделать омлет.       — Я съем все.       Соширо замирает, когда к его виску прижимаются сухие горячие губы, а на плечо опускается голова. Они замирают так на какое-то время.       На улице тихо, а тишину кухни прерывает видео с телефона Хошины и сковорода, на которой готовится их завтрак. Ген смотрит видео, неплохо залипнув на нем. Его руки обнимают талию, в спину громко бьется сердце, а губы снова прижимаются, но на этот раз к щеке.       — Было бы неплохо, притворись ты моим парнем еще ненадолго, — тихо говорит он, пряча глаза и краснея. Соширо не знает, что его шокирует больше. Голый Наруми, что стесняется это говорить или сама фраза. Но он только тихо усмехается, поворачивая голову настолько, чтобы прижаться носом к мягким волосам.       — Было бы неплохо, ага.       Между ними повисает долгое молчание, прежде чем парень позади Соширо смещает руки и гладит его бока. Бесстыдно забравшись под футболку, он словно играюче дразнит. Горячие ладони плавят кожу там, где касаются, оставляя фантомные ожоги.       Пока они ничего не обсуждают, его все устраивает. Будь, что будет. С последствиями своих импульсивных действий он разберется немного позже. А пока можно расслабиться и опереться на горячую грудь позади себя, томно вздыхая, когда ладони задевают следы на талии. Они чуть-чуть ноют, как и отпечаток страсти Наруми на его шее и ногах. Но пока что он довольствуется тем, что может более или менее ходить, а сидеть не очень больно.       Ген был прав, когда говорил о подготовке. Благо он его послушал и не перечил сильно. Да, ноги все еще были ватными после такого переизбытка ощущений, однако как такого дискомфорта не наблюдалось. Да и Наруми был доволен, стоял и поглаживал живот, иногда щипал и мял его, пока была возможность. Они молчали, смотря на готовящийся завтрак.       — Эй, стрижечка, — зовет он, утыкаясь в шею и смотря из-под длинных ресниц и крашенной челки.       — М?       — Помнишь о желание, что ты мне проиграл? — конечно он помнил, однако не посчитал, что Наруми может заставить его сделать что-то ужасное. Да даже если и так, он всегда может отказаться. А если его будут шантажировать фотографией, то скажет, что это сгенерировано ИИ. Никто не поверит, если Ген скажет, что они спали. Все проще, чем может казаться. — Ну, я придумал кое-что в качестве него. Но с тебя клятва, что ты будешь делать все добросовестно.       — Наруми-сан, — он чувствует, как парень сзади вздрогнул от такого обращения к своей персоне, — я не буду писать за вас отчеты.       — Блять, можно на “ты”? Мне прямо некомфортно от этой вежливости.       — Я подумаю.       — Нет, дело не в отчетах. С ними это не связано.       — Тогда я весь во внимание.       — Будешь моим парнем? У тебя не плохо получалось ночью.       Соширо даже поперхнулся и почти упустил момент, когда нужно переворачивать оладьи на сковороде. Ген сделал это за него, беря лопатку из его рук.       — Что это вообще за желание такое? Ты издеваться вздумал? — шипит Хошина и пытается повернуться.       — Ни в коем случае, — посмеивается Ген и отстраняется, становясь рядом, опираясь бедром на столешницу. — Просто это звучит не так уж и плохо.       — Что именно? — хмурится он и с вызовом вскидывает бровь. Наруми даже не заморачиваться, притягивает его за талию и целует в один из своих засосов. Но он уже выдал помойную херню, так что Соширо отстраняет его резким толчком. Ген так и застыл перед ним, держа руки открытыми для объятий.       — Быть вместе. Ты хорош, — взгляд Гена пробегается по нему, а губы растягиваются в невинной улыбке. Словно так он хочет извиниться. — Я бы сказал, что очень. Мне нравится, что было между нами ночью и, считаю, что хотя бы попробовать можно. В конце концов, мы оба порой хотим просто хорошего секса.       — Для секса не обязательно быть вместе.       — Я имею в виду, нам и помимо секса было хорошо сегодня, а еще... ну, ты интересен мне не только как сексуальный партнер.       Хошина знал, что это утро будет тяжелым еще вчера вечером, когда просил довезти до дома. Чуял это. Предвидел.       Он знает Гена. И достаточно долго работает с ним, помимо прочего. Знает, на что порой способен этот человек. Да даже не так, порой у Соширо была мысль, что Наруми не нарцисс, а гребаный психопат, что развлекает себя его унижением. Так что тяжело сказать, считает ли он, что этот парень сейчас хочет от него.       Аспекты его эгоистичной весьма самоуверенной личности знал только один человек — Исао Шиномия. Характер и повадки мог терпеть только Хасэгава Эйджи. Его капризные истерики, выпады и агрессию мог с горем пополам переваривать он и абсолютно безразличный к этому Огата. И, непонятно, в какой момент все дружно поняли, что тяжело не то слово, которое стоит с Геном рядом.       Выносить его сраный характер Хошина мог, только выпив утром пустырник, заведомо предвидев, что будет не сложно, а очень сложно дожить до вечера. Несмотря на порой достаточно сомнительные мысли о сексуальности Наруми, он хорошо осознавал, что не так с их общением. С Огатой Ген не флиртует и не пытается выиграть время, чтобы подольше побыть наедине.       Может в пьяном состояние Соширо не мог дать здравую оценку, видя Наруми через призму градуса и желания. Сейчас все не так однозначно. Он, может быть, не против спать с Геном, но отношения?       Тяжелый вздох глушится. Нельзя выдавать себя и свои мысли. Тем более стоя на таком маленьком расстоянии с этим недоразумением.       — Я кое-что проясню, Ген, — их взгляды встречаются. Он почти смотрит ниже, на кубики пресса и широкую грудь, но удерживается от подобного блаженства, — для отношений люди должны друг другу как минимум симпатизировать, а ты ведешь себя так, что я не просто симпатию не чувствую, а перед работой почти молюсь, чтобы ты был на больничном.       Он почти чувствует, как под челкой осветленные брови Гена ползут выше. Но разве оправдывать себя и свою жестокость будет не лицемерием? Он будет выглядеть только хуже, скажи что-то в свое оправдание. И даже от этого факта ему дурно. Лучше уж продолжить в том же духе. Хоть покажет этому заносчивому придурку, что тоже может быть мудаком. Все, чтобы Наруми знал свое место и не смел так вести себя с Соширо.       Во-первых, он все-таки себя не на помойке нашел. Как этот выскочка смеет говорить о нем, как о какой-то потаскухе? Он по его мнению с каждым встречным спит?       Во-вторых, Ген сам не лучше. Он меняет партнеров каждый второй месяц и каждому в уши поет, что любит. Все ведутся, без исключения. Потому что Наруми не может не врать. Словно не приукрась он рассказ хоть капелькой лжи, то вся его личность развалится. Верить ему?        Соширо делает глубокий вдох, игнорируя шок на лице гостя. Ну нет, слов на ветер не бросает, назад не берет. Отсюда следует, что нужно гасить себя до конца.       — Мы не можем быть вместе, даже учитывая мое влечение к тебе. Да, может быть, вчера я перегнул палку. Да, возможно зашел дальше дозволенного, но тебе это не дает права просить меня о чем-то таком. Я не какая-нибудь потаскуха, Наруми!       — Да ну, — в голосе Наруми слышна обида. Она пронизывает его, словно шпажка кусок мяса, — теперь ты белый пушистый, просто попросил, но мудак все равно я. По твоей логике, любое мое слово, любой выпад в твою сторону — я тебя хочу использовать. Но ты ангел во плоти, прося меня побыть шлюхой для тебя: то твой парень, то секс-партнер. А не охренели ли вы Хошины, часом? Один срет в душу, другой...        — Я не говорил, что ты мудак, это игра фактами.        Наруми замирает и смотрит так, словно ему в сердце со спины воткнули глубокий кинжал. Соширо понимает, что реально перегнул. Все было именно так, как говорил Ген.       Он вздохнул и повернулся к стоящему боком Наруми. Тот даже в глаза ему теперь не смотрел.        — Ты ясно дал мне понять еще в первые дни работы, что я тебе не нравлюсь. И, возможно, веди ты себя чуть-чуть эмпатичнее, то понял бы, что я шучу. Ты сам не хотел видеть во мне Соширо, у тебя перед глазами мой брат.       — Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? — начинает Наруми. Достаточно забавно наблюдать такое поведение, будучи одетым в кампании Наруми. Он старается себя отвлечь от своих же слов. — Я повторю, если нужно. Будь ты кем угодно: я не шлюха, которую можно гонять, а потом срать. У меня тоже есть чувства! Знаешь, почему я согласился переспать с тобой, когда все еще нахожусь в ссоре с бывшим?       В груди кольнула острая боль. Она поднялась комом к горлу, поэтому он отвёл взгляд и уставился на панкейки.       — Не обязательно, мне это не интересно. Ты не примешь правду, даже воткни я тебя в нее лицом. Ты используешь меня, как замену для бывшего, потому что у вас ссора. И мне ты говоришь, что я тебе не безразличен, но, дорогой, твои действия показывают обратное, — он смотрит на Наруми, грустно улыбаясь. — Возможно ты влюблен в человека, что схож со мной внешностью, а я буду играть роль удобной замены. Так не пойдет, ты уже взрослый мальчик. Если ты хочешь построить со мной что-то типа отношений, то придется показать мне это как-то иначе, нежели обсирая меня и убивая мою менталку своими дешевыми драмами.       Ген так и застыл. На работе Хошина не мог так просто врезать Наруми фактами. Здесь его квартира, его собственность. Он, как минимум, не светит голой задницей.       Парень не находится с ответом и отводит взгляд в сторону. Возможно еще какая-то минута и он начнет, как обычно, его оскорблять. Правда сейчас прослеживается то, что заставляло отметать факт наличия психопатии в нем. Он мнется перед Соширо и отводит стыдливо взгляд. Наконец начинается этап принятия и Ген даже чуть-чуть краснеет.       — То есть тебе нужно что-то вроде конфетно-букетного периода, чтобы согласиться на отношения, я прав?       Это было неожиданно даже для Хошины. Возможно он хотел, чтобы Ген сейчас вздохнул и сказал, да, Соширо, ты прав. Мне стоит повзрослеть и вести себя серьезнее. Я готов над этим работать. Давай трахаться, я в процессе покажу, что не мудак. Это было бы приблизительно в его стиле. Но это?       Наруми не говорит ничего, ожидая ответа. И, честно говоря, он выглядит сейчас не на свои двадцать с лишним. Он похож на шестнадцатилетнего лба, что дергает за косички понравившуюся девочку. И в роли этой несчастной девочки выступил младший Хошина.       Его взгляд едва отрывается от этих глаз, чтобы глянуть на панкейки. Это все равно неожиданно, даже странно. Он не в силах себя сдерживать, когда речь идет о таком аспекте как конфетно-букетный, потому что за двадцать пять лет жизни и за десять осознанности своей ориентации ухаживаний он не наблюдал. И вот сейчас, наблюдая за тем, как Ген мнется перед ним и говорит что-то такое, он понимает, что не сможет сказать “нет” на это предложение.       Может быть, это эгоистично с его стороны. В какой-то степени нехватка ступени в виде ухаживаний дает знать, что он хочет использовать Наруми. Непонятно правда, это из-за симпатии или, чтобы восполнить пробелы в себе. Но, если Ген так говорит, то он должен быть готов к последствиям и всем вытекающим.       Если это так, то в его голове крутится очень подлый, даже мерзкий план. А если он действительно согласился на это, а после уже посмотрит, будет ли желание встречаться с ним. Может он просто не готов к отношениям из категории “серьезные”? И если это будет так, то просто согласиться спать с Наруми. А если все-таки готов, то просто начнет с ним встречаться.       — Ну, не то чтобы я имел в виду именно это, но да, ты прав, — бубнит Соширо, отводя взгляд в сторону.       Он случайно глянул ниже пресса, туда, где темная дорожка волос уходила ниже к паху. Вид этого уже заставлял его замереть и краснеть хуже ребенка. Он помнил обрывками большую часть их ночи. Но все-таки на утро со всеми всегда что-то новое для себя находил. И, боже, вид на вялый член заставил его вспомнить, как вчера он обнаружил, что Ген обрезанный. Черт бы побрал его любопытный взгляд.       — Тогда решено, — хлопает в ладоши Наруми, — с тебя как раз было желание.       Этот момент он почти забыл, будучи отвлеченным геновым эго. Он же проиграл пари. Кончил не просто предательски быстро, он развалился прямо там. Словно впервые ему делали минет.       — И что за желание? — тихо уточняет он, убирая панкейки со сковороды.       — Если за месяц я заставляю тебя признаться, что тебе нравлюсь, то ты сам предложишь начать отношения.       — Я ведь и соврать могу, — вскидывает брови Хошина и понимает, что этого Наруми и добивался.       — Словами соврать ты можешь, но я знаю как ты выглядишь будучи влюбленным. Все эти парни, что встречали тебя после работы, дали мне пример того, как ты себя ведешь. И на неопровержимые факты ты маловероятно откажешься от правды.       — Хочешь сказать, ты знаешь, какой я, когда влюбленный, поэтому тут же поймаешь меня на лжи? Я понимаю, ты гений, Ген, но не экстрасенс. Слишком уж ты самоуверен, не думаешь?       — Я этой самой самоуверенностью пробил себе путь к своей должности и статусу. Не вижу в ней ничего постыдного.       — О, так вот как мы теперь заговорили. Ну хорошо, тогда новое пари, — Хошина выключает плиту и поворачивается к Гену. — Заставишь меня влюбиться и заметишь это — я сам предложу тебе быть моим парнем. Нет — ты будешь до конца следующего года вести себя как влюбленный школьник и бегать за мной.       — Я порой забываю, насколько мерзким ты можешь быть. Но я согласен.       Ладонь у Гена горячая и сухая. Он едва ли может не вздрогнуть, когда она обхватывает его.       Сейчас он замечает, насколько стерты у Наруми подушечки пальцев и как грубы мозоли. Нельзя забывать о том, что он игроман и ходит в зал. Последствия этого сами Соширо найдут.       Он не замечает, будучи увлеченным рукой, как на его талию ложится вторая рука и притягивает настолько близко, что они буквально сталкиваются друг с другом.       Сухие губы прижимаются к его. Хошина только и успевает, что сделать вдох перед тем, как его толкнули к столешнице. Его руку отпускают, опираясь свободной рядом.       Забыть, как хорошо целоваться с Геном, это грех. Парень так и застыл, не зная, лучше так все и оставить или как-то реагировать. Но, пользуясь моментом, он подается навстречу и закидывает руки на плечи.       Он уже заметил следы от своих ногтей. Свои следы на шее его едва ли смущали, мы не будем вспоминать, что было с его собственной шеей, с его ключицами, плечами, грудью и бедрами. У Наруми вчера родилось тупейшее чувство собственничества.       Утром так и замер, смотря на себя. Следы укусов на бедрах ныли, как и засосы на шее. Он вспомнил статью, где говорилось, что девушка умерла из-за засоса. У нее лопнул сосуд и незамедлительно были последствия.       Ему повезло, летального исхода не было. Ген только наследил и оставил на его теле очень много следов, что кричали об их ночи.       Но при этом было даже приятно трогать их. Места, где был след Гена, словно горели. Он чувствовал пульсацию, если надавливал на них. И от этого в душе пришлось быстро надрачивать, чтобы его не застукали со стояком напротив зеркала, трогающим засосы.

★

      Ген томно смотрел в его глаза, целуя его до головокружения. Ему нравилось чувствовать, что под его руками Хошина почти плавился. Это не вчерашний пьяный Соу, это офисный мудак Соширо, которого как раз и хотелось нагнуть. И от одного вида на рдеющие щеки у него в груди все дрожало. Наруми хотел прямо здесь развернуть парня, прижать к любой поверхности и отыметь. Но его словно встряхнули, когда ладони Соширо коснулись шеи, поглаживая ее большими пальцами.       Соширо позволил притянуть себя еще ближе, позволил протиснуть между ног бедро и даже сам прижался к его груди своей. Ему шла безразмерная футболка, что прикрывала ягодицы. Следы на бедрах словно выделялись сильнее.       Ему уже было все равно, что они заключили пари. Он сейчас хотел почувствовать жар чужого тела. Руки под растянутой спальной футболкой гладили тонкую талию. Ногой он чувствовал горячие бедра парня, вжимал ее в пока что мягкий член. Его орган терся о Соширо, постепенно твердая.       Он смог проникнуть в чужой рот языком, сплетаясь с Соширо и углубляя поцелуй. Пока Хошина позволял касаться себя, Наруми не стеснялся сминать его кожу. Ген почти с ума сходил от тихих стонов в его губы. И, может быть, парень просто хотел получить утром быстрое удовольствие и выгнать его, но это было уже так вторично.       Он позволил себе снова положить руки на ягодицы, поглаживая их и сминая, пока бесстыдно терся о чужие боксеры. Соширо в свою очередь не делал ничего. Просто плавился в его руках, иногда вздрагивая от силы, с которой сминали его тело.       Они оба были на грани возбужения, а Наруми даже успел подхватить Хошину, прижав того поясницей к столу и продолжая целовать. Их прервала телефонная трель рингтона, поэтому пришлось разорвать поцелуй. Ген простонал, уткнувшись в щеку Соширо.       — Отпусти, — тихо прошептал парень в его руках, но не хотелось не то что отпускать, даже отстраняться. Он прижался губами к линии челюсти и тихо простонал.       — Подожди немного, — выдохнул он в горячую кожу. — Чуть-чуть еще подожди, ладно?       В его волосы закрылись пальцы, массируя кожу головы. Он надеялся, что сейчас его не оттянут от этого бархата. Как хорошо, что он ошибся. Его только сильнее прижали, обнимая и выдыхая в висок. Хошина медленно приходил в себя.       — Меня бесит этот звук, — бурчит он, но пока не настаивает на отсутствие Гена в его личном пространстве. Наоборот, пока что ему все относительно нравится. Все, за исключением идеи быть с Наруми.       Ну ничего, он быстро заставит этого засранца сказать, что он ему нравится. И едва ли этот придурок скроет, что действительно в него влюблен.

©ht