Роза для Моего Возлюбленного

Резкий свист кнута прорезал тишину. Воскресенье выпустил вдох, цепляясь за постельное белье под собой, когда боль прошлась по его обнаженной коже: один, два и снова. Аргенти не был нежен, но в каждом своём взмахе был точен. Как только Воскресенье освоился в своей роли, Аргенти отложил больше ненужный в их игре кнут. Аргенти подсел к Воскресенью, удобнее устраиваясь, кровать прогнулась под ними. — Ты чудесно справляешься, моя зимняя голубка, — похвалил Аргенти, погружая кончик члена в Воскресенье, лежащего ничком на шелковых простынях. С дрожащим вздохом Воскресенье напрягся только на первом толчке, тут же расслабляясь, что принять в себя член Аргенти. — Воистину чудесно. Это было плавней чем в их первых или даже в последний раз. Воскресенье все еще жаждал боль и ласки, что Аргенти так охотно отдавал. Но самым большим препятствием для Воскресенья все еще оставался он сам. Из-за жизни в подавлении и его неуёмная жажда контроля Воскресенье не мог попросить удовлетворить даже самые базовые потребности. В те редкие моменты, когда он мог найти силы попросить, Аргенти был более чем готов дать Воскресенью всё, что ему было нужно. Иногда это был нежный поцелуй, или объятия любимого в которых Воскресенье чувствовал себя в безопасности и защищенным от мира, давящего на него. Бывало случалось так, что Воскресенье мог признаться в других нуждах, тех, что он по-настоящему жаждал, минуя страх и чувство вины, что внушались годами. Еще несколько сантиметров вошли внутрь, и Воскресенье издал едва слышный стон. Он вцепился в подушки у изголовья, выпрямил спину, и, глубоко вздохнув, выдохнул. Прекрасно. Аргенти на мгновение подумал, что Воскресенье может напрячься, полностью воспротивившись толчкам; это было не первый раз и Аргенти привык ждать таких моментов даже в их простые занятия любовью. То, что Воскресенье остался расслабленным свидетельствовало о его росте, и Аргенти не мог не гордиться им. Запечатлев поцелуй между лопаток, Аргенти надеялся передать эти чувства Воскресенью. — Очень хорошо, — Оставив еще один поцелуй на затылке, Аргенти щекотал дыханием кожу. Только полностью войдя в своего возлюбленного, Аргенти заговорил снова, спрашивая Воскресенье, — Ты готов, дорогой? Воскресенье лежал молча, даже не хныкая. Вместо этого он уткнулся в подушку, со смущением прижав крылья к щекам. Его пальцы ритмично сгибались, сжимая и отпуская подушку, пока он привыкал к вошедшему внутрь на всю длину члену Аргенти. Это не было неожиданностью, и честно говоря, Воскресенье справлялся куда лучше, чем в их первую сессию. Но ему всё также нужно поощрение. Аргенти скользнул кончиками пальцев по порозовевшим ягодицам Воскресенья, положил плашмя ладонь и сжал достаточно, чтобы Воскресенье почувствовал сладкое жжение плоти. Тут же ахнув в подушку, к которой он прижимался, Воскресенье сжал член Аргенти и приподнял задницу навстречу к дразнящей руке. — Мне нужно услышать тебя, милый, — настаивал Аргенти, убрав руку, а вместе с ней и награду, которую Воскресенье так пылко желал. Воскресенье оторвал лицо от подушки. Его голос был тих, но четок. Пусть и тяжело дыша, он ответил, — Да. — Хороший мальчик, — похвалил Аргенти и быстро опустил руку на краснеющую задницу Воскресенья. Воскресенье вскрикнул, вскакивая и просяще сжимаясь вокруг члена Аргенти. Он наклонил голову вперед, готовый снова зарыться в подушку и скрыть греховный звук собственного голоса. — Не прячься от меня, Воскресенье, — спокойно велел Аргенти. Скуля, но послушавшись Воскресенье сжал подушку между руками в плотный ком и, опустившись, положил на него подбородок, — Да, любовь моя, — тяжело выдохнул он. Когда они только договорились о характере их игр, обращение к Аргенти стало спорным моментом. «Сэр» было первым предложением. Обращение, подчеркивающее уважение и послушания, которое Воскресенье считал подходящим для того, кому он позволил доминировать над собой. Но Воскресенье на протяжении всей жизни стремился угодить каждому сэру в его кругу, а Аргенти нужно было не послушание. Доверие было превыше всего. Вера в то, что Аргенти позаботится о нем; что будет любить, понимать потребности Воскресенья и исполнять их так долго, пока сам готов быть таким уязвимым с другим. Прошли месяцы и десятки сессий, которые Аргенти внезапно обрывал. С самого начала стало ясно, что Воскресенье слишком упрям и испуган использовать стоп-слово. Испуган возможной неудачей и разочарованием любимого, или наказанием, что он не заслужил. Аргенти никогда бы не пожелал стать для Воскресенья сэром. Заместо этого он бы был кем-то более интимным. Был кем-то близким сердцу Воскресенья, никогда и ни за что не подводящим его и подтверждающим прочность их отношений как в спальне, так и за ее пределами каждый раз, когда Воскресенье произносил бы эти слова. Аргенти провел рукой по ровной бледной спине Воскресенья; какое изысканное полотно было им создано. Раньше им удавалось творить на только небольшие чудеса. Маленькое вырезанное сердце между его плечами, абстрактные очертания крыльев около бедер или относительно недавнее собственное имя Аргенти, позади, на пояснице по желанию Воскресенья. Все эти раны давно зажили, оставляя только светло-кремовый оттенок кожи. Он с нетерпением ждал воплощения последней идеи, желая увидеть с какой покорностью Воскресенье примет её. Задуманное вполне бы подошло его ангелу, и Аргенти надеялся, что сможет закончить до момента, как ощущений станет слишком много для тела Воскресенья. — Да. Я готов, любовь моя, — ответил ему Воскресенье. — Превосходно, превосходно, — похвалил Аргенти. Он наклонился и убрал волосы с изгиба плеча Воскресенья, нежно целуя туда же. — Какой ты хороший мальчик у меня. — и он вонзил зубы в нежную плоть Воскресенья. Воскресенье вскрикнул, сжался вокруг члена, пытаясь бедрами толкнуться ближе к Аргенти, но Воскресенье был вдавлен в кровать с большей силой, чем его. Воскресенье быстро успокоился, из его горла вырвался тихий стон, пока внутри он бился с желанием вытянуть шею и почувствовать восхитительный жар, что подарил ему Аргенти. Аргенти откинулся назад, перенося вес на задницу Воскресенья, чтобы удержать его неподвижно, оставляя член глубоко вошедшим в его любимого ангела. Минуя хлыст, он протянул руку и взял лежавший рядом красивейший нож, декорированная ручка которого увесисто легла в ладонь Аргенти. Лезвие было коротким и свежо отточенным, с затейливо отлитыми розами на рукояти. Это был подарок Воскресенья, то личное, что помогло ему удовлетворить желания, когда они только начали экспериментировать. Первый надрез был сделан примерно на треть спины Воскресенья, нож легко впился в кожу, достаточно глубоко, чтобы выступила кровь. Воскресенье застонал, сжимаясь так крепко, что Аргенти сходил с ума. Когда Воскресенье угомонился, Аргенти сделал еще надрез, выводя центр рисунка, после же умелой рукой вырезал тонкие линии на плоти Воскресенья. Стараясь изо всех сил вести себя хорошо, Воскресенье чувствовал, что каждый надрез вызывал волну наслаждения, которая прокатывалась по его плоти и оседала в его пульсирующем члене. Он вскрикнул, кончая в первый раз, влажный жар растекся по простыни и прилип к его животу. Ему нужно больше, нужно, чтобы Аргенти двинулся этим огромным членом, уютно лежавшим в его ноющих стенках. Становилось всё труднее контролировать себя, мыслить, держаться от желания вжаться бедрами на встречу своему любовнику, пока Аргенти вырезал новые линии, заставляя Воскресенье закатывать глаза от каждой новой порции удовольствия, которое они приносили. — Прошу, — Воскресенье всхлипнул. Его член сочился от каждого движения, плотно прижатый весом Аргенти к животу. Воскресенье жаждал прикосновений Аргенти, его лезвие, его тела; всего, что было его, пока всё это не погребет и не поглотит Воскресенье. — Терпение, голубок, я почти закончил — баюкал Аргенти, бесконечно полный любви и понимания, которые Воскресенье познал только после встречи с этим благородным рыцарем,что отдавал столько, сколько Воскресенье мог принять. И всё же он хочет большего, ненасытен любовью этого мужчины, как ни чьей другой. Воскресенье уткнулся лицом в подушку, и, укусив наволочку, заплакал. Разочарование ли, боль или плавящее до костей блаженство — он не уверен, что довело его до слез. Может всё три сразу. Всё, что он знает сейчас — касания лезвия, радость, что впечатывали они в его душу каждый раз целуя кожу и нежная уверенность от теплой руки Аргенти, что обнимала его бок. Воскресенье был так тверд, без возможности тереться о промокшие простыни у живота со всем весом Аргенти, который удерживал его бедра на месте. Но его любовник был великодушен и одним взмахом ножа снова отправил Воскресенье за черту. Он завыл, одичало мотая головой по матрасу, когда застилающее удовольствие грозилось унести его прочь. — Ты так хорошо справляешься, Воскресенье, — проворковал Аргенти, откладывая окровавленный нож. Восхитительная роза легла на спину Воскресенья, багряными линиями выделяясь на его бледной коже. Эта роза была подарком от Аргенти его возлюбленному. Яркая красная роза предназначалась лишь одному Воскресенью, как знак о вечной любви и преданности. И также жадно отмечала Воскресенье принадлежащим ему. Маленькие капли крови цвели и собирались у порезов, как утренняя роса на лепестках. Красота, настоящее произведение искусства созданное не его мастерством и практикой, а прекрасным холстом на котором ему было позволено совершить эту работу. Он прильнул к спине Воскресенья, чувствуя безжалостное сжатие вокруг его члена, что умоляло, чтобы им воспользовались, и поцеловал самые верхние лепестки своей работы. Кровь размазалась по розе, придавая картине несовершенство и восхищающую уникальность. Его телефон лежал неподалёку и он дотянулся до него, чтобы сделать быстрый снимок; Воскресенье будет доволен этим, он знал. Воскресенье тихонько всхлипывал, пока каждое движение вдавливало и тянуло его за Аргенти. Оторвав одну руку от подушки, Воскресенье искал Аргенти. — Я так горжусь тобой, — восхищался Аргенти, позволяя Воскресенью переплести их пальцы и крепко сжать в руке. Воскресенье что-то очаровательно лепетал, неспособный найти слова. Аргенти дал ем несколько мгновений собраться, успокоить неровное дыхание, наполняющее его лёгкие. Как только он убедился, что Воскресенье приходит в чувства, он потянулся к липким, испачканным простыням под ним. Уже дважды кончавший, но все еще вздрагивающий от желания член Воскресенья, когда Аргенти ласкал чувствительную головку. — Ты можешь еще один раз, — подбадривал Аргенти, откидываясь назад и усаживая Воскресенье к себе на колени. Он сам был в отчаянии, испуская предсемя тогда, когда Воскресенье ненасытно пытался доить его член. То, что он смог продержаться так долго было немалым подвигом. — Да, 'Генти, да-да-да, — Воскресенья тяжело дышал, гибко изогнувшись так, что его грудь осталась на кровати, — Мне нужно это, да, да, пожалуйста. — он был таким милым, таким хорошим и Аргенти не мог сдерживаться больше. Он вышел почти полностью, позволив Воскресенье почувствовать непристойное растяжение и ноющую пустоту, которую оставил после себя Член Аргенти, прежде снова толкнуться в тугой жар Воскресенья. Больше не осталось никаких сомнений, ни стыда, ведь Воскресенье вскрикивал при каждом напористым движении бедёр Аргенти, совершенно обезумев от подаренного удовольствия и любви. Аргенти редко удавалось слышать пение Воскресенья, и все те непрошенные, вырвавшиеся крики из горла его голубка были самыми великолепными звуками, что ему довелось слышать. Не было неожиданностью, что Воскресенье кончил вновь, шумно всхлипывая и сжимая руку Аргенти так крепко. Его бедное тело измучилось и плотью, и душой. Аргенти так и не отпустил его, продолжая вонзаться, погружаясь в тело Воскресенья, переходя грань наслаждения, пока не достиг пика где-то глубоко внутри. Пока семя не потекло по бёдрам Воскресенья. Они застыли вместе несколько долгих мгновений, прежде чем Аргенти не опомнился. Его работа ещё не была закончена. Когда Аргенти вышел, всё тело Воскресенья содрогнулось от выплескивающегося семени из дергающейся дырки. Аргенти помог Воскресенью полностью опуститься на кровать, ободряюще растёр руки и ноги. Он хвалил Воскресенье за то, что он продержался первый полноценный сеанс и интересовался его душевным состоянием. Учитывая сколько времени им понадобилось, чтобы дойти до этого момента, то Аргенти и помыслить не мог, что Воскресенье хорошо примет своё подчинение. — Устало, — пробормотал Воскресенье после третьей попытки понять вопрос, — И хорошо. — мило проворковал он, вытянув свои крылышки по бокам и снова опустив их на щёки. Аргенти не мог не улыбнуться: — Это следовало ожидать, мой дорогой. Я приготовил для тебя кое-что. Важно выпить воды после... — он замолчал увидев, как глаза Воскресенья закрылись, а дыхание сонно замедлилось. Пока Воскресенье дремал, Аргенти выскользнул из спальни, чтобы принести блюдо с охладившимися фруктами из холодильника. Когда он вернулся, Воскресенье всё ещё спал. Аргенти поставил блюдо на тумбу и достал спрятанную в верхнем ящичке аптечку. Он уже наполовину перевязал спину Воскресенья, когда тот пошевелился. Он был вялым, пытаясь прогнать сон из с глаз, и как будто не засыпал, спросил: — Как ты себя чувствуешь после всего? — он попытался подняться на миг, но бессильно рухнул обратно на кровать, — Я не знал, что кто-то может заставить меня чувствовать себя так.. Спасибо тебе, любовь моя. Аргенти усмехнулся и заверил Воскресенье, что с ним всё в порядке и он доволен. Он поцеловал неповрежденную кожу ребер Воскресенья и обернул марлю вокруг спины. Несколько пятнышек крови просочились, но не настолько, что следовало беспокоиться о тяжести ран Воскресенья. Бинты можно сменить позже, после совместного принятия ванны. — Аргенти, мы можем лечь вместе? — внезапно поинтересовался Воскресенье, — Я хочу обнять тебя. Возможно, Воскресенье научился, наконец, заботиться о себе, или это оставшееся влияние секса в его сознании позволяли говорить ему так свободно. Не смотря ни на что, Аргенти был полон надежды. — Конечно, мой зимний голубок. Ах, не старайся пока слишком много двигаться, — Аргенти упрекнул Воскресенье, что попытался сесть со своими ослабевшими конечностями. Было легко проскользнуть под Воскресенье и поддержать поперек его широкой груди, положив руку под задницу и подтянув ближе. Он предложив Воскресенье блюдо с фруктами, как только тот удобно устроился на коленях Аргенти. Воскресенье поднёс первый кусочек к губам Аргенти, и кто он такой, чтобы отказываться от такого заботливого знака внимания? Аргенти съел фрукт из рук Воскресенья, поцеловав оба протянутых пальца, прежде чем не взяв дольку персика и позаботиться в ответ. Хоть угощение и предназначалось его любимому, но он был рад принять в ответ, особенно после того, как толстые стены вокруг Воскресенья пали и уступили место нежности. По крайнем мере, сегодня. — Я хочу увидеть это, — заявил Воскресенье после того, как все фрукты были съедены. Лёжа головой на плече Аргенти, он медленно проложил дорожку поцелуев к кадыку и укусил за него. Аргенти не хотелось выпускать Воскресенье из объятий, но сдался и поискал рукой наощупь по кровати телефон. Он нашёл его на краю матраса, чуть не упавшим на пол. На ярком экране телефона фотография шедевр созданный на плоти Воскресенья казался бледным подобием. Но тем не менее, фотография была прекрасна и Аргенти повернул экран, чтобы показать её. Пока Воскресенье рассматривал в течении нескольких долгих секунд фото, безмолвная улыбка растеклась по его губам. Он вздрогнул при воспоминании, расправил плечи, потянув изрезанную кожу на спине и удовлетворенно вздохнул. — Прекрасно, — промурлыкал Воскресенье, обвивая шею Аргенти руками и прижимаясь ближе, — Ты единственный, кто заставляет меня чувствовать себя красивым, Аргенти. Искренность в словах Воскресенья тронула Аргенти до румянца, что его лицо стало такого же багрового цвета как и волосы. Он хотел верить, что это была простая шутка. Воскресенье, конечно знал насколько он прекрасен, насколько желанен. Скромность была в натуре Воскресенья, и то, как эти слова говорили о его самооценке поражали Аргенти. Из всех великих достижений Воскресенье замечал только неудачи. — Ты прекрасен, — объяснял Аргенти, — Благородная роза подобна тем, чья красота сияет внутри, запечатлённая в их плоти, дабы мы все могли это увидеть, мой дорогой голубок. Я могу пересечь бескрайний океан звезд и не найти никого другого, кто расцвел бы также восхищающе как ты. Крылышки Воскресенья затрепетали и зашевелились прикрыть румянец его щек, но не могли бы скрыть улыбку. Он наклонился так, чтобы прижаться поцелуем ко рту Аргенти, его крылышки расправились, поглаживая Аргенти по щекам с неописуемой нежностью. — Останешься со мной сегодня, моя вечерняя роза? — Как и всегда, мой зимний голубок.