Зачем ты придумал смерть?
18 октября 2025 г., 15:28
— Герр Сальери, я буду Вам вечно признательна за Вашу несоизмеримую помощь моему Вольфи… И всей моей семье! Франц… Ох! Мой бедный Франц! Как же он будет счастлив постигать музыку с Вами! Я ни в чем не сомневаюсь, отдавая его в Ваши умелые руки. Вы будете прекрасным наставником. Франц исполнит свою мечту с Вами! Ещё один композитор!..
Слова Костанц набатом звучали в голове Сальери вот уже пару дней вместо музыкальных нот. Перед глазами постоянно всплывал её дрожащий, умоляющий и неверящий голос, глаза, устремленные ввысь то-ли в мечтании, то-ли в отчаянии. Он не мог отказать девушке после всего. Но и его согласие стремительно сводило с ума. Учить сына Моцарта, Вольфганга Амадея-младшего… Снова это имя, эта фамилия. Эта музыка.
Он так хотел уйти от всего, что было связано с Моцартом, убежать, никогда больше не сталкиваться, чтобы сердце кровью не обливалось. Но Вольфганг его не отпускал ни на минуту. Ни на минуту этой тщетной, грешной жизни без божества, без вдохновения, без воплощения всего святого, что было так недолго на земле. Да, так и должно было быть. Гении рано покидают этот мир.
И вот он, доживая свой век, оставшись один во всей вселенной, лелеял горькие воспоминания, думал так часто о нем, что Моцарт будто в действительности сопровождал его по жизни. Ему было противно от своего ничтожества. Он справлялся даже хуже Констанц, которая все чувства не скрывала, — несомненно, ей было тяжело без «своего Вольфи», это понятно каждому и это чистой воды правда, но всё же она вполне оказалась на своем месте и пытается устроить жизнь как можно лучше и не цепляться за прошлое. Она заботится о детях, о себе, обо всём. Сальери же потерял смысл ухаживать за собой. Он не был нужен ни самому себе, ни жизни. За его внешним безразличием лежала такая глубинная боль, что, если выпустить лишь частичку её наружу, то прорвётся все разом, и никто уже не спасётся…
Довольно, так… Его первое занятие состоится уже завтра. Должно было проходить у него дома, но, зная удручающее положение дел Констанц, он сам предложил заниматься у них. На что Сальери подписал себя он с ужасом осознал только сейчас… Ко всем тридцати трём несчастьям прибавилось то, что он будет находиться в том самом злосчастном доме семьи Моцартов. Конечно, он был там и после, но лишь по деловым встречам с Констанц, ведь он обещал Вольфгангу и себе поддерживать её с детьми пока может. А теперь три дня на неделе он — званый гость или же заложник тех пожелтевших от времени стен. От них Антонио так старательно отводил взгляд. Все потому, что они несут ту же тяжёлую ношу, что и он — видели жизнь и смерть великого композитора. Как много связано с тем местом! Ссоры, примирения, вдохновенье, любовь… Неужели он снова осквернит этот святой храм своим присуствием. Боже, Сальери пропадёт!
***
Когда Антонио только переступил порог дома (перед тем долго протоптавшись у двери, набирая сил и воздуха в лёгкие, откуда он магическим образом исчезал, будто его тело было дырявым), Констанц представила его Францу Ксавьеру Моцарту так, будто они не виделись раньше, и это только накаляло обстановку. Сальери то и дело напоминал себе, что сейчас он, в первую очередь, учитель музыки, а Франц его ученик. Он должен относиться к нему как и к другим ученикам. Сальери заставлял себя не погружаться в воспоминания, не сравнивать былое с тем, что имеет сейчас и чем по праву должен дорожить. Девятилетний мальчик оказался гораздо более нелюдимым, в отличие от своего отца. Подмечая это, промелькнула одна неутешительная мысль — сколько сходств имел Франц Ксавьер с Моцартом, и сколько различий? Да, Вольфганг не успел застать его взросление, не успел его воспитать, но существует же необыкновенная сила семейной общности характера! Хотелось верить, что будет ещё человек, похожий на него, но такие люди слишком уникальны. Вовзращаясь к их занятию, Франц был смущён обществом маэстро, и как же это было взаимно! Только природа этих чувств до боли различается. — Синьор, для начала, чтобы лучше узнать Вас и Ваши навыки, прошу сыграть что-нибудь. Что изволите, — Сальери попытался успокаивающе улыбнуться, располагая ученика к себе и к игре. Франц должно быть удивился таким отношением к себе, будто он сам из высшего общества. Но Антонио всегда общался с учениками на равных. Он знал, что Констанц уже прикладывала свою руку, чтобы возложить фундамент музыкальных знаний сына, так что ему не терпелось увидеть это чудо в действии. Только лишь когда зазвучали первые ноты, Сальери несомненно узнал их из тысячи прочих, — играл он сочинения Моцарта из детства. Играл усердно, с уважением, с боязнью ошибиться, чего он ни разу и не совершил. Антонио подавил в себе реакцию, постыдную реакцию, которая сразу бы его выдала, как он предполагал. В ней сокрылись и восторг, и ужас, и даже мелкое разочарование, ведь этот выбор был буквально предречён — но, в большей степени, разочарования в себе за излишнюю чувствительность. Он хотел бы закрыть глаза, асбтрагируясь, и просто наслаждаться замечательной игрой, но в данный момент было особенно важно следить за манерой перебирания пальцев по клавишам, за тем, куда падает взгляд, за языком тела, потому что его задача научить, а не слушать Моцартовские мелодии. Как ни странно, впоследствии время занятия потекло быстрее и приятнее. Франц был очень сосредоточенным, с упоением и жадностию вбирал новые знания о теории музыки, и Сальери тогда понял — этого мальчика он точно не оставит.***
Откровенные трудности начались немногим позже — когда Франц стал чуть раскрываться перед ним, и в его движениях и в его мимике Сальери начал мерещиться его Моцарт. Он наблюдал за его игрой, которая стала заметно чище и увереннее. Франца искренне зажигала музыка — Сальери был свидетелем того, как святая муза посещала его все чаще и чаще, того, как инструмент становился осью, вокруг которой начинала вращаться жизнь мальчишки, того, как, наконец, он уже не мог мыслить себя без музыки. Антонио брала гордость, что именно он вывел его на путь истинного композитора. Но как же подло это светлое чувство затмевала тоска. Он думал, что посягает на чужое, что вовсе не достоин сына Моцарта в своих учениках. Как же было бы чудесно, если бы Вольфганг сам свое детище взрастил! Только чёрная старуха с клюкой так не думает… Бог знает, о чём она думает! Сальери с каждым днем всё больше увядал от жгучей несправедливости. Бесконечно задавал вопросу Богу — зачем он придумал смерть? зачем так жестоко оборвал нить, в которую вцепился Моцарт? зачем? за что, чёрт подери?! Но он не получил ни одного ответа. Да, жизнь и смерть — вещи неразрывные, и без одного не случится другого, — и в этом есть вся ирония нашего бытия. Сразу чувствуется эта горькая насмешка свыше. И зачем верить отныне? а главное — кому? Никто не прав, никто не виноват, но все в равной мере смертны. После ухода Сальери жизнь не поменяется ни в лучшую, ни в худшую сторону, а с уходом Моцарта, испарились и все яркие цвета, по которым с болью в груди скучает Антонио, которых он судорожно ищет глазами. Моцарт стал одновременно причиной его полного уверования в Бога, ведь простой и грешный человек не мог создать что-то настолько прекрасное и неземное, а также бесповоротного презрения этого самого Бога. Моцарт посещает его во снах. Из раза в раз. Сальери уже не удивляется, потихоньку привыкает и не ведёт счёт сновидениям. Ему так невыносимо больно, что та жизнь, которую он хочет, та, что настоящая в отличие от жалкой пародии актуальности, может только сниться. Лишь ночью он проживает то, чего ему так не достаёт. Он путается в реальностях, каждый раз после пробуждения одно мгновение не может понять было ли это на самом деле или нет. И каждый раз грустнеет, когда понимает, что, конечно, нет. Там время застыло, там мир такой, каким его оставил Моцарт, такой, каким его оставила душа Сальери. Порою Антонио кажется, что он лишний в этом мире. Даже всякая чушь может заставить кого-то посмеяться, а на его же слова внимания не обращают. Это ощущение неприкаянности охватывает его мысли липким ужасом. Будто всё вокруг как-то растёт и развивается, будто все делают свою жизнь с каждым днём лучше, а он наоборот только глубже роет себе яму, кишащую червями призрака прошлого. Он один нисколько не меняется. Его одного ещё волнует то, что было вчера и даже год или два назад. Скажите сейчас кому-то об этом в эпоху стремительного прогресса! Смех! Когда все люди стали жить только ради себя, ради своего чёртового благополучия, — тогда то все и потеряли себя как человека. Они сжигают мосты, а оказываются на необитаемом острове. Одни. Потому что эго захватило их. И так и сходят с ума, каждый поголовно, там, среди чужих пальм. Они не могут развести огонь, потому что стёрли из памяти его добычу, стёрли достижения своих предков, посчитали ненужным — зачем хранить мысли о том, что было когда-то: волнует же только будущее! Но они замерзают от всепоглощающего холода и одиночества. Души их мёрзнут. Но не таким был Антонио, его согревал Моцарт. Сальери, судорожно вздернув головой, возвращается к игре Вольфганга Амадея, но за фортепиано видит не младшего, а старшего. Всё как наяву. Его Моцарт рядом с ним, все такой же молодой и живой, с горящими глазами, быстротой речи и игривостью разума. Таким он не умер, но таким его запомнили в века. — Играйте… — в забвении пробормотал Антонио свои вырвавшиеся извечные желанья, свой единственный покой. Он не может заметить, что Франц бросил на него непонятливый взгляд, впрочем, без подозрений не прекращая мелодии. Сальери пребывал в другом мире. Моцарт… На расстоянии касания руки… Так хотелось просто прикоснуться к нему. Вжаться с силой в плечо, будто бы удерживая — хоть бы никуда не ушёл на этот раз. Он никогда не позволял себе этого раньше, и так яро ощутил эту ошибку теперь. Не надо было бояться что-то сделать, бояться всё испортить и не позволять себе выйти за собою же придуманные рамки, потому что по-настоящему всем управляет только Смерть, а мы лишь пешки в ёе руках, которым глупо вечно осторожничать. И ведь Вольфганг любил его… Любил искренне, честно и полно. Бесстрашно. Так, как умел только он. Без лишнего, без напыщенного, без навязанности. Он показывал это ровно в той мере, до которой мог дотянуться Сальери. И он дотянулся, но поздно осознал, что держит это в своих же руках. Нет, для него каждый момент был бы слишком поздно. Таков его удел. И он уверен, что даже если бы имел возможность повторять свою жизнь снова и снова, всё рушилось бы так же трагично и бесповоротливо. Смотря на Моцарта, конечно, нельзя было не почувствовать всего этого. Но можно было ничего не сделать. И вот это страшно — упустить свой шанс на счастливую жизнь по собственной воле. — Каким был мой отец? — громом прозвучало средь жалкой мечты. Сальери очутился всё в той же комнате с пожелтевшими стенами и маленьким бедным мальчишкой. Сальери не сразу понял, что ему сказали. Он уже готов был ответить своё заученное «Bravo!», и предложить перейти к другой части занятия, как прокрутил в голове чужой вопрос… Тогда он оцепенел от ужаса. Неужели все его фантазии видны не одному ему? Но смотря в эти карии глаза — такие же как и у отца — видит только жаждущего внимать словам Сальери мальчика. Несчастный ребёнок, оставшийся без отца всего лишь в полгода. Конечно, он ничего не мог помнить о нём. Констанц рассказывала Францу много о его выдающемся родителе. О его жизни, повседневных занятиях, чертах характера, которыми был удивительно награждён и Вольфганг-младший и всяким прочим. Но Франц действительно зрел в Сальери фигуру настолько же значимую для Моцарта, как и свою мать. Он сказочным образом чувствовал, что узнает больше. И да, Сальери знал больше, но не был готов делиться этой глубокой, пленительной тайной. Но сердце-то твердит иное! Оно готово разорваться на части — Антонио должен помочь мальчику, который лишён Моцарта так же жестоко, как и он сам. — Он был замечательным человеком… Просто… Невероятным. Он играл с закрытыми глазами в 6 лет! — Да я наслышан, — прервал Франц. Он ждёт от Сальери другого. Не того, что тысячи раз ему рассказывали. — Я как и ты был наслышан об этом, — хмыкнул Сальери, стараясь не показаться удивленным, — Мне не терпелось увидеть это маленькое чудо из Зальцбурга. Но я его даже не узнал в салоне! Он вёл себя совсем как ребёнок… Раздражающе… Непослушно. Сальери переступает себя в очень непростом принципе — обратился на «ты». Сейчас кажется, что по-другому будет неправильно, будет бить по ушам и отталкивать откровенную атмосферу прочь из залы, где всё затаилось. — Как я? — с какой-то такой щемящей надеждой взглянул младший Моцарт. Он ищет отца в себе даже в таких незначительных или нелестных комментариях. Он ему нужен, нужна связь с ним, убеждение, что он реален. — Ты не маленький негодяй, — Сальери по-доброму ухмыльнуся для мальчика и грустно для себя, — Но не думай, что он был безрассудным. Нет… Вовсе нет. Он просто был особенным. Иногда таких людей зовут странными, не такими, как все. Но, мой милый друг, знай, что лишь безумцы меняют мир! С каждым своим словом у Сальери в голове разыгрываются картины, которые режут по оголённому сердцу холодной сталью. Вот он видит снова перед собой непокорного и дерзкого Моцарта, осуществляющего новую сумасшедшую идею назло всему консервативному застылому венскому обществу. С этим вольнодумцем невольно раскрепощался и Сальери, развязывались его слова, потаённые в глубине души, и верёвки, сковывающие несдержанные касания. Менял Моцарт его, несомненно, в лучшую сторону. Одухотворял даже низменными потребностями в часы вина и драки. Вольфганг по всему был великолепен. Привораживал, дурманил и вместе с тем наоборот приводил в рассудок, в чувства. Он давал ему воздух и ярую тягу к жизни. Сам тянулся только вверх, сам любил эту жизнь во всех её радостных и злостных проявлениях. Композитор умел быть благодарным неумолимому року, даже когда он оставлял его у разбитого корыта с разбитым сердцем. Впрочем, Сальери с судорожным вздохом вспоминает, как Моцарт находил их встречу судьбоносной и заживляющей. Он всегда считал, что Антонио лечит его душу. И после всего, вот как фортуна расправляется с тем, кто отчаянно её любил. — Моцарт везде всё хотел успеть, вкусить, и наверное не зря… И он идеально совмещал работу с отдыхом. Многие говорят, что он был пьяницей и расхитителем зал, только это не так. Конечно, он любил провести вечер, а то и несколько подряд, в хорошей компании, но от работы он тоже не уходил. Музыка была всегда с ним. Для него она даже не была работой, хотя это и был единственный и такой необходимый заработок. Для Моцарта сочинения, музицирования были частью жизни. Неотъемлемой. В момент его рассказа Франц замер в немом восторге. — Он не мог сидеть на месте. Даже когда он долго не отрывался от пера и партитур, от фортепиано, если его тело и не двигалось, то душа бесновалась. В голове он бежал по воздушным дорожкам этих заковыристых нот. Порхал. Он был слишком лёгким, будто неземным. Не обычным человеком, как все мы. — Вы восхищались им? — слишком серьёзно и тихо для своих лет спросил Франц. Так спрашивают что-то тайное и постыдное. Но дети более проницательны. Их не сковывает неловкость и этикет. Вместо этого они всё, что думают, говорят напрямую. И нам, взрослым, это кажется лишь умилительно-забавным, хотя иногда стоило бы брать пример. — Да, безусловно. И я восхищаюсь по сей день. Я могу посвятить весь день перебиранию его партитур в изучении. Но, признаться честно, это ни к чему не приводит. Его ноты не поддаются логическому объяснению. Гармония появляется словно из воздуха — Сальери даже произносит восторженно, с горящими глазами. Всё, что касается Моцарта, заставляет его испытывать весь калейдоскоп чувств. Франц Ксавьер дал тишине растечься по комнате. Он видит, что его учителю нужно время, чтобы вновь говорить на эту тяжелую тему. Однако время не лечит раны, оно лишь даёт успокоиться. В особых случаях — вовсе перестать что-либо чувствовать. — Я люблю его… — вот всё, что звенит от стен после уставшего выдоха. Сальери не любил, он любит до сих пор. Он заложник этого чувства. И он будет лелеять эти воспоминания, он будет жить прошлым, он закопает себя, и он будет счастлив. И он будет рядом с Моцартом.
