is a constant of my life

      Дрим Востейкен ненавидел чужие взгляды.       Они следовали за ним всегда. В них сплелось многое: злоба и восхищение, агония и восторг. Они преследовали его, сколько он себя помнил. То, кем он был, чем он был — не оставляло окружающих равнодушными.       Взгляды могли выглядеть восхищёнными. Могли — опечаленными. Были среди многих и преданные, и обожающие. Безразличных не было; даже полуслепой, ненавидящий Квакити под напускной уверенностью скрывал свою ненависть, порождённую слабостью, и стылый, обезоруживающий страх.       Дрим привык чувствовать слежку за своей спиной, но время текло. Та перестала казаться приемлемой.       Будь то жажда признания родной сестры, рутинная осторожность давнего соперника или внимание воплощённого Бога. Будь то безумный азарт охотников, холодок в глазах Сэма или общность, которую он давно не делил на двоих. Взгляды различались, но не их суть. Они преследовали его, навязчивые и равнодушные.       Дрим ощущал внимание даже сейчас, нарочито медленно обходя коридоры Пандоры. Оно не оставляло его в хранилищах охранников, в основной зале, на подходах к главной камере, даже в комнате, где он спал. Направленный, хоть и слегка рассеянный, этот фокус внимания был Дриму отлично знаком.       Он помнил взгляд этой бестии: как у загнанного животного, потерянного и позабытого своим хозяином. Тот смотрел также — на Уилбура, разжигающего костер, и на свои диски, которые в нём сгорали.       Дрим не надел полный комплект брони, зная, что с этой проблемой сумеет справиться.       Его враг. Его давняя головная боль. Мальчишка Иннит — кривое его отражение.       Тот снова был здесь и не очень-то и скрывал собственное присутствие. В особенно разросшихся сорняках у самого выхода под ногами у Дрима звякнула склянка от зелья. У входа в зал между технических помещений — на большом, открытом пространстве, — он видел явно замерцавшее пустое место. Вероятно, мальчишка напился зелий, доказывая свою зрелость непонятно кому, проник сюда в едва ли не пьяном угаре… И смотрел. Часами смотрел на него, грозясь тем самым свести с ума. Ну что ж, Томми не в первый, но, возможно, в последний раз считал окружающих идиотами.       Ощущая, как за ним следят, Дрим выдохнул, ничего не делая. Что за нелепую слабость он себе позволял?       Действие чужого зелья в один момент снова начало подходить к концу. Были слышны: жадные звуки глотания, разбившееся о стенку стекло. Приблизившись, словно бы, к сундуку, он присел на колено, заслышав куда более незаметный шорох. Выдохнув, Дрим достал меч, со свистом рассёк воздух, направив тот в нужном направлении.       — Не надоело дурачиться, Том- — но он не успел закончить.       Кулак прилетел в грудную клетку с абсолютно неожиданной стороны, отчего он согнулся, резко хватая ртом воздух. Игнорируя боль в переломанных ранее рёбрах, по которым пришёлся удар, Дрим прищурился, фокусируя рассыпавшееся на фракталы внимание. Он чувствовал себя отвратительно. В глазах, вторя боли, вспыхнули чёрные точки, но Дрим не мог позволить рукам задрожать.       — Поиграть хочешь? Тебе же хуже, — резкий взмах — и прядь золотистых волос становится полностью видимой, падая на холодный камень. Всего-то прядь: Томми вовремя убрался с линии атаки.       Он отшатнулся от взмаха испещрённого трещинами меча, который скользнул по предплечью и, завибрировав, раскололся. Неудивительно, впрочем — железо против чистого незерита.       Томми отбросил сломанный клинок, как бесполезный хлам, схватился за рукоять топора — алмазного, для разнообразия. Дрим чуть прищурился, использовал возможность отдышаться, обходя соперника по большому кругу. Он не чувствовал усталости пока что, но старые раны ныли, давая о себе знать. Если расчёты верны, то судорога парализует ведущую руку в течение получаса. Могут отказать пальцы, вероятно, защемит мышцы. Может открыться незаживающая рана у локтя, пустив ему кровь. Всё это — только про руки, с которых он первым делом старался убрать последствия здешнего гостеприимства, сохраняя подвижность, как залог своего выживания.       Лучше покончить с дракой до того, как его накроют последствия.       Блок. Взмах. Звон столкнувшегося в клинче оружия. Удары резкие, остервеневшие, хоть и идут в молоко — Томми стал куда сильнее с тех пор, как Дрим впервые встретил этого прилипчивого мальчишку.       Томми умер. Сгорел яркой свечой. Отдал всего себя, очарованный революцией против власти, возникшей в больной голове, полной мечтаний о личной славе.       Тот ребёнок мог промахнуться из лука, не пройдя и десяти шагов. Мог довериться другу, не опасаясь предательства. Мог считать диски мусором, добыв своё сокровище за единственную ночь. Тот малец делил людей на врагов и друзей, не пытаясь задуматься.       Тот мальчик вырос на его глазах, и закалился — под его руками. Дрим мог бы гордиться собой, как гончар. Он вырастил свою копию и свою же погибель, но Уилбур был тем, кто подготовил уродливую форму для их общей глины.       В том, что Томми вырос тварью, был виновен не только Дрим. Их объединило в итоге одно: смерть стала бы ударом милосердия для обоих.       Ощущая лезвие топора так близко к своей голове, Дриму почти смешно от осознания, что они поменялись местами.       Сменили оружие. Переняли привычки.       Томми — такая же тварь, как он сам. Дриму почти жаль его убивать.       — Шея или внутренние органы? — светским тоном предложил он.       — Не дождёшься, Востейкен, — ощерившись, выплюнул Томми.       Забавно, но зубы мальчишки оставались до смешного маленькими, хоть и были лишены брекетов. Может, они всё ещё молочные? Вырастут ли эти зубки заново, если он их все выбьет? Дрим встряхнул головой, концентрируясь. Эта мысль была явно лишней.       Они снова обменялись ударами. Дрим поймал Томми за руку с топором, в ответ тот подставил ему подножку. Он не упал, конечность не была опорной, но Томми, не собираясь сдаваться, врезал ему по локтю, отчего ведущая рука конвульсивно сжалась и вся задрожала — гораздо раньше, чем он планировал. Дрим прошёлся когтями перчаток по чужому предплечью, оставил глубокие царапины, мешая дальнейшим ударам мальчишки, но тот даже не вздрогнул, привыкший к боли. Присев, Томми вовсе боднул его, пытаясь вырваться из захвата.       Дрим отдёрнул ладонь первым, не из-за удара даже: пинка он почти не почувствовал — скорее, пацан заработал бы звон в голове, стукнувшись о подставленное колено. Дрим никого не касался после тюрьмы, ему были противны прикосновения. Но сейчас они спарринговали, это неизбежно приводит к тому, что придется столкнуться без оружия. Ему этого не хотелось, но он смирился с этим также, как и со всем остальным.       Когда он небрежно оттолкнул кулак от своего лица, то даже через плотную ткань перчаток ощутил тепло чужой кожи. Его передёрнуло: любой источник прикосновений в тюрьме нёс за собой вкус боли пополам с брезгливостью.       Что бы ни произошло с миром и с ними самими, сражения оставались тем, что обоим знакомо. Томми знал, как нужно драться: Дрим хорошо обучил его убивать.       Он мог бы покончить с тем прямо сейчас — шестнадцатью разными способами. Томми научился себя защищать — верно, — но это не помешало бы администратору. Однако… Этот конфликт будто вернул его в прошлое на мгновения. Старые времена, когда было все понятно и просто. Словно он все ещё близок со своими друзьями, ещё не слышал угрозы убить, стоит ему сделать шаг на свободу. Знали ли они через что он прошёл, одобряли ли это?       Дрим не знал, но вид мальчишки на миг возвратил его в прошлое.       Начало, постройка их дома, радость в натруженном теле, смешки и подколки с друзьями. И Томми, ещё не солдат, но ребёнок, в котором Дрим не увидел врага.       Он любил всё это — когда-то. Свет солнца, который не слепит глаза. Свежий ветер, колыхающий дикую полынь. Он обожал мир, с которым был связан неразрывными узами. Прошлое было живым, пусть и только в его глазах.       В стенах Пандоры этот мир схлопнулся. Стал меньше — настолько, что мог вместить лишь одного человека.       Авсамдюд.       Техноблейд.       И Квакити. КВакИтИ. КВАКИТИ.       Он вздрогнул от стрельнувшей боли в нервах, позволив выбить из рук оружие. Затем, после нового рывка бедового мальчишки, оба просто упали, ведь Дрим не хотел отпускать, а Томми не планировал просто сдаться.       Повалился на пол Томми. Отлетел к стене его топор. Отдал в руку болью меч, которым Дрим прикрывался. Упал и сам Дрим. Оступился, разбитый нервной дрожью и болезненными воспоминаниями.       Он сгруппировался так, чтобы выбить воздух из лёгких противника, а сейчас навалился сверху; все мышцы горели и ныли в таком положении, когда вес собственного тела приходилось держать. Ему нужно было отойти, отстраниться, но конечности не слушались, словно лишившись последних сил.       Томми был тихим — не вопил, не пытался что-либо разрушить. Это так было похоже на самый первый день, когда Дрим его пригласил. Ещё до лимонного дерева, до табличек именами на каждой, общей когда-то, вещи.       В голове, впервые за долгое время, было пусто — только звенел белый шум и рассыпались чёрные точки перед глазами.       Дрим позволил себе поддаться этой пустоте и будто оказался намного раньше. В тот самый момент, когда увидел нового человека и подумал, что они сумеют стать друзьями.       Порой он оплакивал эту ветку событий, где не было необходимости говорить, ставя другим ультиматумы. Ему пришлось стать для других злодеем, когда их единственным языком стало насилие. Он не сумел достучаться до них словами.       Другие не понимали слов до тех пор, пока Дрим не начал кричать.       Сейчас Томми был живым, насколько это возможно. Его кожа была теплее, без вечных шрамов, которые растекались по самому Дриму после тюрьмы. Он не кричал. Трудно кричать, будучи без сознания.       Тоска по тому, кем они могли стать, без вечных конфликтов и вечного же молчания, — захлёстывает его. Дрим мог бы оплакать их всех, он никогда не хотел, чтобы им пришлось проходить через всё это. Он скорбел, но глаза оставались сухими, а челюсти крепко сжатыми.       Томми пах, как луговая трава. Как дымок костра и забытый кусочек солнца. Выведенный из строя на какое-то время, парень тяжело дышал, откинувшись на стену. Его глаза потемнели, напомнив о тяжести штормового фронта, полуприкрытые во временном беспамятстве.       Дрим коснулся чужого плеча. Поспешив, не стал церемониться с застёжками: просто разрезал ремни на броне, оставляя Томми без защиты. Затем он выдохнул, резко, будто кидаясь в пропасть, и притянул его к себе, касаясь носом чужого уха.       Когда Дрим обнимал его в последний раз, Томми также сверлил пространство невидящим взглядом. Его тело было холодным, а кровь из пробитого о заострённый обсидиан затылка совсем перестала течь. Тело Томми остыло тогда. Сравнялось в температуре с холодом обсидиана, выстуженное слезами проклятого камня. Он устал и ударил тогда. И открыл для себя, что смерть — это то, что он может исправить.       Томми жил и дышал, а под кожей его текла кровь. Холод отступил, будто Дрим хоть что-то наконец сделал правильно.       Томми поднял свои руки, обнимая его в ответ.

***

      Томми устал. Он не хотел признавать, но ужасно устал за прошедшие дни, месяцы и даже, чтоб его, годы.       Ему было… Тяжело. Он как будто не чувствовал ничего. Его голову наполняли мысли, от которых хотелось кричать. Он не был счастлив так давно, что почти забыл, каково это — улыбаться.       Может, друзья, разбитые не меньше него, в блядский хлам, хотели верить в обман, сохраняя перед глазами образ того самого Томми Иннита. Тупого пацана, прямого, как палка, который любил их дружбу, их общие цели, свои диски и весь мир вокруг.       А может, им было всё равно. Безразличие переполнило их дерьмовые бошки. Томми сполна насладился таким отношением — предательство за предательством: он и забыл, сколько раз подобное повторялось.       Томми Иннита, кажется, тошнит от их лицемерия.       Приязнь, но жгучая ненависть. Азарт, но абсолютная пустота. Отрицание, но принятие — он ощущал жуткую смесь эмоций.       Томми знал, что меняется, и этого нового себя он искренне ненавидел.       Казалось, он теряет себя, а всё, чем он был — осыпается мелким крошевом, отражая в разбитом стекле уродскую истину, которую, кажется, только Томми и видел. Он пытался остаться собой, но каким, блять, собой ты останешься, если, как и положено, мучительно больно взрослеешь?       Остаться собой невозможно. Нельзя даже сказать, что теряешь себя. Это всё тот же ты, наглый воришка, которого Уилл приютил. Это ты, Томми Иннит. Враг Дрима. Сын Фила. Герой Л’Манбурга, память которого упрямым огоньком тлела в сердцах его жителей.       Томми знал, как рождаются люди. С болью и кровью, теряя сердце взамен на что-то неисправимо нежное. Что-то, чем пытался делиться его тупой, ставший призраком, брат.       Томми знал, как меняются люди. С огнём и пеплом, как Ники, в которой после смерти Уилбура истончилось что-то до боли важное, оставив вместо единомышленницы её истощённую оболочку.       Томми знал, какими возвращаются люди. С восторгом от ощущения отступившего одиночества они лгут о мнимой силе, желая всего лишь проститься в момент подступающей гибели.       Смерть не выпустит непокорного безнаказанным. Из мёртвых не вернёшься и вправду живым.       Томми не знал за кого ему считать Дрима. Тот, сгорев в пепел, как будто давно уже помер, двигая собственным телом, как искорёженной, сломанной куклой. Дрим дышал лишь Праймовой прихотью, жил лишь своим безумством, желая всего лишь убить его.       На самом деле, Томми был рад. Хоть одна деталь в его идиотской жизни, которая никогда не меняется. Томми правда — за это — был благодарен. Дрим оставался с ним, как величайшая проблема, как воплощённая кара божья, но в том-то и дело: Дрим оставался с ним, когда других рядом не было.       Томми почти забыл об этом, когда Уилбур вернулся. И обманулся, когда брат решил потеряться в собственном бреду.       «Пойдём со мной, Томми!» — слишком весело восклицает тот, едва не выкашливая лёгкие в самом начале дороги. Томми давал ему золотые яблоки, — а Уилбур тут же спускал всё лечение нахуй, обливаясь водой посреди ледяных пустошей и будто нарочно пытаясь добить себя.       «Ты со мной, Томми?» — горячечно шепчет тот, пока держится за грудь поверх предсмертной раны. Мужчина опирается на него, но смотрит лишь на нежданного соперника, пытаясь скрыть приступы удушающей слабости и моменты потери сознания, гуляя в королевстве кривых зеркал по имени Лас Невадас.       Уилл смеётся над тем, как же просто их всех обмануть. Томми мог отрицать, но он знал, — что, пытаясь добить себя, тот никого не обманывал.       «Доверишься мне, Томми Иннит?» — этот взгляд… Томми была знакома подобная одержимость. Томми любил её, любил восторг, которым Уилл фонтанировал — но уж слишком, уже чересчур давно.       Томми был дорог Уилбур. Томми правда хотел видеть брата счастливым. Глядя на того — потерянного, но до странного воодушевлённого — Томми чувствовал себя просто никак. Смутно. Пресно. Как будто его эмоции, яркие, ведущие за собой, залили водой и утопили под слоем пепла.       Томми всегда было пофиг на то, кто и что чувствует. Не его забота. Не его вина. Но брат, которого он себе выбрал… Желая сделать его счастливым, Томми отдал диски в промёрзшие руки, покрытые грязью, вонючим дымом и въевшейся синей кровью.       Эти руки давно разучились играть на гитаре, зато пропахли гнилью, порохом и табаком. Его диски не были в безопасности, но Томми хотел бы поверить в Уилбура. Если не в него, то во что вообще верить?       Безумие. Всё обернулось безумным слайд-шоу. Томми узнавал отдельные моменты, но видел их как-то неправильно. С какой-то другой стороны — больной и испорченной.       «Я хочу видеть…» — в ушах Томми звучит продолжение. «Белые флаги», — так сказал Дрим в первый день их свободы. Только вот… Не Дрим. Это Уилбур сейчас говорит.       «Сдавайся, или…» — огонь полыхает так ярко, но, прикрыв уши руками, Томми не слышит эха ожидаемых взрывов. Дрим спрятал взрывчатку под Л’Манбургом и, сказав это… Это Уилбур сейчас говорит.       Огонь шипит. Воняет палёным пластиком. Уилл тянет его за собой, схватив за руку. Руки Томми сейчас воняют гнилью и табаком, испачканы в синем, в крови убитого духа. Они покидают стены Пандоры, забирая с собой бесполезную бумажку с признанием Дрима в смертных грехах.       Этой бумажкой, их Декларацией Независимости, только подтереться и остаётся, написав что-то с стиле «ГАНДОН ТЫ, ЕБУЧИЙ ГРИН БОЙ!»       «Я сжёг поддельные диски», — хохочет Уилбур. О да, он сжёг, как когда-то Дрим. Томми бы пережил, спали Уилбур те, настоящие, но их с Дримом схожесть…       Уилл, за что?       … Он пережить, блять, не может.       Этот поступок, — то, как братец пытался помочь ему… Он не помог. Нихуя не помог. Томми всего лишь прозрел, заметив, что в родном человеке всё никак не подохнет то маниакальное чудовище, которое родилось вместе с Л’Манбургом, как больной, кособокий придаток.       Дрим, кажется, тоже знал эту схожесть. Испугался ли выродок своего отражения в бывшем лидере их страны? Впрочем, о чём это он. Востейкен до крайности ебанутый. Насрать ему было на схожесть всегда. Но вот Уилл…       Играя в заботливого брата, тот хотел думать и действовать за него. Хотел принимать решения, клясться, молиться и верить. Этот уёбок бросил его на пепелище — на руинах страны, словно куклу без ниточек. Брат всегда бросал его — как тогда, в новый праздник, день смерти, кинул в омут, в ледяное болото — справляться с последствиями.       Диски, которые Уилл сохранил для него… Они жгли руки Томми, будто зачарованные проклятьем несъёмности. Он не почувствовал радости из-за их возвращения. Не успел даже примириться с их новой потерей. В этот раз, с Уилбуром, всё случилось так быстро и так нелепо, что Томми не смог понять, что это, нахуй, было. Он понял только одно. Возможно, как бы он не старался этого избежать, они с Дримом были в чем-то похожи.       Недоумение. Шок. Досада. А вслед за привычной неприязнью, будто… Потеря? Тоска?       Томми всегда казалось, что Дрим не может что-либо чувствовать. Ему казалось, что тот не отличается своим лицом от собственной маски — такой же улыбчивый и безразличный ко всему человеческому.       Томми хрипло вздохнул. Закашлялся.       Томми совсем ничего не видел. Только дышал тяжело, мучаясь тупой болью в затылке. Ноги сковала тяжесть, будто кто-то на них сидел.       За спиной было холодно. И под задницей тоже. Он фыркнул, ощущая тепло объятий.       Опять кто-то лезет в личное пространство. Вроде он всем всё давно объяснил? Даже тупенький Бу уже перестал делать так. Правда, до этого помер.       Кто же?..       Уилбур обнимался не так. Сильнее впивался пальцами, словно хотел проникнуть ими под кожу, будто Томми был ещё одним инструментом, на котором можно сыграть. Уилл любил трепать его уши и оставлять горячечные, нервные поцелуи в макушку. Не Уилбур касался его. Слишком бережно это было.       Туббо… Друг любил тискаться — это правда. Обычно барашек сжимал его в почти медвежьих объятьях и замирал сверху, не давая жертве произвола пошевелиться. Затем Туббо выдыхал, отпускал его и плюхался чуть в стороне, как ни в чём не бывало. Прикосновения были похожи, но не то, всё не то.       Ещё был, да, Ранбу, который всегда норовил украсить его цветами, превратив в ебучую клумбу. Этот… странный, словно плотная тень, у которой была полноценная личность, характер, осознание самого себя, обнимал его очень похоже — чуть сжимал когтистыми ладонями, принюхивался к собственным цветам, которые вплёл ему в волосы. Эти прикосновения были очень похожи на Ранбу. И всё же — другие. Не ощущалось виноватого внимания, а вместо загнутых, подпиленных, чтобы не ранить ими, когтей, он чувствовал холод металла.       Объятия усилились. В глазах прояснилось. Томми ощутил, будто он снова у Техно, проводит время с его волкодавами. Первое, что Томми признал, проморгавшись и опустив взгляд — спутанные колтуны седых волос и кожу, аж посеревшую от старых, толком не леченых травм. Его крепко притянули к старой, выцветшей тюремной униформе, к прохладной броне с острыми гранями на плечах.       Они… сражались. Снова за что-то и по какой-то причине — он уже запутался, почему они столкнулись сейчас. Он хотел найти смысл, но едва не нашёл свою смерть. Томми вздрогнул, ощущая чужое прикосновение.       Его должны были убить, ведь…       Дрим Востейкен был чудовищем: для него, для сервера и для себя самого. Томми не мог и подумать о том, чтобы назвать его человеком.       Но Дрим его не убил.       Напротив — даже… Обнял.       Совсем как в старые времена, которые Томми почти и не помнил. Когда-то он хотел быть замеченным, так что делал то, что точно сработало бы: кричал.       Он был таким громким, докапывался до всех, пытался что-то сделать. А потом присоединился Уилбур и сказал… он сказал…       Томми не то чтобы слушал, что именно Уилбур сказал.       Там были слова о величии, о силе — о стране, в которой не будет чужой тирании. И Томми шел за ним, говоря о братстве, и делал то, что должен был. То, что ему говорили.       В какой-то момент, посреди давно забытого места, Уилл улыбался, говоря, что Томми никогда не стать кем-то значимым. Дрим обещал им ресурсы, Техно желал их крови, а Уилбур хотел умереть, утащив их с собой. Чем же брат отличался от врага? Томми почти больно об этом думать.       Томми встряхнулся и опустил свои руки. Отстранился, почти не грубо. Всё это время он обнимал... Дрима? Того, кто во всем виноват?       Дрим вздрогнул от его внимания. Сощурил глаза под разбитой маской, и, судя по звуку — сжал челюсти, глядя ему в глаза. Его мышцы напряглись, он сместился, готовый двигаться. По бледной до синевы коже рук и неровно забинтованной шее в местах прикосновений пятнами расползлась краснота, отчего этот сероватый кошмар почти вернул свой нормальный оттенок. Томми вдруг понял, какой ледяной была его кожа.       Он вздрогнул и дернулся, осознав, что Дрим убрал с него ногу. Отметил, как тот рухнул совсем рядом. Дрим даже не сломал его стафф — просто отбросил подальше, очевидно, не имея взрывчатки, чтобы всё подорвать.       Томми вернулся туда, куда Уилбур привёл его, встретил врага, как и должен был… Выдохнул, ощущая какое-то ненормальное веселье. Дрим оставался всё тем же, и это, как ни абсурдно, его успокаивало.       Хоть какая-то чертова стабильность в момент, когда никто больше не знал, что происходит и что им придётся делать.       Момент покоя. Охотник и жертва. И хрен, на деле, поймёшь, кто есть кто.       — Ты меня бесишь, — сказал Томми Иннит. Дрим рассмеялся. Почти упал на него, расслабив руки в локтях. И закашлялся, как припадочный.

***

      Дрим кашляет и смеётся. Сплёвывает кровь изо рта.       Томми его раздражал. Не то место было сейчас. Не то время. Неуместные эмоции, которые вспыхивали в груди, подобно праздничному фейерверку, выводили администратора из себя. Вытаскивали из раковины, в которой он скрылся, чтобы не ощущать ничего. Но он чувствовал.       Он слишком многое чувствовал к Томми Инниту.       Тот многому у него научился. А ещё большее — подцепил от «друзей», как заразу. Когда-то — Дриму хотелось увидеть того на своей стороне. Сейчас было сложно представить… Да что угодно.       Дрим устал. Мечты, которых он желал достичь, разочаровали его. Ему, вчерашнему юноше, хотелось странного иногда. Оставить всё, как есть, например, продлевая агонию. А может, застроить свой собственный дом тротилом, ускоряя процесс. Ему было больно здесь жить. Кажется, в Томми он видел что-то похожее.       В их глазах жила общая пустота. Изморозь, скрывающая жажду чего-то невообразимого.       Томми был рядом с ним. Непозволительно часто — рядом. Раздражающий глупец, который считал, что ему всё дозволено. Неизменная константа его жизни.       Томми вдруг придвинулся ближе. Коснулся ладонью его спины, скользнул к шее, проводя ладонью по, кажется, навечно замёрзшей коже. Он водил пальцем по ниточкам шрамов, прижимаясь к металлу и ткани в странном объятии.       — Тепло… — шёпот отрезвил, но Томми увернулся от пинка, спустившись чуть ниже. Обнял его и второй рукой, спрятав лицо где-то в районе подмышки. Неразборчиво бормотнул что-то. Чертыхнулся, прикрывая лицо руками. Дрим смотрел на него — такого. Нуждающегося зверька, льнущего к нему.       Томми всегда был тактильным. Обнимал друзей, проверяя их раны. Удивительно было ощутить объектом заботы себя. Он даже улыбнулся — едва-едва.       Нелепость.       Томми было бы очень просто убить прямо сейчас. Удушить, или, может быть, просто свернуть истощавшую шею. Можно было разбить голову об эти проклятые стены или разорвать сутулое тельце на части, если это то, в чём этот зверёныш так отчаянно нуждался. Но тот снова обнял его. Сполз ниже, едва не ложась на холодный пол.       — Что ты делаешь?       — Ты… Закрой, блять, свой рот. Притворись моим другом, хоть ненадолго, — Томми чуть хохотнул, затем — не говорил уже ничего. Мальчишка прижался к нему, отчаянно и потерянно.       Дрим, вероятно, даже понимал, о чем речь. Они одни здесь, Томми знал это — потому был готов на безумства. Никто не увидит, верно? Никто ничего не узнает.       — Просто… Не думай, что это я, — шепнул его вечный фатум, мазнув рукой чуть выше тазовой кости — совсем рядом с подживающим шрамом. Кажется, сюда Квакити втыкал ножницы и проворачивал лезвия, будто пытался намотать на металл кишки, как спагетти на вилку.       Томми провёл рукой по его спине, Дрим — потянул золотистые волосы, вынудив того оторваться от занимательного занятия.       Засранец посмотрел на него, почти как в изгнании: словно Дрим для его агонизирующего разума оставался последней надеждой, точкой фокусировки. Тем, на чём держатся жалкие крупицы здравомыслия.       Дрим закаменел в коконе тёплых рук, конвульсивно сжав кулаки.       Обнимать друг друга, подобно друзьям? Нет. Для них уже слишком поздно.

***

      Томми устал. Он не был уверен, что за одержимый бред сейчас направлял его. Он ебанулся, правда, и как же ему было похуй.       Томми не знал, что ему дальше делать. Рядом не было никого, кто смог бы ему помочь.       Техно недавно ушёл в путешествие. Фил горевал по Уилбуру, который снова, блять, помер. У Туббо сдох Ранбу. А больше и не было никого, кто волновался о Томми Инните. Только тварина Востейкен, который явно не хотел его видеть.       И похуй, что не хотел.       Блять, Томми всё ещё был подростком. Ну да, прошедшим какую-то мифическую черту, которая позволяет людям воевать, голосовать и ебать друг друга, но он всё ещё выглядел, как нелепый пиздюк. Худой и тощий, тонкие кости и кожа почти прозрачная. Мало ел в детстве, был одержим революцией, не заметив, как вырос… Что в итоге? Всё ещё чувствует себя на шестнадцать, хотя возраст приближается к девятнадцати!       Дрим прикрыл лицо рукой. Затрясся, как в припадке, но странный звук заставил Томми присмотреться внимательнее. И правда, тот не кашлял кровью, не пускал в гневе пену — просто, как раньше, ржал, подвывая, похожими на чайник звуками.       — Чёрт возьми, Томми, — кое-как выдал тот между всхлипами, — какой же ты идиот!       — Думаешь, мне слабо тебя обнять? — вспылил он.       — А ты не видишь проблемы?       — Нет? Но ты, кажется, ахуел!       Дрим вздохнул, отпихнув его ногой. Томми не вполне понимал, почему. Ну, то есть да, они враги и всё такое, но ведь Дриму тоже не с кем общаться? Можно было бы только неловко потрогать друг друга, затем — сделать вид, будто не было ничего… Он чуть поморщился, осознавая, насколько идиотской была затея.       — Прайм, зачем ты вообще это сделал? — Дрим закатил глаза, сплюнув запекшийся на губах сгусток крови. Посмотрел на него — устало, но так знакомо. Почти как раньше, когда Томми творил что-то идиотское, а Дрим тащил его в суд, заставляя разгребать собственное дерьмо.       — А тебе бы всё узнать, Востейкен!       — И дружкам рассказать не забудь, — фыркнул Дрим. Стянул с ладони перчатку с острыми пластинами брони, обнажив всё ту же нездоровую кожу, обтянутую бинтами. Кракнул пальцами, будто вправлял один. — Побежишь, небось, делиться своим приключением.       Томми отвёл взгляд. Помрачнел.       — Окей, Томс, лови инфу на будущее, — тот провёл ладонью вокруг, словно хотел описать всего Томми, и выдал практически шёпотом, будто раскрывая главный секрет человечества, так, что Томми пришлось приблизиться, чтобы расслышать… — Ты — редкостная тварь.       Дрим фыркнул, понаблюдав, как Томми вскинулся. Потрепал его волосы, как шерсть чёртового щенка. Он встряхнул головой из природного противоречия. Ощерился, сдвинул колени к груди, обняв их руками.       — Думаешь о себе, игнорируешь чувства других… — продолжил Дрим.       — А уж ты-то у нас мастер по чувствам, блять, всего-то месяц пыток — и эмпатия развита на соточку, всем рекомендую! — съязвил Томми, не скрывая явного скепсиса.       Оба замолчали. Востейкен встал рядом с ним, постукивая перчаткой по ножнам, закреплённым в поясных ремнях. Подумав, протянул ему руку. Нервно скривив губы в подобие улыбки, Томми не торопился её принимать.       — У тебя два варианта, Томс. Ты уходишь сейчас. Или…       — Или что? Запрешь в тюрьме, как и планировал, ублюдина? — передразнил его Томми. Дрим пожал плечами.       — Не вижу смысла. Проще будет тебя убить, — тот недобро сверкнул глазами, хмыкнул, улыбнувшись чему-то своему. Томми вздрогнул, не представляя, что за гадость Дрим мог придумать. — Может быть, сделка? Я тебя не видел. Тебя здесь не было. Скажем, в память о былых временах. Скучал по изгнанию, а, тварёныш?       Томми долго молчал, не зная, как реагировать. Решившись на что-то, поднялся, схватившись за синюшную ладонь. Хоть та и казалась тонкой и слабой, хватка Дрима была такой же крепкой, как и тогда, в их первую встречу. Ранее знакомый для Томми авантюрист, за которым пошёл исследовать эти земли…       — Постой так, окей? — буркнул он, отводя глаза. — Я согласен свалить отсюда, если постоишь и не будешь мешать.       Заинтригованный, Дрим кивнул. Томми обнял его, пристроив лоб на холодном металле наплечника.       — Просто… Постоим так чуток. И я сваливаю, согласен?       — Как скажешь, Томми. Как скажешь.       Дрим опёрся о его плечи, поглаживая по волосам. Глаз, который Томми мог разглядеть, смотрел в пустоту сквозь него. Дрим не приметил бы ни всплеска зелья, ни адреналинового выброса из-за внезапной атаки. Томми, впрочем, не спешил нападать, застыв в непонимании. Тот стоял, послушно, как Томми и попросил. Почему?       Наверное, Дрим представлял кого-то другого вместо него. Кого-то, кто был ему дорог. Может, Гоги? Сапнапа?       У Томми был только Дрим.       Томми обнял сильнее — и ушёл, не оглядываясь. Дрим не препятствовал. Только мигнул и отрубился портал за его спиной.       Томми вздохнул. Поднял лицо к небу. Его заволокло белым — туман, отсутствие ветра и облака. Пара капель коснулись макушки и носа, остудив воспалённый мозг.       Дрим не убил его, как обещал. А стафф… Чёрт с ним, со стаффом.

***

ТоммиИннит печатает…

ТоммиИннит: Хей, Туббо?

Туббо_: Томми?

ТоммиИннит: не Фанди же.

Туббо_: найти тебя где?

      Он вздохнул. Нервно выдохнул.

ТоммиИннит печатает…

ТоммиИннит: Севернее, у башни.

Я в Л’Манберге. Приходи.

      Томми вздохнул. Выдохнул. Ну где же Туббо, когда он так нужен? Томми Иннит чувствовал слишком много всего, чтобы просто стоять и ждать.       — А ведь всё хорошо. Страшновато, конечно, но интересно. Столько времени прошло. Столько всего может пойти не так. Но чёрт, мы снова прикроем друг друга! — сказал он вслух, проверяя, как звучит его собственный голос. Звучал, кстати, хрипло, хоть он особо и не орал.

ТоммиИннит: Время. Ты близко?

Туббо_: я тцт, глянь вниз!

      Туббо помахал ему обожжённой ладонью, хватаясь второй за перекладину лестницы. Встал рядом, такой же, как и всегда. Верный. Преданный. Несломленный, несмотря на любое дерьмо.       Чёрт возьми. Томми правда скучал.       Туббо был удивительным. Томми действительно часто думал, что любит этого полудурка. Туббо казался чёртовым соулмейтом, которого сам Прайм ему послал за незнамо какие заслуги. Как ни странно, Востейкен дал дельный совет в этот раз. Другие люди, другие чувства… Томми так зациклился на том, как же хуёво ему, что просто забил на человека, который всегда был с ним рядом.       Туббо поднялся к нему, улыбнулся, стянув с головы незеритовый шлем. Волосы, которые этот пчеловод не красил ужасно давно, были такими же, какие Томми помнил, когда они строили стены вокруг фургончика с наркотой. Убитые в хлам краской и химикатами, сухие и светлые, как стог соломы.       Его глаза вдруг намокли. Наверное, песчинка попала… Томми отвернулся, смущённый, утирая лицо рукавом.       — Ты думал, зачем нам встречаться здесь, в нашем городе? — смущённый, он почесал в затылке, обводя свободной рукой окружение. Туббо пожал плечами, балансируя на разросшихся ветках, раскинув ладони в стороны, как ребёнок.       — Ты хотел вспомнить прошлое? С чего всё началось, — хмыкнул тот. — Ты же не сомневался в том, что мы сделали всё правильно? Дрим Тим сожгли мой дом, ты сжёг дом Джорджа… Только представь ебанутый мир, в котором пришлось бы его отстроить. Мир, в котором Дрим победил — что за шутка, а?       Туббо покивал, цокая по обсидиану крепкими набойками на сапогах. Томми ухмыльнулся, хлопнув товарища по плечу.       Туббо дал ему запасную броню. Принёс тотем, оружие, лишние блоки… Томми был благодарен и как никогда готов к сражению. Плевать на всё: им обеспечен успех. Он кивнул сам себе, отбросив в сторону лишние мысли.       — Не думал, что ты так обрадуешься этим руинам. Ты улыбчивее обычного, Томс. У нас ещё будет колония на луне, но до этого… Каков твой план, Биг Мэн? — барашек щурился на солнце, стараясь не улыбаться на правую сторону. Старые шрамы пропахали миловидное лицо, отчего Томми мог бы почувствовать себя виноватым. Но он не чувствовал вины, да и радости особой не испытывал. Всё, что он сейчас ощущал, было бледной тенью того, чем он пылал год назад.       Предвкушение. Азарт. Возбуждение. В нём осталась только чёрная дыра из-под чувств. Томми настолько отчаялся, что пытался заткнуть её Дримом, отчего смотреть Туббо в глаза оказалось удивительно непростой задачей.       Глядя на руины Л’Манбурга, Томми чувствовал себя странно. Они как будто и не уходили отсюда. Не было месяцев молчания, еба́ного Ранбу, который разделил их с Туббо, став для того сопливой жилеткой… Сейчас, пока из тумана под обсидиановой решёткой, покрытой разросшейся зеленью, проступали знакомые места, не существовало ничего, что их разделило. Не было Дрима, Техно и Думсдея, ни-ху-я.       Разбитый домишко Туббо. Флаг, который пошили Уилбур и Ники, поникший на самом дне кратера. Медовая ферма, пчёл для которой они банально спиздили у Панза. Надо будет подумать, что делать с насекомыми, когда они отправятся… Хах… На Луну. Может, подкинуть обратно? Панз не особо компанейский мужик, но они ему многим обязаны. Было бы справедливо вернуть хоть такую малость.       — Сегодня, — гордо сказал Томми Иннит. — Мы сделаем всё сегодня. Я выбрал Л’Манбург, потому что здесь наши корни. Сегодня ведь годовщина. Мы пришли сюда, желая повеселиться, встретили Дрима… Сегодня всё изменится, Туббс, обещаю! Мы будем счастливы!       — Как скажешь. Я всегда прикрою тебя, — закатив глаза, барашек флегматично пожал плечами. — Мы будем вместе до конца мира, Биг Мэн. Ты скажи только, каков план.       Томми кивнул, утёр глаза тыльной стороной ладони.       Туббо был с ним сейчас, а враг их ослаб, Томми видел. Победить его, такого, не должно составить труда.       — План следующий, — сказал он, нервно облизнув губы. — У нас есть всё необходимое. В тюрьму я тебя проведу, запасы зелий на мне, не проблема. Мы пойдём ночью, застанем его врасплох…       — С чего ты, кстати, взял, что Дрим там будет? Я не стал бы жить в таком месте, — недоумение Туббо, казалось, можно было порезать ножом и использовать вместо джема. Томми вздохнул, положил руку ему на плечо.       — Ты же нормальный, Туббс. А Дрим — ёбнутый. В любом случае, я видел, как он выходил и входил. Внутрь должно быть легко забраться, хоть порталы и не работают. Проберёмся туда, устроим засаду…       — Я знаю, как пройти — сам ломал эти двери. Скажи-ка мне лучше, Томс, насколько ты уверен, что Дрим не знает, что мы придём? Он всегда был на пару шагов впереди, — Туббо внимательно глянул ему в глаза. Томми отвёл взгляд первым.       — У него нет НИКАКОГО ебучего повода что-то о нас подумать, — друг покачал головой, но ничего ему не ответил, сделав вид, что поверил.       Томми закусил губу. Тубс прав: Дрим кто угодно, но не идиот. Общим чатом они себя достаточно выдали.       — Может, он успел заржаветь? — Туббо пытался снова ему довериться, убеждая обоих в успехе, не меньше него потрёпанный прошлыми неудачами. — Мы ведь не виделись больше года. В тюрьмах не прогрессируют, правда?       — Будем надеяться.       Туббо вдруг протянул ему руку. Левую, менее повреждённую. Томми узнал этот жест. Туббо предлагал взяться за руки и обняться. Томми сглотнул, прежде чем сделать ответный жест. Встряхнул головой, скрыв за отросшими прядями неуверенный взгляд.       — Мы обязательно доберёмся до Луны, Биг Мэн, — улыбнулся барашек и притянул его к себе, цепко ухватив за локоть.       — Да. Обязательно, — сипло буркнул он, рассматривая золотое колечко на чужом роге, который, в отличие от второго, выглядел маленьким и каким-то невинным.

***

      Последняя встреча. Последняя битва. Что угодно последнее. Как же так?       Томми едва не подташнивало от напряжения, пока он согнулся над зельеваркой, сосредоточенно отслеживая время кипения и температуру варева. По стене расплескались прошлые неудачные результаты, похожие на белёсые сопли, а по полу рассыпались осколки стекла.       Его руки были грязными. Бесполезные зелья без эффектов, которые он не мог перестать по ошибке варить, раздражали его, толком не оттираясь, — слишком густые, чтобы их пить.       Сняв с огня очередной пузырёк, Томми не удержал его в испачканных липких пальцах. Отличное зелье лечения просто расплескалось по полу, а сам Томми едва не заорал от гнева.       — Твою же мать! — и всё же он заорал, пока не стиснул зубы, потирая шрам, который в один момент перепахал переносицу.       Как же он чертовски устал.       Томми выдохнул. Присел на пятки, собирая обломки флакона. Долго прожигал взглядом острые грани, на которых плясало пламя свечей… Сжал хрустнувшее стекло в ладони, ощущая, как действует пролитое зелье.       Хрупкий материал посверкивает, впивается в кожу. Она чешется, пузырится, нарастая поверх осколков…       Сжать ладонь.       Окунуть в зелье.       Сжать.       Окунуть.       Это больно, но — пока тебе больно — ты жив. Пока течёт кровь, и слышно биение пульса — ты дышишь. Пока ты дышишь — ты нужен кому-то.       Уилбуру.       Туббо.       Дриму, чтоб его, уебану, Востейкену.       Томми сглотнул, сбрасывая странное наваждение. Распрямил конвульсивно согнутые пальцы, вырывая из восстановленной кожи самый крупный осколок.       — Прайм побери. Гадость какая, — он болезненно выдохнул, ощупывая ладонь. Пара крупинок стекла всё ещё ныла внутри, под кожей, не спеша исчезать. Томми пару раз стукнулся затылком о стену и рассмеялся, вспомнив шутку о своей дубовой голове.       Чёртов Дрим. Грёбаный Уилбур. Ебаные зелья. Нахуй это всё!       Он снова ударился затылком о стену. Ойкнул, ощупывая голову. В волосах ощущалось что-то влажное, но не кровь, нет — железом не пахло. Не пахло это вообще ничем.       Он снова вляпался в это дурацкое зелье, похожее по текстуре на сопли.       АХуЕнНо.       Ну да, оно — липкое, горьковатое. Растекается, но не сильно. Вообще, на сопли оно походило не очень. Больше на штуку, от которой хотелось заржать, как припадочному. На ту самую, которая утром может оказаться в твоих штанах после мокрого сна. Томми прикрыл лицо рукой и рассмеялся, едва не повизгивая в истерике.       Ему бы хотелось думать о чём-то нормальном перед последней битвой, вот правда. О том, что Уилбур гордился бы им. О том, как же тот опытный, щедрый на советы приключенец стал Дримом, которого Томми знает. О том, как ему иногда хотелось оказаться на месте Джорджа, который был так любим, ни во что не ставя тех, кто его любил.       Не смешно, да? Он и не смеялся, хоть сто раз назовите этой его заскок детской завистью. И да, Томми завидовал, не понимая, чем же они с Нотфаундом отличаются.       Родились в одной стране. Присягали одной королеве. Писали неправильной, левой, рукой. Только вот… Дрим смотрел на Джорджа. Всегда — на Джорджа. А Томми… Что — Томми? Всего-то тоже взял и посмотрел.       Сожжённый дом — меньшее из зол, что могло с Джорджем случиться.       Изгнание — меньшая из проблем, которая у Томми была.       Большая проблема сейчас засела в гребаной тюрьме, и Томми, сплюнув, готов был признать, что никогда не поймёт этого ненормального.       — Как же ты меня заебал, — прошептал он, спрятав лицо в коленях. Куснул ладонь, пытаясь поскорее покончить с горькими мыслями и как-то избавиться от стекла. Осколки болели под кожей. Хорошо хоть, сражался он правой, не ведущей своей рукой.       — Почему ты просто не сдохнешь? — невнятно бормотал он. — Чёрт возьми. Ненавижу. Я тебя ненавижу!       В нос бил горький запах полыни, которой пропиталась футболка и спутанная копна волос, которые Дрим поглаживал. Глаза Томми горели — наверное, от стыда. Томми закусил губу, отчаянно дергая волосы. Вырвал пару волосков из раздражающе белой пряди.       Его щёки были мокрыми. Руки — липкими. На боку, скуле и запястье у локтя темнели синяки, оставшиеся после их драки.       — Ты меня не видел. Ничего не было, — прикрыл глаза Томми. — Так ты, мудила, сказал?       Молчаливые стены ничего ему не ответили.       Иногда Томми хотел убить эту, похерившую всё, мразь. А иногда — только иногда — он чертовски скучал по нему.       Он помнил горячую, будто в лихорадке, кожу под своими пальцами. Полосы шрамов, которые вились по посеревшей плоти. Ожоги — ведь тот горел в лаве. Шишки поверх суставов — воспалённые переломы, которые плохо срослись. Томми в глаза падали выцветшие до пепла, когда-то золотисто-медовые волосы, которые пахли не травами, но золой.       — Ничего не было, — буркнул он, пряча руки в карманы. — Ты не был мне другом, уёбок. И любил ты ни Алиссу, ни Сапнапа, а Джорджа Нотфаунда. Одного.       Глаза Дрима были потухшими, когда Томми смотрел на него. Победить Дрима, такого, подумал он, было бы очень просто.

***

      Когда Томми, готовясь к встрече, глянул в эндерчест в последний раз, то скрипнул зубами, громко захлопнув крышку. Диски, которые Уилл сохранил, жгли его руки, будто зачарованные проклятьем несъёмности.       Обхватив плечи руками, Томми сгорбился, ощутив предательский холодок. Проклятья замерли на языке, в горле встал ком. Пальцы скрючились, цепляясь за рубашку. Зелёную. Но не ту.       Когда Томми обнимал Туббо, ему было хорошо. Томми было приятно. Привычно. Тепло? …       Томми обнимал друг, но тепло ему не было.