keep it hush hush

«Это плохая идея».        Некоторые решения в жизни Хёнджина и правда, пожалуй, можно охарактеризовать подобной фразой. Плохой идеей было уделять недостаточно внимания учебе в школе и ходить на пересдачи. Плохая идея — выпить тот самый лишний стакан алкоголя, из-за которого наутро он мучился с первым в жизни похмельем. Плохая идея — полениться включать свет и в итоге случайно наступить на неплотно закрытый тюбик дорогой масляной краски. А ведь он его только день назад открыл. Плохая идея — та, которая в конце концов достигнет его разума одним пятничным вечером. Хотя тут еще можно поспорить — такая ли она на самом деле. По галерее неторопливо гуляют люди. Постарше и помоложе — кто-то в деловых костюмах, а кто-то в стильной молодежной одежде. Хёнджин сбежал из гущи толпы: он стоит чуть поодаль, покручивая в пальцах тонкую ножку бокала с просекко, и наблюдает. Его немного потряхивает, но он не торопится прогонять это чувство из тела. Его друг стоит рядом, вальяжно закинув локоть на высокий столик, и ловит ртом трубочку в безалкогольном коктейле.        — Мою картину купили, — выдает Хёнджин. Он делает большой глоток из бокала и позволяет пузырькам щипать во рту. — Я не удивлен, — послушно отвечает Минхо с довольным выражением лица. — Ты долго готовился. И она правда шикарная, Хёнджин-а. Поздравляю. Минхо подносит к его бокалу свой, чтобы тихо чокнуться, и отпивает немного. Хёнджин улыбается ему в ответ и снова оглядывает гостей. Его друг не тот, кто станет углубляться в смысл картин и пускаться в размышления. Искусство никогда не было его сильной стороной. Ну и пускай. Хёнджину хватает и того, что Минхо приходит на каждую выставку, чтобы поддержать. Минхо — его невидимое, но физически ощутимое плечо. Которым Хёнджин впервые решает не пользоваться на свой страх и риск. Он не раскрывает ему одну занимательную деталь: за картину проводились торги. И выигравший покупатель отдал за нее втрое больше изначально обозначенной цены. Хёнджин снова прижимает ладонь к нагрудному карману пиджака, будто проверяет реальность того, что в нем лежит.        Такое с ним происходит впервые за его художественную деятельность. Речь не только о торгах и итоговой стоимости, которую и вслух-то называть страшно. Даже так — речь далеко не об этом. Он мельком смотрит на наручные часы. В уме высчитывает, сколько времени у него осталось. Уже меньше получаса, а он так и не принял решение. Идея берет свое начало именно здесь. Одним пятничным вечером, на одной из выставок в небольшой, но известной в определенных кругах галерее в центре Сеула. — Хёнджин-щи, поднимись ко мне в офис на минутку, — окликает его молодой мужчина, когда с начала выставки не проходит и четверти часа. Голос у этого мужчины, Кристофера, всегда дружелюбен, но говорит он мало и очень… правильно. Это до сих пор позволяет Хёнджину додумывать самые худшие исходы даже спустя долгое время, что он работает с ним. А вместе работают они много — Хёнджин помогает ему подбирать художников и работы к каждой выставке, а также выставляется под его началом и сам уже как несколько лет. И, вот.

«Ваши работы поистине прекрасны. Владеть даже одной из них — большая удача.

Позвольте пригласить Вас на ужин сегодня. Если Вы согласны, то, пожалуйста, дождитесь меня. Я буду у галереи в 9:15, что бы Вы ни решили.

С Ч»

Два немного корявых, но аккуратно выведенных символа внизу небольшой открытки из плотного картона не дают абсолютно никакой информации. И даже несмотря на это, Хёнджин вспыхивает. Ему становится немного жарко. И в животе ухает, но это уже что-то другое — что-то вроде тревоги или волнения. Он плотно закрывает однотонную белую открытку, сжимая ее в пальцах. — Эту записку меня лично попросил передать сам покупатель, — объясняет Кристофер и пару секунд рассматривает Хёнджина. — Все в порядке? — Да. Да, все хорошо, — он прикусывает губу, чтобы подавить едва заметную улыбку и легкое тепло на щеках. Прячет послание в нагрудный карман пиджака. Он не может позволить красивым, пускай и очень приятным словам помутить свой рассудок. Пока нет. — Можно вопрос? — Конечно. — Вы знакомы с этим человеком? Лично… За пределами деловых отношений. Кристофер улыбается себе под нос, поправляя развороченную стопку журналов на углу стола. Кладет сверху какую-то новую папку. Выглядит расслабленно, но его затянувшееся молчание все равно вызывает нервозность. Выглядит так, будто знает больше, чем должен. — Да. Мы знакомы довольно давно. Он хороший человек, Хёнджин-щи, — затем он вдруг усмехается и, отпив воды из высокого стакана, добавляет: — Не стоит позволять первому впечатлению формировать твое мнение. Я впервые в жизни столкнулся с тем, чтобы он совершил такой импульсивный поступок. Хёнджин жует губу. Принимает в руки чек, на значение которого никогда больше не хочет смотреть, и сам не помнит, как возвращается вниз, к картинам и другу, который с энтузиазмом переписывается в телефоне, состроив до забавного серьезное выражение. Еще забавнее оно становится, когда на вспыхнувшем экране мелькает пара розовых сердец с голубой стрелой. Кроме новости об успешной сделке, Хёнджин больше не делится с Минхо ничем. Он хочет. Но часть его противится одной лишь мысли об этом. Несмотря на то, что Минхо дал бы отличный, весомый совет… это не то, что прямо сейчас нужно Хёнджину. Как бы дико это ни звучало, интерес в нем распаляется все сильнее с каждым движением стрелки на циферблате наручных часов. И к назначенному времени он точно понимает: сейчас ему нужно немного безумства — например, согласиться на ужин с таинственным «С Ч», который выбрал крайне оригинальный способ пригласить его на свидание. Любопытство сгубило кошку. Так там говорят?

𖡎

Одна встреча превращается в две. В три. Затем Хёнджин прекращает считать. Если бы он попал в классическую драму, стал бы тем самым безработным художником, не встающим из-за холста сутками. Ему повезло не оказаться ее главным героем, и все же теперь он рисует часами. Вдохновение подобно свободолюбивой птице — неуловимой и непредсказуемой, — и Хёнджину кажется, словно он наконец-то сумел ненадолго поймать ее голыми руками и осторожно прижать к груди. Даже тело вдруг ощущается легче — будто бы теплое и спокойное море ласково омывает его. Хотя, возможно, расслаблен он не столько из-за волны вдохновения. В голове царит блаженная тишина. Остается единственный канал, по которому размеренно текут мысли. И все они об одном. Два таинственных символа-закорючки «С Ч» обросли парочкой новых. «Со Чанбин» становится для Хёнджина очередной тайной. Теперь на самом дне грудины, под горсткой оставшихся опасений и сомнений, кипит желание разгадать ее. И он медленно, но верно подбирает к каждому замку верный ключ. Раз за разом продвигается все дальше. И падает все глубже. Отсутствие уступов уже совершенно не волнует его так, как на вторую встречу. Хёнджин принимает большой букет цветов от курьера одним вечером. И именно в этот день Минхо сидит у него в гостиной, обгладывая острые куриные крылышки и запивая их пивом. Пока друг не видит, Хёнджин утыкается носом в цветы и прикрывает глаза. Он позволяет легкому аромату заполнить его легкие и послать вдоль спины приятные мурашки. Он лишь однажды упомянул, что любит светлые акценты в интерьере, и в который раз видит это: воздушная, пышная композиция, которая пахнет его любимыми цветами. Он чувствует себя глупо, когда понимает, как его плавит маленькое послание на аккуратно прикрепленной открытке:

«Увидел их, когда возвращался в офис. Они напомнили мне о тебе, но ты красивее любых цветов.

— С Ч»

— Ты ждал еще одну доставку, Хёнджин-а? — Минхо бесшумно оказывается рядом и с заинтересованным лицом замолкает, увидев букет. Только перекатывает уже чистую косточку во рту. Хёнджин бережно ставит цветы в вазу на кухонной стойке. — Миленько. Кто-то по работе? Хёнджин выпускает смешок и прячет открытку. Он почти готов признаться другу в том, что творится в его жизни последние недели, но вовремя прикусывает язык. Минхо ни к чему это знать. Он и не должен. Поэтому он не узнает, что время от времени в конце рабочего дня, закрыв тяжелые двери галереи, Хёнджин послушно садится в машину, чтобы поехать домой, но в последний момент пропускает поворот на свою улицу. Не узнает, что всего часом позже он оказывается в чужой просторной квартире с видом на ночной Сеул. По другую сторону реки Хан от своего дома. Не узнает, что… — Ну, можно и так сказать, — лишь спокойно отвечает Хёнджин, совладав с собственными воспоминаниями. Ложь жжется под одеждой фантомами прикосновений и следов. От такого ответа чужое любопытство сдувается, как воздушный шарик. Минхо тянет друга обратно на диван, к еде и фильму. Хёнджин слушается, но будто на автопилоте. Когда к нему снова не приковано внимание, он вынимает из кармана телефон все с той же нелепой улыбкой.

Хёнджин

Я получил цветы. Они роскошные.

Уже пахнут на весь дом.

Спасибо.

Теперь можешь представить, каково мне, когда ты пахнешь точно так же. Никогда не думал, что какой-то аромат будет так действовать на меня

Хёнджин

Так — это как?

Моментально заставляет думать о тебе Вспоминать, какой ты в моих руках, когда мы оказываемся вместе Когда я могу почувствовать этот аромат прямо с твоей кожи Это заставляет меня скучать по тебе еще сильнее, даже если мы виделись совсем недавно Кровать после тебя пахнет точно так же. Я будто немного схожу с ума из-за тебя Хёнджин сглатывает, чувствуя, как греется тело. Это даже немного забавно — так ярко чувствовать, как внизу живота вновь затягиваются узлы, — ведь его кожа до сих пор ярко помнит все, словно оно не прекращалось. Каждое прикосновение… каждое движение чужого языка по ней. Как чужие пухлые губы жадно вжимаются в самые чувствительные места. Его прошивает мурашками с ног до головы. Он стискивает бедра, борясь с волной возбуждения. Помогает откровенно плохо.

Хёнджин

Что же ты делаешь

Я сейчас не один

Я еще даже ничего не сделал, малыш Только отправил тебе цветы И рассказал правду Невозможно быть настолько жадным. Нельзя. Хёнджин знает, что то, как Чанбин кружит ему голову — это где-то за гранью. Что это плохая идея, учитывая, как все началось. Как продолжается. Но его здравомыслие учтиво молчит, когда он набирает дрожащими пальцами ответ:

Хёнджин

Хочу приехать к тебе

Ты же знаешь, что для тебя я всегда свободен Я вызову тебе машину, как только ты будешь готов Чужая кровать кинг-сайз заглатывает его, как голодный зверь. Или голодный зверь все-таки сейчас нависает над ним — или же это он сам, — Хёнджин не знает. Что он точно понимает, так это то, что Чанбин прикасается к нему с такой же жадностью, какую ощущает и он. — Ты прекрасен, — шепчет Чанбин в его кожу, вылизывая впадинку на животе. Ладони стискивают талию до белых пятен. Они расцветут розовым чуть позже, и от мысли об этом Хёнджин прикрывает глаза. — Будто вышел из собственных картин. Хёнджин выгибается под его теплыми руками и чувствует, как дрожит. Чанбин вжимается носом в его живот и глубоко вдыхает. Опускается ниже, оставляя за собой горящий след из мокрых поцелуев, и плавным движением раздвигает молочные бедра, чтобы уместиться между ними. Ныряет еще ниже. Его язык заставляет Хёнджина стиснуть сатиновые простыни в кулаках и тихо ахнуть, теряясь в удовольствии. Чанбин напоминает ему об этом постоянно. О том, что он прекрасен, красив. Что он завораживает, как и его картины. Оставляет комплименты не то что на его коже, а будто помещает их под нее. Они растекаются внутри чем-то сладким и пьянящим. Цепляют на крючок. — Я даже не то чтобы в искусстве разбираюсь, — однажды признается ему Чанбин с невинной улыбкой, почесывая затылок. Хёнджин лишь снисходительно кивает и ответно улыбается. Позволяет закончить мысль, прежде чем отвечать. — Но по какой-то причине от твоих картин мне никак не удается отвести взгляд. Я брожу по галерее, но в конце концов возвращаюсь к ним и снова рассматриваю. А конкретно эта… ну, как видишь, — он усмехается немного смущенно, — она заинтересовала меня особенно сильно. — Правда? — он подходит ближе, чтобы тоже встать напротив картины. Лишь она одна висит на абсолютно пустой однотонной стене и из-за этого горит ярким пятном. — Спасибо. Это хороший комплимент для художника. Чанбин стоит совсем рядом. Хёнджин поворачивается к нему, чтобы заглянуть в глаза, и аккуратно поправляет растрепанные прядки на затылке. Тот ловит его ладонь и подносит к губам. Прижимается к узловатым фалангам. Жест, вмиг почему-то значащий чуть больше, чем простой поцелуй. — Это страсть, — сглотнув вязкий ком, делится Хёнджин. Снова смотрит на холст. — Образ на картине. И одиночество. Или, правильнее сказать, страсть и весь этот ураган чувств, которые остаются с тобой один на один. Когда у них нет выхода, — а затем, чуть погодя, добавляет, словно хочет немного защитить себя: — Серия картин про эмоции была для меня экспериментом. Эта — самая удачная. Она самая личная, имеет он в виду. Та самая картина, как называет ее про себя Хёнджин — это одна из его многочисленных попыток передать человеческие эмоции в физических образах. Счастье, тоска, похоть, жажда, любовь, скорбь, гнев — он искал подходящие формы и оттенки, помещая их в фигуры и сочетая между собой. Для той самой картины прототипом послужил сам Хёнджин. И теперь в чужой квартире хранится осколок его души, обычно скрытой от посторонних глаз. Он каждый раз чувствует себя безоружным, когда провожает ее взглядом, уходя отсюда. Хочешь что-то хорошо спрятать — положи это на самое видное место. Правило, которое должно было выручить его и в этот раз. Вот только Чанбин становится исключением. Хёнджин понимает это в случайный момент в одну из встреч: желая всех обхитрить, он в конце концов оказывается прямо у хищника под носом. Чанбин в этот раз не уделяет картине и кроху внимания. Его глаза прикованы только к Хёнджину. Он, может, и не разборчив в искусстве, но разбираться в людях — способность совсем иного толка, и ею он владеет безупречно. Под его взглядом Хёнджин будто бы абсолютно обнажен. — Я бы хотел однажды увидеть и остальные, — тихо отвечает Чанбин спустя время. Хёнджин не может отделаться от мысли, что их разговор в какой-то момент перестал быть исключительно об искусстве. — Может, однажды и увидишь, — послушно соглашается Хёнджин. Сердце у него под ребрами стучит с того момента немного иначе. Чанбин растягивает его языком и смазанными пальцами. Его свободная рука обхватывает бедро Хёнджина и пригвождает к месту. Никуда не деться: между ягодиц у него липко, мокро и жарко, чувствительность выкручена на максимум, и Хёнджин скулит, когда три пальца немного раздвигаются в нем, а затем потирают в самом нужном месте. Когда Чанбин, наконец, входит в него, Хёнджин видит звезды под веками. Густые волны жара расползаются по телу от ощущения теплого твердого члена, раздвигающего его стенки. Чанбин зарывается носом ему за ухо и прикусывает мочку, хрящик, едва ощутимо оттягивая тонкие серебряные кольца в нем. От этого сладкий спазм прошивает позвоночник до самого копчика. Чанбин проводит на разгоряченной коже длинную влажную полосу языком и толкается глубже. Чанбин так глубоко и так близко, что вот-вот — и они перемешаются атомами. Хёнджин вслепую находит его губы и влажно целует, мыча прямо в чужой рот. Смягчается, когда чувствует, как чужая пятерня убирает со взмокшей шеи пряди волос и оттягивает их в сторону, открывая нежную кожу. Поддается, как влажная глина. Позволяет вертеть собой, как Чанбину угодно, готовый полностью отдаться в его объятия. Впитывает каждый поцелуй и укус так, будто без них иссохнет, исчезнет. Ему нравится заниматься с ним сексом. Нравится быть снизу — вот так, неторопливо и страстно, — нравится раскрываться перед этим человеком. Ему нравится, как Чанбин смотрит на него, когда откидывается на пятки и приподнимает Хёнджина за бедра повыше, чтобы продолжать толкаться внутрь. Как кладет широко раскрытую ладонь на низ его живота и давит, будто хочет почувствовать всю его тонкость и хрупкость. Когда ведет ею выше, прикасается к соскам самыми кончиками пальцев. Когда дает ему все, что только Хёнджин ни попросит — словами, взглядами, прикосновениями. Хёнджину это нравится, нравится, нравится — и он бурно кончает с высоким жалобным звуком, когда теплая ладонь так вовремя ласково сжимается на основании его шеи. Оргазм настолько сильный, что даже немного больно, но удовольствие такое всеобъемлющее, и Хёнджин не хочет, чтобы оно прекращалось так быстро — поэтому обхватывает дрожащими ногами бедра Чанбина и вжимает в себя. Как будто разобьется вдребезги, если он сейчас выйдет. Очередная волна раскаленной лавы выбивает из легких Хёнджина весь воздух, когда чужой член сильно пульсирует внутри него, будто растягивая еще сильнее, и заполняет теплой спермой. Чанбин выдыхает ему на ухо тихий стон, от которого волна оставшегося удовольствия снова окатывает с головой. Теплые сильные руки обвивают его тело, словно змеи. Убаюкивают. Никогда прежде никто не держал Хёнджина так, как это делает Чанбин. От его прикосновений под кожей бурлит желание и голод. И это страшнее любой зависимости. Потому что Хёнджин привязывается. К этим рукам и губам, к естественному жару чужого тела, к его сдержанной силе. К его страсти. К нежности, тенью скользящей за каждым движением. Вместе с тем, как сходит на нет возбуждение, стыд поднимается по горлу, царапая острыми когтями. Он тоже душит его своей невидимой ладонью, но куда безжалостнее и грубее, чем чужие крепкие пальцы со следами мозолей. Его пока удается игнорировать. Хёнджин уезжает домой, когда царит глубокая ночь. Несмотря на приятную тяжесть в мышцах, все его тело мелко дрожит, когда он усаживается перед мольбертом с небольшим чистым холстом и мешает краски. Электронные часы мигают, показывая четвертый час ночи. После таких встреч с Чанбином у Хёнджина всегда сна ни в одном глазу. Он слишком взбудоражен и распален, даже если его доводят до оргазма дважды за ночь. Может быть, дело тут не в жажде физического удовольствия. С восходом солнца холст покрыт красками. Белые и молочные бутоны разных форм. Жилистые листья. Маленькая однотонная открытка, спрятанная между двумя бутонами. Хёнджин хочет запечатлеть все до мельчайших деталей. Он бережно помещает в каждый мазок кисти трепет, который ощущает, стоит ему бросить взгляд на цветы. Если Хёнджин покажет их Чанбину… он надеется, что он увидит здесь больше, чем просто букет. Гадает с глупой улыбкой, хватит ли для этого разборчивости. Мысли его невольно возвращаются к шелковистым простыням и их шелесту. Чанбин всегда накрывает ими Хёнджина и прижимает к собственной груди, когда они недолго нежатся в объятиях после секса. Он даже чувствует, как Чанбин будто бы и сейчас невесомо выводит круги у него на боку кончиками пальцев. Эти воспоминания не позволяют темным мыслям полностью завладеть его сознанием.

𖡎

Чем стремительнее ты движешься, тем сильнее столкновение. Тем быстрее наступает точка невозврата. Предугадать, в какое время и в каким образом она окажется пройдена — невозможно. Осознание приходит в тот момент, когда становится слишком поздно предпринимать какие-то меры. Единственное, что остается — лететь дальше, не сбавляя скорость. Но это не всегда страшно. Иногда ты все-таки можешь предсказать, что это неизбежно случится. Иногда ты даже хочешь, чтобы это произошло. И как можно скорее. — Тебя теперь еле выцепишь, — выдал совсем недавно Минхо, встретившись с Хёнджином за бранчем. — Весь такой таинственный и вечно занятой. Что-то произошло? — Я не таинственный, — Хёнджин с усмешкой подхватил аккуратный кулон и покрутил в пальцах. Он ожидал от друга чего-то подобного рано или поздно. Он и сам это видел. Чувствовал. — И не занятой. Лучше бы на себя посмотрел. Ты или я трижды назначал встречу, прежде чем она состоялась? — Ну, слушай. Я хотя бы постоянно работаю так, — без заминки ответил Минхо, не удержав довольной ухмылки. — А вот ты… Это что-то новенькое, — он наклонился над столом и сощурился: — Колись, Хёнджин-а. Купили все твои картины? Поступило рабочее предложение твоей мечты? Видишься с кем-то? Выглядишь так, будто у тебя случилось что-то очень хорошее. — Скажешь тоже. Просто вдохновение не отпускает, — посмеявшись, ответил Хёнджин и легко улыбнулся. Это тоже в нем ново — этакая невесомость в словах и эмоциях. — Хороший период. Поймал волну. Мне вскружили голову. Я без ума от кое-кого. Подобные слащавые слова остаются лишь в сознании Хёнджина. Это его укромная тайна, которую он все еще не готов раскрывать. Разговор с Минхо всплывает в голове немного не вовремя. С другой стороны, быть может, он становится спасательным кругом, чтобы вытянуть Хёнджина из толщи воды до того, как он угодит в водоворот. И, вот. Свою собственную точку невозврата Хёнджин проходит в крайне опасном положении: полураздетый, распаленный до головокружения и прижатый к большому панорамному окну, пока чужой член погружается в него до самого основания. Ночные сеульские огни расплываются перед глазами цветными пятнами. — Как же в тебе приятно, — бормочет Чанбин и кусает его за оголенный загривок. Целует в основание шеи и скользит горячей ладонью вдоль позвоночника. Словно поймал его, как глупую добычу, и решил немного поиграть. Чужой шепот расходится вибрацией по коже. Хёнджин стонет и хмурит брови от накатившего удовольствия. Он даже не представлял, что настолько чувствительный здесь, пока не побрился под машинку. И пока Чанбин не начал уделять этому укромному местечку столько внимания. Он раскрыл еще одно его слабое место — или это Хёнджин сам доверчиво подставил шею зверю на растерзание. — Да, милый, вот так. Чанбин входит в него размашисто и грубо, не сдерживаясь, хоть и остается аккуратным. От силы толчков у Хёнджина уже горит кожа на ягодицах, но эта боль приятная, и в животе разливается сладкая истома — еще слаще, чем от того, как Чанбин вновь и вновь задевает внутри самые чувствительные места. Это просто какое-то безумие. Конденсат собирается мутным облаком у его лица от каждого выдоха. Хёнджин мажет мокрыми раскрытыми губами по прозрачному стеклу. Из горла рвутся тихие звуки, пока он тает в крепкой хватке, как мороженое под солнцем. Зацепиться бы за что-нибудь, вот только все, что он может — беспомощно возить скользкими ладонями где-то над головой. Чанбин находит его руку и проскальзывает между его пальцами своими, крепко сжимает, посылая очередной спазм по телу. Хёнджин чувствует, как Чанбин утыкается ему в основание шеи взмокшим лбом, после чего поворачивается и выпрямляется. От его вздоха волоски вдоль позвоночника встают дыбом. — Посмотри сюда, — шепчет Чанбин, замедляясь. — Посмотри, Джинни. Хёнджин поворачивает голову, как зачарованный, неспособный ослушаться. Стекло холодит выбритый висок. Дает подступившей эйфории небольшую отсрочку. Или наоборот — рывком перебрасывает на ту сторону. У Чанбина в комнате у окна стоит зеркало в полный рост. В него прекрасно видно, чем они сейчас занимаются. У Хёнджина перехватывает дыхание от их отражения. Они даже не разделись. Слиплись, едва переступив порог квартиры. Спустили брюки до колен вместе с нижним бельем, и даже не смогли добраться до кровати — или это сам Хёнджин потянул его сюда, потому что не мог больше ждать. Что-то в том, как Чанбин ласково, но твердо подчиняет его себе и берет контроль, посылает по телу волны возбуждения еще ярче, чем обычно. В этом — в том, как его заводит подобное проявление силы — Хёнджин точно никому и никогда не признается. Рука Чанбина цепко держит его бедро, будто клеймит. Словно в замедленной съемке, Хёнджин наблюдает, как Чанбин отстраняется, а затем снова толкается в него до упора. Видит, как перекатываются объемные мышцы бедер. Как от его хватки на коже остаются белеющие следы. — Ты такой красивый, — шепчет Чанбин, сжимая его ягодицу в пальцах. Разжимает вторую ладонь и укладывает ее на другой бок, соединяя их бедра еще теснее. — Такой чувствительный и отзывчивый. Такой теплый. Ты тоже красивый, — хочет сказать Хёнджин. Я не мог глаз оторвать от тебя с тех пор, как ты сегодня зашел в галерею. Не мог дождаться момента, когда мы окажемся вдвоем. Язык будто приклеен к небу. Не может даже на дюйм сдвинуться в пересохшем рту. Хёнджин кусает губу и покрывается мурашками от гремучей смеси возбуждения и стыда, вновь закипевшей в крови. Но глаза не отводит. Только стонет от очередного медленного толчка. Колени подрагивают, готовые вот-вот сломаться, как песочное печенье. В глазах и носу начинает едва ощутимо щипать. — Я бы остался в тебе вот так до самого утра, — продолжает он, совершенно не двигаясь. Шепот вкрадчивый, жаркий. — Тебе нравится? Наблюдать за нами. Хёнджин снова скулит, отвернувшись и уронив голову, и едва заметно кивает. Тогда Чанбин торопливо скидывает рубашку с себя, а потом осторожно стягивает хрупкую ткань и с него. Нежно обхватывает за плечи, подтягивая выше — так, что его грудные мышцы обжигают лопатки, — и кладет вторую ладонь на низ живота, широко расставляя пальцы. Немного разворачивает их к зеркалу, чтобы было лучше видно. Он держит Хёнджина так, будто хочет поглотить его целиком, и одновременно так, словно он — бесценное хрупкое искусство. На его молочной коже чужие смуглые руки выглядят порочно. Пошло. Их бугристый рельеф ярко контрастирует с утонченными аристократичными линиями. Видеть эти руки на себе — то же самое, что и поглядывать за чем-то запретным. Или пропускать в реальность свои самые грязные и отчаянные желания и утопать в них, как в болоте. Мысль пришпоривает Хёнджина и не позволяет закрыть глаза даже на миг. Он хватается за чужое предплечье, сдавившее шею. Мне нравится, как я выгляжу в его руках. Мне нравится, как сильно он меня хочет. Хёнджин будет лелеять каждый след, который оставляет на нем Чанбин. Отпечатки пальцев или следы от ровного ряда зубов, алеющие крапинки от шлепков. Фантомы его горячего дыхания. Все это — вандализм в самом изящном и жарком его проявлении. Хёнджин на взводе с самого раннего вечера. Сегодня состоялась его личная выставка — в галерее лишь он и его картины, и все эти люди пришли ради них. Он думал, что сойдет с ума, и даже присутствие Минхо не помогало, как раньше. А потом появился Чанбин. С обворожительной улыбкой и скромным букетом цветов, который он сразу вручил ему, несмотря на небольшую аудиторию вокруг. — Я искренне восхищаюсь Вашим искусством, — говорит, немного склонившись. Глаза так и светятся сдержанным лукавством. — И оно, и Вы просто бесподобны. Хёнджин только и мог, что стиснуть букет крепче и поблагодарить, совладав с дрожащим голосом. Он беседовал с другими гостями, вежливо улыбаясь, но спина покрывалась испариной под чужим пристальным взглядом. Чанбину достаточно было просто появиться в поле зрения Хёнджина, чтобы сердце так и не вернулось к прежнему ритму. Напряжение, созревающее в нем весь этот вечер — или это все же началось еще раньше? — наконец достигло своего критического уровня. И тут он понимает. Наступает тот самый момент, после которого ничто не будет, как раньше; без ведома Хёнджина спускает курок. Его тело содрогается от каждого толчка и натягивается, как тетива заведенного лука. Хёнджин смотрит, смотрит, смотрит — и видит в их отражении истину. Их настоящее лицо и то, что на самом деле происходит между ними; сухой остаток. Это взрывная смесь: страсть и похоть. Безумная погоня за чужим вожделением и своим собственным. Жадность. Голод. Химия, завязанная на физическом влечении. Но разве лишь на нем одном? Чанбин приглашает его на ужин — Хёнджин соглашается. Он ухаживает за ним. Делает подарки. Чанбин открыто говорит, что хочет его — и Хёнджин воспламеняется, как спичка. Он оценивает по достоинству его талант — и Хёнджин плавится, как сливочное масло в теплых руках. Он покупает его картины снова и снова, заполняя ими стены в своей квартире. Слезы все-таки наворачиваются на глаза и одиноко скатываются по щекам, когда стимуляция становится чересчур сильной. Хёнджин кончает — и снова сильно и ярко, снова на грани пьянящей боли, но с Чанбином иначе у него не получается. Этот человек все время заставляет его видеть звезды. Ему кажется, что грудную клетку вот-вот разорвет в клочья из-за урагана под ребрами. С ним совладать тоже никак не удается, даже когда разгоряченной кожи касается прохладный воздух. Весь мир словно оказывается за тонкой мутной пленкой. А Хёнджин — в тесном, тихом пузыре, где лишь его тело и обрывки мыслей. Как Чанбин подхватывает его на руки и относит под теплый душ, чтобы привести в порядок, он тоже помнит плохо. Неизбежное чувство оплетает его подобно щупальцам: присутствие Хёнджина в этой квартире ощущается, как расплата. Как услуга за услугу. И сегодня оно обрушивается на него со всей силы. Грязная, грязная мысль. И самого себя Хёнджин вдруг ощущает грязным. Ему даже мерещится, будто собственные картины, упакованные для доставки и уже привезенные курьерами из галереи, с презрением провожают его фигуру. Почему ты здесь? Почему ты возвращаешься? Чего ты хочешь? Выносить гам мыслей в голове становится невозможно к концу первой чашки травяного чая. Чеки о покупке картин оттягивают внутренний карман пиджака, как многотонные грузы. В конце концов Хёнджин сбегает, украв на пороге входной двери у Чанбина несколько неторопливых, влажных поцелуев. Они горят на его губах и спустя время: даже после того, как Хёнджин растер кожу в душе до красноты, уже оказавшись у себя дома. Собственное поведение пугает его. Всхлипывая под шум льющейся воды, он обнимает себя руками и сжимается, насколько только может. И очень-очень хочет, чтобы вихрь чувств в его груди был на самом деле чем-то большим. Не жаром от чужого искреннего и открытого обожания. Не желанием просто быть в центре внимания Чанбина. Не пошлой, вульгарной благодарностью за признание его искусства. Но Любовью, может быть. В Чанбине много того, за что его хочется любить.

𖡎

— Пожалуйста, оставайся в том же положении, в которое я тебя усадил, — спокойно просит Хёнджин. Он крепко сжимает покоцанный карандаш в пальцах и сурово выглядывает из-за мольберта. — Я же не закончил еще. Чанбин стонет и окончательно рушит композицию, лениво развалившись в одеялах и подушках. Их Хёнджин тоже донес уже после того, как они начали. Потому что кое-кому было слишком жестко без них. С недовольным лицом Хёнджин кладет карандаш на табуретку рядом и встает, чтобы потянуться. — Ну прости, — Чанбин смотрит на него снизу вверх щенячьими глазами. — Задница правда квадратная уже. Может, ты меня вот так оставишь? Он ворочается и укладывается наигранно сексуально: оперевшись на локоть, выставляет напоказ бицепс и грудные мышцы, напрягая их, а второй рукой поддевает край спортивных штанов. Дергает бровями. Строит вульгарно томное выражение лица. Они переглядываются несколько секунд, прежде чем каменная маска на лице Хёнджина трескается и он криво улыбается. Долго бы все равно не продержался. Не в компании этого человека. — А что, разве не красавчик? — Хёнджин может только фыркнуть и посмеяться из-за его игривости. Чанбин манит его рукой: — Ну-ка подойди сюда и ответь мне сейчас же. Чанбин утягивает его в ворох одеял и подушек и крепко прижимает к себе в объятиях. Может, в какой-то момент берет его в шуточный шейный захват на пару секунд. И только тогда Хёнджин четко чувствует, как напряжение полностью покидает его тело. Он немного увлекся со всеми этими попытками сходу сделать идеальный набросок. Он попросил Чанбина стать его моделью спонтанно. Эта мысль просто пришла ему в голову одним утром. Чанбин проник в каждый уголок его жизни так глубоко, что даже сжечь дотла все вокруг будет недостаточно. Он везде: в аромате, витающем в квартире, и в еде, которую Хёнджин для него иногда готовит. В его мыслях: не всегда на первом плане, но всегда — на своем собственном законном месте где-то в голове. Он в истории звонков. Он в переписках — чередуется с чатами с Минхо и родителями. Что-то в этом есть уютное. В его творчестве тоже. До этого момента Хёнджин не пускал его только на изнанку своего искусства — туда, где оно создается; где Чанбин мог бы стать важной частью самого процесса. А теперь его след останется и в мастерской. Хотя, если так подумать, он в мастерской уже тоже давным-давно наследил. И уже давно стал Хёнджину музой. Как только он признал этот факт, встретившись с ним лицом к лицу, все в жизни стало вдруг в разы проще. На самые важные вопросы нашлись ответы. — Когда ты планируешь выставлять все эти картины? — спросил у него Минхо не так давно, оказавшись в гостях. Он напросился в мастерскую: посмотреть, чем был занят Хёнджин вместо того, чтобы выходить с ним на связь все выходные. — Их тут так много. Новых, я имею в виду. У него бывает такое: потеряться во времени, когда вдохновение творить захлестывает огромной волной. Сейчас подобное случается чаще — примерно с тех пор, как у него начался «хороший период». Хёнджин торопливо прикрывает тканью незаконченные картины и оборачивается. На его лице возникает вопрос. — Э-э, никогда? — Чего? — Ну, я… — Хёнджин осматривается, и именно в это мгновение он по-настоящему все видит. Маленькие и средние холсты теперь громоздились стопками по углам мастерской. На заляпанном столе едва умещались распухшие от воды и красок альбомы. Несколько дней назад Хёнджин открыл новые масляные краски, и несколько старых тюбиков, выжатых досуха, до сих пор валялись на полу. У него никогда прежде такого не было. — Не знаю? Я просто пишу, потому что хочется? — он растерянно пожал плечами. — Я как-то не планировал, что и когда я буду выставлять. — И ты сейчас снова попытаешься повесить мне лапшу на уши, что это ты просто удачно «волну поймал»? — цокнул языком Минхо, но по-доброму, и покачал головой. — Прозвучит приторно, но, кроме как «ты весь светишься», я сказать не могу. Когда Хёнджин хотел попытаться защитить себя и перевести тему, Минхо его перебил: — Это хорошо, Хёнджин-а. Я просто хотел сказать, что рад за тебя. Что бы у тебя ни происходило. Минхо обязательно нужно рассказать обо всем. Хёнджин думает об этом мимоходом, утыкаясь носом в чужую теплую шею. Его друг, сам того не подозревая, несколько раз запускал в его голове нужные механизмы и возвращал потерянные шестеренки на свои места. Чанбин нежится с ним в одеялах еще немного. Внезапно находит взглядом картину с белыми цветами и, конечно же, узнает в них свой букет. Он пользуется шансом, чтобы подразнить Хёнджина за сентиментальность, но вместо ожидаемого смущения лишь искрит под ребрами счастье. Чанбин просит показать ему еще что-нибудь интересное — и Хёнджин, водя пальцем по выставленным на видном месте картинам, рассказывает, как и почему их создал. Чанбин слушает, не отрываясь, со сверкающими глазами. Картинам, правда, уделяет едва ли по паре секунд. Никто и никогда прежде не смотрел так на Хёнджина. В итоге он даже поддается на уговоры и показывает ему образцы из серии об эмоциях. «Любовь» и «Сомнение» нравятся Чанбину больше остальных. Он с горящим взглядом изучает каждый холст и отчаянно пытается подобрать нужные слова для комплиментов, но бросает это дело довольно быстро — просто сгребает Хёнджина в объятия и бережно держит за талию. Смотрит на него, думая о чем-то своем, и поглаживает подбородок и ухо. Щеки у Хёнджина вспыхивают пунцовым. А в животе никаких волнительных бабочек — только окрепшее тепло, пустившее свои корни до каждой клеточки в его теле. Чувство, которому отныне очень легко дать название. — Какой же ты чудесный, — воркует Чанбин и нежно улыбается себе под нос. Хёнджин морщится от стеснения. — Правда. Просто необыкновенный. «Я такой из-за тебя», — не говорит Хёнджин. Смелость у него не та. Поэтому он просто наклоняется, чтобы неторопливо поцеловать Чанбина, и надеется, что он поймет все, что Хёнджин хочет донести. Всю благодарность и доверие и все, что дальше, глубже и сильнее. Словами такое сложно объяснить. В конце концов, к работе приходится вернуться: время приближается к вечеру, а даже карандашный набросок еще не готов. Хёнджин снова собирается с мыслями, успокаиваясь, и заново объясняет Чанбину, что от него требуется. Удобно складывает ему одеяла с подушками и самостоятельно придает телу нужную позу. В этот раз Чанбин ведет себя послушно и сотрудничает куда охотнее. Теперь Хёнджин уверен, что все получится, как надо. — Я пририсую тебе синие усы, если ты снова будешь елозить, — ласково угрожает он напоследок, усаживаясь на табуретке перед мольбертом. — А потом вывешу эту картину на выставке на самое видное место. Чанбин только задорно заливается. Но с места все же не двигается. Его смех звонкий, высокий и громкий — никак не сочетается с его устрашающим видом, со всеми этими мышцами и серьезным лицом. Но Хёнджин, слыша его, ощущает особый неповторимый трепет в сердце. И сам тоже улыбается, склонившись над холстом.