Засосы

Модди в чужую кожу вгрызается мягко, но настойчиво, крепче прижимая чужое тело к себе и чувствуя, как Пугод откидывает голову назад, старательно глуша собственные стоны. Получается у него, к слову, с трудом огромным — потому что сочетание губ на шее и горячих рук, подлезших под рубашку, задравших её абсолютно безжалостно, заставляет голову терять преждевременно. Чат отрывается от своего занятия лишь на секунду, чтобы вдохнуть воздуха, и поднимается губами выше к шее, прикусывая нещадно и вырывая очередной стон жалобный, уже больше на всхлип похожий. Пугод голос, кажется, скоро сорвёт. Или в собственной слюне захлебнется. Потому что это всё, конечно, хорошо, но хочется больше. И это месть своеобразная, похожая в чем-то на собственничество. Потому что он следы оставляет редко, будто боясь, в отличие от шляпника, который вцепляется в него при любой возможности, пуская мурашки по коже. Едва ли не вылизывает его всегда, засосы оставляет на самых видных местах. И не стыдится совершенно, наоборот — довольный ходит, улыбаясь, как кот, наевшийся сметаны. Теперь, кусая в ответ, Модди отчасти понимает эту манию, чувствуя своё превосходство. Зарываясь носом в чужую кожу и расцеловывая её, проходясь языком по каждой оставленной отметине, он чувствует удовлетворение и какую-то власть. Особенно четко это отзывается в том, что Пугод в его руках дрожит, беззащитный будто совершенно, шею обнаживший и доверившийся. Осознание факта, что это зрелище доступно лишь ему одному, голову дурманит неплохо, кожу чужую заставляя не жалеть абсолютно. И, честно, он момент, когда оказывается на чужих коленях, пропускает совершенно. Хотя это знакомо и даже привычно. Потому что рыжий преображение от состояния растаявшей лужицы до гиперактивного нечто проделывает слишком быстро, и Чат смиряется просто. Правда, мычит обиженно, когда вообще всё управление перехватывает Пугод. Давит ему в отместку пальцами на ширинку брюк, довольно слыша чужой стон. Выдыхает в поцелуй смиренно, и помогает освободить от одежды себя, а следом и его самого. Пакет тянется за смазкой и презервативом: те недалеко всегда, потому что себе они не врут, а с ними всяко удобнее, чем без. Правда, Пугода от растяжки останавливают. Модди, обиженный всё ещё, — ну потому что кто вообще так нагло и бесцеремонно может отрывать его от интересного занятия?! — кусает его. Совершенно неожиданно, уже совсем не мягко и чуть ниже, чем раньше. Ему открываются новые участки кожи, скрытые обычно под одеждой, и они манят не меньше. Пугодовская кожа светлая и чувствительная — обычно шатен её гладить любит, но сейчас открывает по–новому будто, цепляя зубами всё новые и новые участки. Соски и грудь, правда, обходит, отыгрываясь на плечах да ключицах. Пугод понимает его без слов, хихикает довольно между вдохами собственными и всё же пальцы, смазкой стекающей покрытые, вставляет. Сразу два — потому что знает, что Модди растянут с прошлого раза ещё. Стон из лёгких вырывается непроизвольно, потому что чужие пальцы слишком по–правильному длинные, слишком хорошо по простате попадают. Рыжий, гад этакий, уже наизусть её расположение, кажется, выучил, и пользуется этим внаглую. А Модди что? Модди до груди чужой добрался пальцами... Не очень-то удобно одной рукой держаться за плечо, а другой соски выкручивать. Зато эффективно — пальцы внутри замирают, пока Пугод держится изо всех сил, головой ему на плечо опираясь. Правда, шляпник быстро правила прознаёт, и в ответ на следующий укус толкается внутрь очень правильно, а следом ещё палец добавляет. Модди стоны тщательно давит, но в этом ему не помогает ничего. Ни их члены, зажатые между телами и трущиеся друг о друга слегка, ни довольный Пугод, ни грёбаные пальцы в собственной заднице. Хочется даже больше, и он скулить, кажется, начнёт, если не кончит сейчас, или если они не прекратят друг над другом измываться. Хорошо, что они друг друга знают досконально. Хорошо, что он терпеливее Пугода. Хорошо, хорошо, очень хорошо. Потому что его бёдра приподнимают мягко, а чужой член между ягодиц проезжается, одновременно с тем, как он сам отрывается от искусанной шеи и обеими руками за плечи цепляется, чтобы хоть какую-то опору иметь. Оба нетерпеливые до ужаса: рыжий чужие бёдра наверх тянет, толкаясь отнюдь не мягко. А шатен ему помогает лишь охотно, насаживаясь самостоятельно. Они стонут в унисон практически, потому что ощущения переполняют, тела чувствительны слишком. Модди бёдрами подмахивает, вцепившись в чужую кожу. Он тихий на удивление, хотя наслаждение на пике практически и надолго его не хватает, особенно когда его член чужие пальцы накрывают, а по простате попадают слишком точно. И Пугод его подхватывает, позволяя обмякнуть, сам толкается несколько раз и тоже кончает, утягивая их после на постель. И когда он на утро рыжего застаёт перед зеркалом, разглядывающего отметины яркие на шее и не только, внутри что-то животное просыпается, шепча ему бодро о том, что так делать можно каждый раз. И кто Модди такой, чтобы противостоять этому? Нагнуть Пугода, заставив его упереться ладонями в зеркало, — нетрудно. Он подставляется и сам. Словно абсолютно не возражает против того, чтобы Модди главенство взял. От пылких вздохов стеклянная поверхность успевает запотеть. Труднее заставить Пугода смотреть в отражение собственных глаз, пока Модди размеренно его трахает, кусая позвонки. У него даже уши краснеют от смущения, он всё норовит отвернуться или опустить голову, зажмуриться, но Модди подхватывает его подбородок, фиксируя надёжно, и устанавливает с ним зрительный контакт сам. Что нравится ему в этой ситуации больше всего? Как Пугод плавится, пока Модди прихватывает зубами кожу рядом с чуть поблёкшим за ночь засосом, чтобы оставить новый, и взгляд не отводит. Румянец ползёт по всему лицу, на шею и плечи; ему так очевидно неловко, но так хорошо, что аж глаза закатываются, с губ срывается блаженное «о боже» проникновенным шёпотом, а мышцы вокруг моддичатовского члена сжимаются судорожно. Пугод не издаёт ни одного громкого стона, лишь дышит тяжело, ловит жадно губами воздух и шепчет заполошно, и это возбуждает так же сильно, как и крики до сорванного горла. Модди это так до безумия нравится, что он темп замедляет ещё больше, чтобы на каждый удар по простате — новый укус. И всё это складывается в идеальное наслаждение, когда с очередным толчком и краснеющим следом Пугод делает резкий вдох и дрожит, кончая без единого прикосновения к собственному члену, глаза закатывая красиво. Только от сочетания медленного темпа и чужих зубов на собственной коже. Его оргазмом мажет так, что Модди едва успевает поймать его, сползающего на пол, пока сам марает его бёдра и пол собственной спермой. Уже сидя на полу, МоддиЧат взгляд поднимает, чтобы наблюдать самую лучшую картину: прижавшегося лбом к зеркальной поверхности Пугода, что отдышаться не может никак, и цепляется за его руку в поисках хоть какого-то якоря, что удержал бы его в реальном мире. И тоже глазами его ищет, глядя доверительно подёрнутым маслянистой плёнкой чистейшего удовлетворения янтарём так покорно, что Модди утыкается в его макушку, не в силах вынести плещущегося в груди ошеломляющего восторга. Кажется, теперь у него есть точка давления на Пугода, такая сладкая точка, которая доводит до дрожи их обоих.