Снежинки, листочки и бабочки

«И конечно, этого может и не случиться — но что, если оно случится? Может быть, надо не переставать верить?» Арсений приоткрывает веки, медленно моргает, глядя в подсвеченную ночником страницу книжки. Хочется спать, но хочется дочитать уже — осталось всего чуть-чуть. Все слова такие незнакомые. Арсений как будто в жизни их не видел. Почему он не может просто не засыпать и дочитать то, что ему надо дочитать? Он трет глаз, щупает кончиком пальца серую обложку книги. Когда оно такое серое, светло-серое, значит — оно либо светло-желтое, либо бежевое. «Может быть, надо не переставать верить?— скользит Арсений заплывшим взглядом по строчкам, по черным, черным строчкам, тонущим в белом. —У каждой звездочки, снежинки, листочка или бабочки есть пара — ее надо просто подождать». Арсений вчитывается, возвращаясь, продираясь через желание заснуть: ее надо просто подождать. Все они — звездочки, снежинки, листочки и бабочки — тоже видят этот мир черно-белым или это просто… сказка? Арсений широко зевает. Глаза почему-то мокрые. Он трется ими об подушку, запихивает книжку под одеяло. Она тонкая, гнущаяся, как полимерная глина, там большой шрифт и нет рисунков. Мама говорит, что таких книг раньше не было — что никто не писал книги отдельно для тех, кто еще не нашел своего. Дурацкое, все дурацкое. Арсений понимает, что плачет, когда у него забивается нос и он перестает нормально вдыхать. Розетка ночника уже выдернута. Темно. Он смотрит в стену, хлюпая, не закрывая рот, вытирая его сухой рукой. Рука! Бесцветная, неживая! Никто не пишет в книжках об этом! Все пишут — ждите. Дураки просто. Хреновы дураки. Пишут о снежинках, у которых нет пар, и заставляют кого-то в это верить. Зачем-то к листочкам приписывают звезды и бабочек. Такая тупость. Дурацкая тупость. Арсений всхлипывает, вытирает краем одеяла глаза и думает, что не хочет завтра на уроки, не хочет никуда идти — пусть все учатся сами, пусть его не отмечают, пусть он завтра заболеет, пусть мама оставит его дома, пусть завтра пойдет кислотный дождь или наступят сильные морозы — аномальные для начала сентября. Что угодно — Арсений все равно этого не заметит. Откроет глаза: все будет черным, белым, серым. И если кому-то такое нравится, то Арсений просто… просто ни слова этому человеку не скажет! Потому что как оно может нравиться — такое пустое, обворованное, но привычное всему миру? Неужели никто не грустит? Почему никто не грустит? У них цветов нет, ничего нет — и они не плачут? Тупость, мировая, мировая тупость.

***

Time, mystical time,

Cutting me open, then healing me fine,

Were there clues I didn't see?

And isn't it just so pretty to think

All along there was some

Invisible string

Tying you to me?

Дима считает, что любую системную установку можно обыграть — придумали же очки виртуальной реальности, построили же киношные залы, где сетчатка глаза не способна никак заблокировать красно-сине-зеленое излучение, создали же линзы для тех, кто хочет видеть мир цветным. Дима говорит: — Может, по серьезке их купить? — Тупость, — отвечает Арсений, закручивая кран. Он вручает телефон Диме и трясет руками, расслабив пальцы и кисти. — Уломать родителей на кучу денег, чтобы я смог раз в несколько дней кое-как различать цвета? Ту-пость. Это вообще все маркетинговый ход. Арсений выхватывает телефон, подбирает с полу рюкзак, слыша, как в маленьком кармашке стукаются две монеты (старинные — он их никогда не вытаскивает) и идет за Димой в коридор — гимназия еще пустая. — Покупайте очки, вам не нужен соулмейт, чтобы мир был ярким. — Ну, толк есть, — пожимает плечами Дима, обходя Арсения со спины и вставая с левой стороны — по привычке. — Если он у кого-то умер. — Да, или если, — кривит губы Арсений, — ты веришь в то, чего нет. Это физически, биологически невозможно — сделать так, чтобы у тебя глаза из-за каких-то очков внезапно «разблокировались». Арсений вскидывает руки и загибает кавычками пальцы. Дима никак не реагирует — он в принципе любит оставлять фразы Арсения без ответов. Особенно когда он на взводе — из-за учителей, одноклассников или соулмейтов. Ему легко говорить. Он-то уже все… видит. И Арсения он видит как живое существо — не с эффектом в камере телефона. Блядь, ну это же такой стеб откровенный: давать людям снимать друг друга, а потом предлагать поверх их цветовой слепоты накладывать какие-то дрянные эффектики. Арсений тоже так хочет: по-настоящему видеть и не помнить, что это такое — когда ты смотришься на себя в зеркало и не знаешь, какие у тебя глаза. Ну, ты как бы условно понимаешь. Тебе же говорили — голубые. Но они серые. Светло-серые глаза. — Нет, эти очки правда работают. — Не говори так, — упрямится Арсений и тянет на себя железную коричневую дверь. За ней — ступени на второй этаж. Будьте тише и осторожнее — там обитают люди, у которых от гормонов бошки сносит. А еще — старшеклассники. Их уже попустило. Арсений трясет головой, вспоминает, что хотел сказать. — Ты уже даже проверить не сможешь. Дима клацает зубами: — Арс, еб твою мать, ты говоришь так, как будто бы после того, как цвета появились, все… сразу — все. Обретаешь вечный покой. Нет, так может быть, конечно, но… — Это… Из оконных щелей дует, поэтому Арсений чуть отшагивает от подоконника — Дима остается на месте и придавливает спиной их рюкзаки. В коридоре темно — не включили светло-серый. — Нет. Прекрати. Ты все еще нихера не знаешь. Ты думаешь, я счастливый? Я кого-то потрогал или меня кто-то потрогал — и все? Сказочке — конец? А кто слушал — молодец, пусть держит с полки очки для таких, как Арсений. — Я даже не знаю, кто она. — Или он, — не сдерживается Арсений, глядя в пол. Кончик шнурков касается пола. Физрук бы свернул шею. — Сомневаюсь. Мне кажется, — Дима вздыхает, — это девочка. — Или бабушка. — Это у тебя бабушка будет. Приходить первее всех — это не ритуал и не традиция. Так просто сошлось. Они оба выскочили из квартир ни свет ни заря, потому что Диме не спалось, а Арсений в принципе не любит ходить по светлеющим улицам — лучше, когда темно. Он себя чувствует почти-полноценным-человеком. Мама бы щас обязательно сказала, что он несет чушь. Им так говорить можно: у них все цветное и не безнадежное, как у Арсения. В пабликах столько историй, блядь, — как кто-то и мир себе раскрашивает, и человека сразу находит, а потом снова возвращается в черно-белую ломоть реальности, потому что тот человек умер; или как кому-то там за тридцать или за сорок, а они даже не знают отличие голубого от синего. Их просто наебывают как будто. По телеку говорят: больше семидесяти процентов жителей страны в течение года нашли соулмейтов, но, остальные, не переживайте — вы не одни, в каждом городе открываются центры поддержки наполовину слепым. Так говорить нельзя, да — всегда говорят обширно, по-бюрократически, монотонно раскачиваясь на слогах, как на стуле: для тех граждан, которые пока что не обрели способность увидеть мир должным образом, оборудованы передовые центры психологической поддержки и… Арсений жмурится. Зажигается ярко-белый коридорный свет. И небо уже светлее. Он в последнее время вообще не понимает, куда его несет. Вроде его «бунтарские четырнадцать» прошли, ему уже шестнадцать, а хлопать дверью и вылезать из окна, чтобы сбежать из города, хочется еще сильнее. За гаражами, там, курить, найти плохую компанию, сделать что-то невъебенно неожиданное для других. Ладно — он хотя бы это понимает. Сидит смиренно дома и чего-то ждет. Может, вызвать «соулмейта на час»? Вдруг это он и будет — его суженый-ряженый? Арсений, улыбнувшись сам себе, мысленно исправляется, заходя за Димой в класс: или суженая-ряженая. Вряд ли атомные частицы, соединяющие «души», учитывают то, что Арсению девочки вроде бы не нравятся — может, из-за этого он никого и не встретит вообще. Может, оно ему все это и не надо. Вообще. — Какого цвета у меня рубашка? Они садятся за третью парту на первом ряду. Дима опускает взгляд ниже его шеи. Вопросительно, с сомнением изогнув губы, отвечает: — Белая? — Правильно, молодец. Арсений слышит цыканье и улыбается. — У тебя же нет цветных, — все так же хмуро говорят ему. — Зачем ты спрашиваешь? — Учу цвета для чайников, тебе жалко? Дима смеется, ставит на подставку учебник. Эта подставка у него с пятого класса — как и его овальный, всегда громко схлопывающийся при закрытии чехол для очков. Обычных очков — чтобы лучше видеть. Арсений, зевнув, складывает на парте локти и ложится на них. Смотрит на небо — светлеющее серым. Это даже не цвет — какой-то оттенок, который еле-еле улавливает сетчатка. По небу скользят облака — кудрявые, как овцы. Облака белые. Тут Арсений знает точно — тут его никто не обманывает. Да… действительно. У Арсения ведь нет цветных рубашек. Зачем ему спрашивать?

***

Когда наступает октябрь и — вроде бы — желтеют листья, Арсений надевает солнцезащитные очки, даже если — вроде бы — пасмурно. Дождь всегда бесцветный, но очень шумный — особенно ночью. Сейчас над головой зонт, а взгляд упирается в убывающие секунды на черно-белом светофоре. Такое чувство, что мир когда-то был нормальным. А сейчас светофор — устройство, которое, блядь, подразумевает цвета, — оборудован со всех сторон — озвучкой, надписями, указателями, подсветкой и стрелками. Это злит на животном уровне — когда мозгом понимаешь, для чего это, что это уже норма, а все равно бесишься. Потом еще дорогу назло переходишь — там, где пешеходного нет. Дима стоит на той стороне — со светлым зонтом. Встречает его улыбкой, спрятанной в тени капюшона, и словами: — Мне Катя сегодня приснилась, ты представляешь? Арсений несколько секунд держит слова во рту — перемалывает их, пережевывает, чтобы не сказануть чего-то не того. Катя — это их одноклассница. Она сейчас болеет, поэтому ее место на второй парте пустует. Когда на уроках отмечают, Дима первее всех говорит, что ее нет по болезни. — Представляю, — тянет Арсений с кроткой улыбкой. В круглосуточном продуктовом включен свет — слепящий серый. Залепленный оконной пылью. Слепящий серый. Как дождь и небо. Как Димин зонт. Как у Арсения глаза. — Если не хочешь, ничего говорить не буду. — Нет, говори. Арсений запихивает руку в карман, щупает — ключи и телефон. Зонт, наверное, мечтает лечь под ветер на лопатки — поддаться и выгнуться. — Я же не пробовал с ней разговаривать… а вдруг это она? Если она все видит тоже в цвете и тоже не знает, кто ее… и вот мне снится сон с ней, а мозг сразу списывает это на совпадение или вот эту вот фигню с обработкой информации просто. Каждый кусок фразы, оборванный паузой, Арсений воспринимает с самого начала — не может построить картинку в голове. Слова как рассыпанный бисер. Если это Катя — как так вышло, что за все года школьной учебы они соприкоснулись только один раз? — Катя же тебе нравится, — говорит Арсений, разглядывая залитые дождевыми лужами трещины в асфальте. Им сегодня ко второму уроку — и улица вся бело-серая, черная — когда проезжают машины, когда пуще прежнего намокают дороги, встречаются — вроде бы — темно-красные, темно-синие, коричневые оттенки. Они такие только в голове — глаза этого не знают. У Димы капающий, как моросящий дождь, голос: — Если она не мой соулмейт, это не имеет значения. Арсений думает промолчать, но наружу все-таки вырывается: — Имеет. Я смотрю, в последние полгода прям тренд пошел уже на это — давайте будем преданными соулмейтам, которых, блядь, возможно, даже и нет нигде. Арсений знал, что Дима ничего не ответит. Он закрывает зонт, поправляет спадающий капюшон и машет рукой — в сторону дороги, черно-белого светофора, который отсчитывает секунды до конца перехода, над которым крупными буквами выведено: «Можно идти». Словно стучит метроном — Арсению всегда тревожно, когда он слышит этот звук, стоя у дороги, так же тревожно, как слушать мрачно-готическую классическую музыку. Они все говорят: ждите или ищите. Чтобы мир стал цветным, нужно коснуться «своего» один раз. Случайно или намеренно — плеча, спины, кончика пальца. Чтобы понять, что этот человек «свой», нужно коснуться его еще раз — намеренно или случайно. В книжках, которые лежат у Арсения дома, второе касание описывается как открывающиеся небесные врата в рай. Короче, оргазм — для этого не надо дрочить или заниматься сексом. Это Арсений так себе объясняет — в учебниках или романах об этом скажут красочнее, как мир, на два параграфа или девятнадцать абзацев. Арсений не считает, что соулмейтизм — фигня. Нет, он… он просто завидует. Тем, кто хотя бы не видит все вокруг в идиотском черно-белом, кто знает, как выглядит загар — не серый, не темнеющий серый, — какие они — эти магазины для полноценно видящих, какими цветами блестят гирлянды и какие они — эти цвета вообще. И Диму он понимает — но все равно бесится. А сам бы, наверное, вел себя так же. Тоже хотел бы найти — того человека, а не кого-то другого. В биологии все правда объясняется атомами, частицами, которые соединены изначально еще на химическом уровне, неуловимом уровне. В литературе — скреплением душ, и эти души нельзя купить или продать. В обществознании — статистикой, числами и законами вселенной и страны. В английском — соединением двух корней, двух словарных значений (соулмейт — почему не хартмейт?). А в реальности ты просто каждый день просыпаешься и думаешь: ну когда уже? Может быть, сегодня? Пожалуйста? Иногда Арсений думает, что он эгоист — что ему просто нужны цвета, а не человек. Но он правда… задолбался видеть все вот так. Вернее — не видеть ничего совсем. Он просто хочет забыть о черно-белой одежде, нейтральной гимназической форме, магазинах, где специально нет ярких контрастных цветов, о чужом сочувствии, хотя ему всего-то шестнадцать лет. Забыть о стикерах по всей комнате, где подписано: свет от мышки — желтый, учебник по физике — зелено-синий, а открытка от тети из Петербурга — синяя, но подпись розово-желтая. Вот что задолбало. Может, Арсению просто нужно один раз по-настоящему увидеть трехцветную кошку, чтобы у него все в жизни наладилось? Может, это как потрогать кроличью лапку — и стать самым удачливым человеком на всем цветном свете? — Бывало же так, что люди сразу с цветами рождаются. — Да! — загорается Дима. Они уже в толпе, попадают в самый пик перемены — когда все друг друга случайно трогают, когда ходят за руки в столовую или держатся за них, играя в ручеек. — Очень часто. — Счастливчики. И даже это считается отклонением — все пошло по пизде, срочно, срочно пересменка. — Мы в последнее время только это и обсуждаем, — добавляет Дима и трет влажную кожу над губой. В гимназии теплее, чем на улице, поэтому от перепада температур сразу потеет лицо, и шея, и затылок. Арсений вытаскивает из рюкзака салфетки — тащит одну себе и одну Диме. Думает: да, часто. Правда часто. Летом Арсений вообще не парился — и в последние года не парился, как парится щас. — Может, когда мы окончательно найдем свое, мы успокоимся? Арсений пожимает плечами и вешает куртку на крючок. В гардеробе по углам сушатся зонты. Однотонные, с цветами, с узорами, с пупырышками — все черные, все белые, все серые. Как гуси у бабуси — единственные животные, которых Арсений реально видит. Ну, и своего кота — Черныша. Родители принесли его домой, когда Арсению было восемь лет — восемь лет назад. — Я успокаиваться не планирую. — В тебе вообще не сомневаюсь, неугомонный. В десятом классе многие разбежались — от пятидесяти человек в двух параллелях осталось всего двадцать. Новеньких в этом году не было, что, наверное, хорошо. Или плохо — вдруг он где-то там того-самого-своего потерял. — Давай ты Катю случайно тронешь? У Димы такие большие глаза за линзами очков, словно он снова не может видеть цвета — и голубые глаза Арсения снова серые. — Просто проверить, — предлагает Арсений. Он бы так и сделал. Он и делал — он каждого в классе так или иначе касался. — А вдруг это правда она? Арсений смотрит на Диму как на дурака, а потом — улыбнувшись — начинает смеяться. Да, в их реальности все к такому относятся трепетно, один Арсений только бегает, с ума сходит — до всех мимолетом дотрагивается. Дима — в цветном мире, с предположением, что это Катя, — стоит на месте. Как говорят, если бы у Арсения такое было, он бы был суперменом, блядь.

***

Арсений обходит, приминая снег, как цветы, высоченную темно-серую ель. Он знает: она зеленая. Зимой и летом одним цветом. Кто вообще эти загадки для детей выдумывает — чтобы они потом себя ущербными чувствовали? Одним цветом — как, блядь, все вокруг? Камера телефона ель осветляет — делает серее, взрачнее. Около нее, вдоль забора, наклоненные, перевязанные, — куча елок на продажу. Мама с папой ушли вглубь двора — обычно Арсений с ними не ездит, но сегодня ему слишком грустно и по-детски одиноко у себя в комнате, делает декабрьско-новогоднее исключение, — чтобы найти хорошую елку, которая простоит у них до февраля и осыплет весь пол иголками, а Арсений остается у входа — у ворот, на которых висит вывеска: «ЁЛКИ». Лаконично. И с буквой «ё» даже. Вроде эту букву потеряли где-то в полях — пшеничных или тетрадных. — Привет. Интересует ель? — Да, — не теряется Арсений, даже не дергаясь и все так же глядя наверх. — За сколько отдадите? Кто-то встает рядом — с высокой черной тенью, перекрывающей свет фонаря. Арсений вытягивает шею, чуть выглядывает из-за капюшона. — Вам — бесплатно. Только нужен топор. Но мне кажется, вы за это получите. — Награду? — шутит Арсений и слышит негромкий смех, улыбается сам. Руки — в карманах, как и у парня, который стоит рядом. Он выглядит невзрослым, совсем малявка еще. Даже выше Арсения. Кожа, видимо, очень светлая — серый отливает молоком. — И приданое. Арсений говорит — думая, что ты, блядь, несешь: — Не планирую терять мужа. Этот непонятный продавец снова смеется — или кто он вообще? Вышел откуда — из лесу, вестимо? Мимолетная мысль: так легко его рассмешить. Арсений ведь такой бред лепечет — и даже не думает, что позорится. Он обычно не разговаривает с незнакомцами, пытается скорее слиться, не вступать ни в какие задушевные или задушенные диалоги — а тут хочется почему-то. Может, ему настолько сегодня грустно. По-детски одиноко. — А я думаю, кому вы эту ель фоткаете. — Зачем следите за мной? — А вдруг вы как воровка книг — но вор елок. Хорош. Арсений снова улыбается — прячет смех за рукой, вытащив ее из кармана. Ладонь в варежке, теплая, щекочущая губы. — Жуткая аналогия. — Согласен, прости. Простите. Арсений снимает капюшон, поворачивается. Спрашивает, не понимая, не контролируя ситуацию вообще: — Фильм или книга? Незнакомец — из Ромашково или с улицы Вязов — мычит, а потом еще раз мычит. Он смотрит Арсению в лицо, не отворачивается, словно они уже давно знакомцы — странное ощущение. Как и всегда бывает, Арсений задумывается: этот человек видит его в цвете? Арсений Попов, фото в цвете, наше время. — Фильм. Я книгу не смотрел, фильм читал только. Арсений прыскает, опускает голову. Черные ботинки тонут в белом болоте снега. Губы сухие, легко открывающиеся: — Я тоже… не смотрел. Только читал. Продавец-малявка-незнакомец отражает арсеньевский смех — смешно поднимая и опуская плечи и жмурясь. Он правда выше, у него длиннее ноги и туловище. Арсений не задирает голову, но чуть приподнимает подбородок — подумав, что он, наверное, еще вырастет, может, перегонит. Если его видят в цвете, есть шанс, что видно, что у него румяные щеки — румяные, как яблоки, или как пироги, или как карамелизированный попкорн. Для Арсения оно все видится запеченным, подгоревшим, выцветшим — это грустно и тоже в какой-то степени одиноко. А щеки — для кого-то — у него румяные. Розовые или красные. Как бы оно ни выглядело. Только цветовая оболочка букв. — Блин, может, вы правда елку покупаете? — А вы елки продаете? — Нет, только показываем. — Он фыркает. Еще раз повторяет: — Простите. У Арсения тянет от улыбки щеки. Он снова запихивает руки в карманы — они выпирают: не помещаются целиком из-за вязаных варежек. — Красивое. — Очень, — говорят Арсению, и он встречается с незнакомцем взглядами. Радужка темная-темная. Может, глаза карие. Или сами по себе — серые. В темноте, даже под фонарем, не разглядишь. — Э-э… так покупаете? Слышатся смех, сугробный хруст, подъезжающие к воротам машины. Люди, так много людей. Всем нужны елки, а кто-то их цвет даже и не знает. — Родители покупают. Вон там. — Арсений тыкает за плечо незнакомца, случайно — правда случайно — задевая его. Тот дергается, отшагивает — ошпаренно, точно у Арсения руки — как нагретый утюг. Арсений широко открывает глаза: — Извините. — Ничего страшного. Меня зовут Антон, кстати. — А меня — Арсений. После такого обычно пожимают руки (в нормальном мире, в книгах, где нет разделения миров и соулмейтов), но Арсений не решается — ему до сих пор физически не по себе, что он как-то дернул человека, которого вообще не знает. Полная глупость — переживать об этом сейчас и не переживать об этом тоже. Арсений не решается, а этот Антон мнется на месте. Говорит вдруг: — Я просто отчиму помогаю. Он продает тут. Во-о-он там. И поворачивается, указывая пальцем в да-а-альний угол двора. Арсений не понимает, куда ему показывают, но кивает — чтобы не создавать помех. — Здесь тоже несколько елок. Вот. Арсений оглядывается — смотрит как раз на те темные елки, которые разглядывал до того, как подошел к ели. Недалеко от них стоит их машина. Родители скоро придут — они точно купят елку здесь, потому что оба задолбавшиеся и оба не захотят никуда больше ехать. У Антона горит улыбкой лицо — так, словно включили белые светящиеся гирлянды. Арсений снова надевает варежки. — Арсений! Антон оглядывается так, точно зовут его. Из глубины двора идут родители — со связанной большой елкой. Антон тихо говорит: — Купили у нас. — Как вы… как ты понял? — Только мы лентами связываем. Как подарки. Новый Год же. Арсений не успевает моргнуть, как оказывается один. Взгляд утыкается елочными иголками в приближающихся родителей — папа проходит мимо, таща елку, мама подталкивает Арсения в плечо. Спрашивает у него, не замерз ли он и почему не пошел за ними. Арсений качает головой. Отвечает: — Смотрел на ель. Елка лежит на крыше машины, привязанная, поверх огромной растянутой бумажной упаковки. Ее притаскивает какой-то мужчина, помогает загрузить — Арсений смотрит на все из окна, в какой-то момент отвлекается от телефон, потому что потом его укачает, пока не слышит, как открываются двери, как в гудящую греющуюся машину сначала садится мама, потом — папа. Они с чего-то смеются, уже готовые уезжать, — и Арсений только тогда поднимает голову и еще раз глядит в обесцвеченное окно. Антона не видно. Только ель, несколько елок, ходящие мимо них люди. Может, Арсений Антона просто выдумал. В шестнадцать лет ты либо залипаешь сутками в телефоне, либо тонешь в выдуманном мире — придумываешь себе героев, которые никогда ими не были, или персонажей, о которых обычно говорят только в книгах или в фильмах. Их иногда правда не смотришь — просто читаешь. Арсений утыкается лбом в водительское кресло. «Нифига он не был малявкой».

***

Утром у Арсения болят глаза. Он переворачивается с бока на бок, открывает рот, уже чувствуя, насколько опухшее, заплывшее у него лицо, как он неудобно спал. Веки — серо-каменного цвета. Арсений жмурится, видит что-то вроде белых кругов — такие обычно ползают под микроскопом в кабинете биологии, как микробы в рекламе. Надавив кулаком на лоб, Арсений ложится на спину, откидывает в сторону одеяло. Оно шуршит — наполовину падает на пол. Зевок широкий, со звуковыми эффектами. Слышно на другом континенте. Арсений приподнимает приклеенные веки и резко закрывает глаза. Ему словно их выкололи ночью, а он все равно на автомате пытается шевелить ими — одними дырищами, мышцами лица. И видел он что-то тоже по привычке — пока не прошел утренний шок, пока не упал адреналин. Может, он вообще ослеп. Арсения всегда такое пугает — мало ему черно-белого. Он пробует открыть глаза снова. Видит — затекшийся белым потолок. Серые плинтуса. И: что-то другое. Много другого. Комнату намалевали, облили банками гуаши. Только это другая гуашь. Нормальная. — Блядь, — резко выдыхает он и подскакивает. Вертит головой. Моргать хочется часто — не потому что он не верит, а потому что болят глаза, потому что все так слезится, словно тело отрицает любые оттенки, кроме черного, белого и серого. Но их нет. Их, блядь, нет. Он не знает ни одного цвета в комнате, забывает все названия, не может определить ни один, кроме белого потолка и серых плинтусов, черного чехла телефона и черной настольной лампы на столе, он не знает ни один, блядь, цвет. — Блядь! Блядь… Арсений не жмурится, не трет глаза. Он опускает взгляд на колени. Они трясутся, как трясутся руки. Колени — вообще другого цвета. Знакомый цвет волос на голени, цвет светлой простыни — но она не белая, она другая, и пальцы у него тоже другие, кажущиеся теперь длиннее, живее. Это раскраска наяву — вот только Арсений ни кусочка не закрашивал. У него даже кисточек нет. Обхватить взглядом все — как влить в себя желто-яблочный, оранжево-апельсиновый, красно-вишневый сок. Рецепторы лопаются — слишком много вкусов, запахов, цветов. Арсений видит — другой стол, другое окно, другой цветочный горшок, другие обложки книг, другая кошачья лежанка на подоконнике, другой рюкзак. Единственный в его рутине — не черно-белый. Он, кажется… Арсений присматривается, думает: это что-то между черным и светло-черным, но это не серый — это, кажется, синий. Мама говорила, что это синий. Он вспоминает. Книги — живые, они не только черные и белые. Арсению кажется, что там даже буквы будут яркие — красные, оранжевые и желтые, как капли сока. Он слезает с кровати, оборачивается на кровать — она белая, а простыня — похожа на бело-серую, бежевую. Заставка на телефоне — просто черная, а приложения — цветные. Голубые, розово-красные, серые, синие, зеленые, снова серые, они переливаются, но глаза не болят совсем — так быстро привыкли, будто Арсений всегда все видел. — Блядь, — снова повторяет он, крутясь по комнате, трогая то одну книгу, то другую, трогая то светящуюся светло-желтым мышку, то плавно плывущий цветами блокнот. Кажется, это называется градиент. Здесь он — желтый, оранжевый, розовый. Арсений не понимает, откуда он понимает цвета, он ничего не понимает снова — но у него в легких воздуха гораздо больше, чем было вчера, а глаза заново видят мир. И это, блядь, не шутки. — Это не по-настоящему. Арсений замирает посреди комнаты. Смотрит на коричневую дверь, потом — наверх. Люстра над головой — голубая. «Глаза у тебя голубые, иногда синие, а иногда правда серые». Арсений вылетает из комнаты, подходит к зеркалу в прихожей, включив свет. Повторяет себе — шепотом, еле шевеля губами (светло-розовыми, темнеющими по центру): — Глаза у тебя голубые. Радужка такая светлая, такая… каким Арсений представляет береговую полосу моря. С белыми завитками волн — кто-то где-то описал их как пивная пена. Недалеко от правды — тоже можно нахлебаться. Арсений улыбается. Прикладывает к щекам руки. Руки — краснеющие, когда чуть нажимаешь на кожу, сразу светлеющие. И дома, как назло, никого — Арсений об этом знал. У родителей последний рабочий день — перенесенный с понедельника на субботу, а у Арсения ничего сегодня нет. Он один дома — и он видит этот дом буквально впервые. Думает: это просто пиздец — не знать, не узнавать цвета. Он теперь может увидеть трехцветную кошку, может понять, какого цвета небо — сейчас оно серое, зимнее, но это другая серость, это другая зима, — может практически потрогать радугу, которая как отдельная ачивка для тех, кто наконец-то видит. Он может увидеть цвета обложек песен, ходить в цветные магазины, видеть — зеленые деревья, голубое небо, желтое солнце, как нарисованное в углу альбомного листа, красные яблоки, коричневые стволы деревьев, цвет маминых волос, цвет папиной машины, цвет кожи его одноклассников, цвет их глаз — и своих глаз. Сердце подрывается — не на месте, а потихоньку. Оно стучит, стучит, стучит, толкается в ребрах, как за жесткой решеткой, оно не верит — не верит глазам. Арсений хлопает себя по бедру, смотрит, как оно краснеет. Он греет чайник, макает в кипяченую воду пакетик, смотрит, как она желтеет, а потом темнеет. Разглядывает вещи на полках, разглядывает фотографии на трельяже, щупает волосы — словно цвет прядей можно прочувствовать, — выдавливает на пальцы шампунь (он белый — просто белый), включает и выключает свет. В гостиной — тыкает на кнопку пульта, чтобы увидеть то самое красное освещение, которое его папа постоянно рекламировал — говорил, что это идеальная атмосфера для учебы. Ничего учебного — больше похоже на что-то из порнофильма. Порнофильм. Арсения чуть не разрывает от желания — схватить телефон, полезть на гребаный порнхаб и увидеть вот такое — цвет задниц, членов, груди, чего угодно… Он еле сдерживается, чтобы сразу не снять шорты. Мозг просто лопается — как рецепторы. Над Арсением ставят мышиные эксперименты — он просто бегает по лабиринту, ищет кусок сыра, тренирует рефлексы, на самом деле это все не настоящее. Иначе, блядь, как объяснить — вот это большое, пугающее, странное, но влекущее чувство всемогущества — что с цветами он может просто, блядь, все? И елка… елка — она зеленая. Зе-ле-ная — это слово настолько идеально, господи, подходит этому цвету. Такая природа, такие листочки, такая трава — не серая, не черная, когда прошелся дождь, не белая — когда сухая. Она вот такая: зеленая-зеленая-зеленая. Как эта елка. Зимой и летом одним цветом — настоящим цветом. Арсений знает, какие на ощупь иголки, шишки, знает номинально — что каким оттенком обозначается, но… Он впервые видит природный зеленый. Когда зрение заплывает и Арсений жмурится, по щеке скатывается слеза. Арсений прихватывает ее подушечкой указательного пальца. Шмыгает, смотрит, как она плывет по его ладони, прозрачная, блестящая на коже — не призрачно-серой, а живой. Розоватая — кажется, это розовый, — у основания пальцев, светло-желтоватая посередине, где сходятся линии, желтоватая — потому что в гостиной включена лампа, потому что свет желтый, а елка — зеленая. Зеленая, еще без игрушек. И глаза у Арсения — голубые. Большие голубые глаза.

***

Опускают с небес на землю — на карте она синяя, зеленая, местами желтая. Разная. Арсений трет глаза. Смотреть на маму — на человека в принципе — в цвете очень непривычно. Его все тыркают, тыкают вопросами — когда, как, кто тебя тронул, кого тронул ты, — а Арсений не хочет даже рот открывать. Он пялится на голубые тарелки, которые мама только сегодня достала из коробки, на ее цветочно-цветастую блузку — она пошла в ней на работу и еще не переоделась, — и на собственные розовые кончики пальцев. Он… он догадывается. Но не хочет говорить. — Ты вчера с кем-то, кроме нас, виделся? — Мы ездили за елкой, — добавляет папа, зайдя на кухню и поставив греться чайник. Мама грела его буквально пару минут назад. Чайник зеленый, похожий на лес. — Там кто-то был? Ты вроде говорил с кем-то. Арсений уходит в комнату через минуту или две — не выдержав напора, их любопытства, сочувствия и той же надежды. Они рады, что Арсений видит цвета, но им нужно больше. А он не знает — он буквально только сегодня узнал, что это такое — когда твоя реальность сшита не из черно-белых лоскутков. Но знает: возможно, это был тот самый… Антон — Арсений хорошо помнит его имя. А еще помнит, как дотрагивался до него — не кожи напрямую, до его плеча или руки. Антон был в куртке — но оно все равно сработало, видимо. И Арсений бы сомневался — если бы не был уверен. Потому что он больше никого вчера не трогал. Вчера был первый день каникул. Он помнит, как говорил с Антоном, как смеялся с его шуток, как пошутил пару раз сам — что-то там было, да. В моменте… такое обычное, никуда не ведущее, но странное — уже сейчас. Когда утром просыпаешься, бегаешь как угорелый по дому, потому что — господи, блядь, цвета, все в цветах, я вижу, — а затем падаешь спиной на кровать, продолжая реветь, и не понимая — неужели оно случилось, неужели Арсений нашел. Или дождался. Догадываться, но ничего больше не делать. Арсений ведь понимал Диму — и понимает сейчас еще больше. Он не найдет Антона в сетях, он не будет ему писать, не попросит отвезти его на елочную базу — там раньше продавали рыбу (рыбов), — не пойдет туда пешком, не будет Антона ловить. Антон, может, даже не подумал о нем сегодня. Охуел — точно. Но у него вокруг — десятки людей. Десятки касаний, пока люди расплачиваются, пока он помогает таскать до машины елки. Вероятность сразу падает до нуля. А как Арсений пойдет — и что он скажет? Они друг другу никто. Он накрывает подушкой лицо и начинает тяжело дышать. Бросает ее на пол. Потолок — белый. Плинтуса — серые. А комната яркая. Живее всех живых.

***

— Ты реально сразу не пошел на улицу? Арсений мотает головой, крепче прижимает к себе рюкзак. Он замыкает круг — одноклассники смотрят на него во все глаза. Все разные — цветные: карие, темно-зеленые, снова карие, почти черные, серые и опять карие. — А я сразу пошел, — говорит Артем, — прошлым летом еще, короче. Макс громко, будто театрально вздыхает: — Я вам всем так завидую. Прям по-черному. — И на твоей улице расцветут розы, — улыбается Света, — ты не один вообще. Арсений! Ну поздравляю вообще! — Спасибо, да, — скомканно говорит он, поглядывая на расстроенного Макса. Он понимает его — даже сейчас понимает. Это всегда сенсация — когда кто-то в классе, или в школе, или в твоем районе начинает видеть цвета. В каких-то семьях принято устраивать сборища — проводы черно-белого мира. Арсений бы не хотел, чтобы мама приглашала кого-то только ради этого — слишком щепетильно, лично и… только его. Из стоящих в кругу — только трое знают, что это такое: проснуться одним утром и узнать, что мир на самом деле — не черно-белый, как привыкаешь с раннего детства, а… другой. Реагируют все тоже по-разному — Арсений плакал, стоя перед елкой, Артем побежал на улицу, Дима, как Арсений помнит, сразу позвонил бабушке и дедушке и уехал на выходные к ним, Света — купила акварель и гуашь, Лизы сегодня нет, но Арсений хорошо помнит ее историю — она проснулась посреди ночи, пошла в туалет и чуть не упала в обморок, когда включила свет и увидела, что унитаз у нее не серый, а голубой. — А ты знаешь, кто он? Ну, она. Или он, да. Арсений качает головой. Взгляд то и дело цепляется за нашивку на жилетках — зеленую, с синей вышивкой птицы и номера их гимназии. — Да че вы лясы точите, разница есть ваще? Арсюха, мои поздравления! — кричит Дима, но не его Дима, а Журавлев — он подбегает к Арсению из-за спины и громко смеется. — Ты теперь почти мужчина! — Отстань, — улыбается Арсений и отклоняется от объятий. Он не зашуганная серая (белая, черная) мышь — нормально со всеми общается. Просто… Арсению легче быть с собой — он не из тех, кто пишет обо всем в беседе, не тот, кто может рассказать, почему плохо спал, кому-то из одноклассников. Эти «маленькие разговоры» — не его. По крайней мере, не здесь. Память пшикает ему в мысли имя Антона — кем-бы-он-ни-был, но вот с ним разговор тогда — в декабре, почти три недели назад — сложился. Бывает же. Арсений все еще уверен, что выдумал его. — Правда не знаешь, кто это? Рядом остается только Света — Арсению странно осознавать, что они видят друг друга целиком. — Да нет. — Даже подозрений нет? Арсений сглатывает, мотает головой. Коридор гимназии — с красными лавочками, коричневыми горшками, золотыми кубками за стеклянной витриной, огромной сине-зеленой доской почета — со столькими цветами, что взгляд разбегается — и врезается в каждую незакрытую дверь. Они здесь светло-коричневые — оттенка охры. — Блин, грустно. Но ничего, все нормально будет. — Я и не грущу. Ни капли. Арсений доходит со Светой до кабинета, все пялясь по сторонам, пропускает ее вперед и останавливается. Сейчас будет второй урок — а потом третий, четвертый, пятый, шестой. Учим порядковые числительные вместе — как цвета. Никогда не поздно. Уже собираясь сделать шаг, Арсений промаргивается. Смотрит в сторону темно-бордовой двери на первый этаж. Он чувствует себя шпионом — шпиеном, — потому что высовывается из-за двери только наполовину, наклонившись и прищурившись. Если его мозг не ебанулся совсем, это правда… он. Со спины ошибиться еще можно, а вот с лица — нет, нетушки. Это точно Антон — тот, о котором Арсений вот-вот думал, о котором он думает каждый вечер перед сном и о котором зачем-то думал в канун новогодней ночи. Тот не вылезает из головы — и теперь протискивается в его реальность, цветную, разукрашенную, не такую блеклую, как раньше. Арсений залетает в кабинет, когда Антон начинает вертеть головой. — Что случился? — на свой манер спрашивает Дима Журавлев, подбежав к Арсению и выхватив у него рюкзак. Он хватает с первой парты чей-то пенал и делает вид, что щас замахнется. — Кто обидел? — Никто, — пробует спокойно говорить Арсений и кидает короткий взгляд на коридор, вставший высоким прямоугольником поперек двери. — Дай сюда. Дима хлопает его по плечу — и Арсений невольно думает, что, будь его соулмейтом он, его бы наверняка всего встряхнуло. Это не может быть правдой. Арсений приземляется за парту к Диме — своему Диме. Тот поднимает голову, глазами спрашивает, мол, что. Он единственный из арсеньевского окружения, кто не начал привлекать внимание к тому, что Арсений теперь видит цвета, — знает, понимает, что ему такое не нравится совсем. — Нет, ничего. Но рассказывать не хочется все равно. Дима ничего не отвечает — утыкается носом в телефон. Когда начинается урок, вместе с учителем заходит Антон — то есть случается то, чего Арсений банально, заезженно, наивно боялся больше всего на свете — белом и цветном. Антон, словно чувствуя, блядь, как-то находит Арсения глазами. Смотрит — примагниченно, примороженно. Он единственный еще без формы, в обычной белой рубашке и черных брюках. Красиво. Арсений прижимает к щеке руку. Это не американский сериал — Антон не встает перед ними, никто не говорит, что он новенький, не делает из этого целую презентацию. Все ясно и так: когда Антон, коротко кивнув, шагает между рядов к свободной парте — как назло, как по вселенскому заговору, усаживаясь ровно за Арсением. Никто не перешептывается — все просто молча поглядывают. Арсений вытянутый — линейка вместо позвонков. — Ты из какой школы? — спрашивают его, когда начинают отмечать. — Из девятой. — Хорошая, хорошая школа. — Хорошая школа, отличная школа. Арсений, кажется, единственный в классе прыскает — аж на парте слюни. Он сразу понимает отсылку — на название одной игры, из которой Арсений летом часами вылезти не мог. Понимает отсылку и ржет — а все молчат. — И правда. Ну у нас в гимназии лучше будет. Конечно, блядь. Еще бы вы не выебнулись. Арсений прячет лицо в сложенных локтях. Его почему-то трясет — дрожат зубы и колени. Голова чугунная — но в то же время пустая. Невозможно ни о чем подумать, невозможно связать ни слова. Арсений прикипает задом к стулу, пытается не вибрировать, лишний раз не дергаться, сделать вид, что все в порядке. Насильно. Почти сказать себе вслух: все нормально, Арсений. Может, Арсений чего-то не заметил? Что-то не уловил? Как Антон оказался здесь — как он его нашел? Тебе, может, это вообще все снится. Он приподнимается, щиплет себя за руку — так же наивно, с надеждой, словно не представлял этого, словно ему ничего такого не хотелось — и не завидовалось. Антон сзади покашливает, шуршит чем-то. Не снится. Даже в черно-белом — не снится.

***

Антона добавляют в беседу уже вечером — и (ну что за символика) делает это Света. Арсений отодвигает в сторону тетрадь с домашкой по математике, где есть только дата и номер упражнения, упирается локтями в стол, двигается на стуле ближе. Монитор горит антоновским открытым профилем — фамилией «Шастун», цветной фотографией, сделанной на фронталку, пустым статусом и в принципе пустым профилем. Ни одной записи на стене, несколько пабликов — ни одного кринжового, — закрытая музыка, все почищено, будто Арсения только и ждали, ну. Под фотографией — «добавить в друзья» и «отправить сообщение». Арсений клацает по аватарке, щелкает потом стрелочкой вправо — до этого снимка был только серый квадрат. Блядь. — А еще очевиднее можно? Арсений смотрит на дату публикации новой авы — третье января. Ясно. Это уже почти как приглашение. Арсений фыркает, плюясь, в ладонь. Так странно — ведь если бы Арсений бы волшебным образом нашел профиль Антона раньше, до сегодня, если бы он тогда не коснулся, но просто захотел бы его отыскать — он бы не увидел цвета его глаз, футболки и стены за ним. Стена — светло-зелено-елочная, футболка — бирюзовая, а глаза — зеленые с переливающимся в них серым. Поэтому они казались такими темными — там, у ели. Арсений просто открывает фотку в новой вкладке, один раз клацает, приближая, и пялится в его глаза. Зеленый и голубой сочетаются хорошо. Ему это все нравится — он даже не успевает сообразить, поймать, ощутить это: то, как чувства приобретают оттенки. Оборачиваются ленточками — как елки, которые продавал отчим Антона, — гирляндами, нитями. И цвета разные — повсюду разные. Очаровывает. Антон или то, что их невидимо связывает, — не понятно. Еще одна скачущая, скатывающаяся с горки мысль: Арсений почувствовал что-то еще до касания — и если это все… просто, просто объясняется соулмейтизмом, связанными душами, атомами, то Арсений будет бессилен — он будет бессилен в любом случае. Потому что: он смотрит на фотографию и хочет ее лайкнуть. Он хочет показать, что увидел, хочет тыкнуть Антону в лицо своим профилем — если он сам не нашел его уже, — хочет дернуть, обратить внимание. И в то же время — хочет спрятаться под одеяло. И даже ему ничего не говорить.

***

Антон увязывается — он высокий и большой, его тень как будто длиннее школьного забора, он буквально вяз — за Арсением и Димой на второй или третий день. Арсений думает, что это абсурдный сюр, что это путь в никуда, что он понимает, наверное, только таблицу умножения и правила перехода улицы, но никак не поведение — ни свое, ни антоновское. Он с чего-то смеется. Идет со стороны Димы. У Арсения чешутся руки — точно он долго морозил их вдали от дома, а потом зашел в квартиру и зачесал холодные ожоги до зуда. — А вы все в вэ-ка сидите? — Нет, — отзывается Дима. — Там только беседа со времен динозавров, а так — больше в Телеге. — А я в повозке. Дима фыркает. Арсений смотрит в сторону — с дурацкой улыбкой-решеткой: чтобы смех не вырвался, бессовестный, наружу и не спалил его. Спалил — в том, как ему хочется с Антоном поговорить и как он сдерживается. Вчера в гардеробе после уроков устроил танцы с бубном, чтобы избежать физического столкновения, чуть ли не нырнул под антоновскую руку, едва не уронив куртку, а сегодня — пялился на него в раздевалке перед физкультурой и все-таки, блядь, выронил спортивные штаны, когда Антон обернулся на него. Словно реально его чувствуя. Оно вот так работает — когда ты видишь цвета и находишь своего? Арсений смотрит на Антона, на его черную куртку (точно купленную во времена черно-белого видения — или просто такой вкус), на кольца на пальцах (без перчаток или варежек), на прямой нос и выпирающую нижнюю губу (розовую, как его морозные щеки) — и на его улыбающиеся глаза. Он правда улыбается — ртом и глазами. Антон и Дима уже обсуждают объективные причины, почему Телеграм лучше. Невероятный диалог — тянет на научное эссе. Арсений не понимает, почему бесится. Сам же не слушает. — Дадите свои номера? Простите, — флэшбечит Арсения Антон и наклоняется, ловя Арсения цепким взглядом. Он ассоциируется с голубым — впадает в глубокий темно-синий, как в Каспийское море, — не хочу навязываться. — О боги, точно не ты. Есть такое — когда вы еще друг друга толком не знаете, но все равно пытаетесь понять, видите ли вы мир цветным. Аккуратно, без вопросов — по поведению или внешним признакам. Арсений знает, что Дима анализирует Антона сейчас — и знает, что делал бы то же самое, если бы не был уверен. — Фух, — взмахивает рукой Антон, — с тобой решили. А с тобой? Арсений чуть не врезается в столб. Дима ржет. Антон улыбается, когда Арсений, сжав губы, обходит фонарь и коротко смотрит на него. Снег не идет, но улицы — белые. Не серо-белые, а коричнево-белые. Живее всех живых. — Осторожнее, — говорит Антон. — Буду, — отвечает Арсений, и у него екает сердце. Крыша едет. Еще три недели назад он не знал Антона, не знал — цветов, яркости мира, его оттенкового шума, он ничего не знал. А сейчас шагает — и знает, что через одного человека от него идет человек, который вселенскими законами считается его судьбой. Столько историй, сердцеразбивательных историй, а в глубине сердца теплится надежда — она рождается из той зависти, которой Арсений годами жил. — Так что? — Можно, — сглатывает Арсений. Антон, ты бы знал… насколько тебе все можно, видимо. — Диктую? Антон кусает нижнюю губу, пялясь, моргает — и отмирает: вытаскивает из куртки телефон, тыкает красными пальцами в экран. Дима говорит номер первым — а Арсений мысленно репетирует каждую цифру, последовательность цифр, будто никогда до этого не озвучивал номер вслух. Голову заливает ярко-желтым цветом — и где-то на задворках звенит сирена. Виу-виу-виу — тебе все-таки были нужны не только цвета — виу-виу-виу. — А ты далеко живешь? — Вообще нет, за гипермаркетом, в домах тех. — Антон тыкает в сторону, в которой живет Арсений, и это, блядь, уже не смешно. — О, Арсений тоже там. — О, правда? Он издевается. Он все понимает. Арсений вспыхивает — крылато-красным. Видимо, все это время он подсознательно ждал именно этого. — Правда, — бормочет он. И украдкой глядит на Антона — тот улыбается. Не нагло, не ухмылкой. Он смущается — тоже еще не привыкший к новому миру, не привыкший к тому, как их толкнула друг к дружке та самая пресловутая судьба. Неужели так бывает? Когда Дима прощается с ними, словно ничего такого не происходит, Антон переминается с ноги на ногу, прячет рот за торчащим воротником куртки и едва различимо говорит: — Можем пойти вместе. Могут пойти вместе. Арсений — внутренняя дрожь, подрагивающие пальцы, прыснувший розовый на лицо — мягко кивает. — Хорошо. Пойдем.

***

Это на что-то похоже — тот же человек, тот же снег, те же ели — не одна, несколько. Они растут вдоль широкого тротуара у дороги, иногда сбрасывают, встряхиваясь, словно собаки, с себя снег. Они не трясутся от холода, а Арсений вот-вот затрясется: он без варежек, шапки и в тонких штанах. Дурень. Снег слепит глаза. Безоблачное холодное голубое небо — тоже. — Это да, — отвечает Арсению Антон, пропустив его по узкой протоптанной дорожке вперед, — но это странно очень все равно. Ну, что в другой вселенной все завязываться может даже не на цветах. Он пару секунд молчит. Арсений вслушивается в его плавно-равномерные сугробные шаги. Второй день подряд идут вместе — только вчера Антон не зашел к Арсению во двор; он остановился у первого подъезда, спросил, в каком Арсений живет — в пятом, — помялся, как льняная ткань (светло, пастельно-зеленая), бросил однобокое, сдержанное «ну, пока?» — и ушел. Арсений смотрел ему вслед, как если бы они с Антоном были парой, разосрались на ровном месте и пошли разными дорогами — на словах и эмоциях. Как если бы они с Антоном были парой. Так странно — слышать, слушать его сейчас и понимать, что они оба знают то, что знают. Но не забегают — будто, блядь, чтобы куда-то туда попасть, нужно перелезть через забор с колючками. Не шипами — колючками от кактуса. Зеленого такого, с бело-розовым цветочком ровно посередине. Арсений сжимается от полоснувшего его по щеке ветра. — Например, на чем — другом? Антон вдруг оказывается уже под боком — идет не по тропинке, а прямо по сугробищам. Черным по белому. Ботинками по снегу. Он высокий и большой. Арсений рандомно думает, что вселенная, кажется, мыслит практично. Им будет удобно целоваться — если они будут. Розовый на щеках. — Татуировки? Типа… на запястье имя твоего суженого… — Ряженого, — зачем-то продолжает Арсений сам, будто зная, что будет, если он так сделает. Что Антон дальше скажет: — И кефирного, — смеется Антон, и звук его смеха наслаивается на арсеньевский. Сердце не на месте — покинуло пост, махнуло черно-белым флагом. — Ну типа да. Татуировка. Какое-то обозначение. Или может быть еще, короче, как в фильме «Заря», что у каждого человека своя аура — и твой соулмейт единственный человек, который увидит ее. — Жутко, что в любой из вселенных человек может быть за тысячи километров. Антон заглядывает ему в лицо — на его носу секундно тает снежинка. Глаза в зеленой тени — как под ивовым деревом. Вчера Арсений час залипал в видосы про растения. Думал: люди ко всему приспосабливаются, привыкают быстро — даже к странно-страшным событиям, — но привыкнуть, приспособиться к цветам вокруг словно… физически невозможно, хотя сначала казалось иначе. Арсения трясет от всех оттенков, от переливаний, от градиентов — он тонет под голубым небом, тает от желтого, как правда нарисованного, солнца, которое иногда просвечивается через зимнюю стужу, — и все никак не привыкает. Антон… он уже привык? Или Арсений спятил — и это неАнтон? Он коснулся кого-то — может, призрака. Или его соулмейт — дерево. Так могла бы называться очередная российская комедия. — Мама говорит, что нет ничего вообще страшного в том, чтобы… не найти кого-то. Но я все равно боюсь. — Он молчит, смотрит вперед. У Арсения застужает сердце. Но ледяная корка сразу трещит: — Боялся. — Нашел? Вброшенный в воздух вопрос — он повисает на уровне сосулек на краях крыш. Антон смеется. Арсений жмурится и отворачивается. Они идут бесконечно долго — под бесконечным голубым январским небом. Как-то так случается: Антон не уходит, да, а идет за ним — уже вдоль четвертого подъезда. Раньше Арсений постоянно путался и пытался зайти не туда, куда надо. Сейчас уже вырос. — Нашел. Как-то так случается: никто не говорит конкретно, но оба же понимают — и для этого не нужно быть соулмейтами — душевными приятелями, да. Можно просто глянуть на Антона, поймать его лучистый взгляд и почувствовать, как улыбаешься. Не делать это, не контролировать — только чувствовать. С Антоном Арсению почему-то обсуждать все вот это соулмейтское интереснее. Он не хочет никак это объяснять — за них это уже сделали, а он поддается. Мусорный бак около подъезда темно-зеленый. Лавочка, припорошенная снегом, расклеенные у двери рекламки — с номерами, адресами и именами. С цветными и черно-белыми картинками. Арсений останавливается. Антон останавливается тоже. — Ты видишь цвета, да? У Арсения перехватывает дыхание и сводит живот. Он вздергивает подбородок, поправляет рюкзак. Думает: завтра шесть уроков. Думает: я снова его увижу. — Да. Вижу. — Ярко? Антон зажевывает нижнюю губу, снова прячет рот за воротником. Хорошо, что Дима живет в другой стороне. Раньше Арсений бесился — и расстраивался. Завидовал тем, у кого друзья живут в том же подъезде, с кем не надо в итоге расходиться, — а теперь ему даже… нормально. Как будто так и должно было быть. — Обычно? — Я имею в виду… оно у тебя сияет? Блестит? — Цвета? Антон кивает, пристально смотря ему в глаза. — Нет, а у тебя? — Блестят. Особенно тут. — И он тыкает указательным пальцем Арсению в глаза. — Когда мы в первый раз встретились, я так и думал — они либо голубые, либо серые. Почему… почему он так прямо и внезапно об этом говорит? Арсений не умеет на такое отвечать — у него, блядь, до этого не было соулмейтов, которые о нем думают, которые его сканирует, говорят что-то, не говоря прямо. — Ты еще тогда не знал, что мы… Арсений разводит — мостами — руки. Взмахивает ими. Сердце сворачивается пушистым котячьим комочком, прячет нос за хвостом. И шерстка — трехцветная. Впервые в груди тянет ощущением, что вот так и должно быть. Арсений не знает, как в этом находиться, быть, но — как будто так и должно было случиться. Абсолютное помутнение вселенского масштаба. Цвета не блестят — но они яркие, они нормальные, они окружают их двоих, не давят — оборачиваются, как ленты. Может, их больше никто в мире не видит и все остальные притворяются, называют желтый синим, а белый — черным, идут на красный, стоят на зеленом, дарят бирюзовые розы и считают, что красный — это цвет страсти, когда держат темно-коричневую простыню. Может, они только вдвоем тут — думали, какие у них глаза, серые или голубые, серые или карие. — Сейчас все не так. Знаю сейчас. Очень. — Очень? Антон едва кивает. Арсений впервые видит, как он краснеет. Очаровательно краснеющий Антон. — Да. Очень. Рыхлое, как снег, «пока». Арсений снова смотрит Антону вслед — сегодня Антон оборачивается и улыбается ему. Сегодня он ярче, чем небо, сегодня он слепит Арсения вместо цветов — он и есть ярко-желтый, ярко-оранжевый, ярко-красный. Бликующее пятно в арсеньевской памяти. Они еще толком друг друга не знают. Но Арсения никогда не тянуло вот так. Он хлопает себя по щекам, зачем-то вертится вокруг своей оси. Под подушку не заглядывает, вслух ничего не говорит — но ему вдруг хочется лечь прямо здесь и нарисовать снежного ангела пальцем, построить город для снеговиков, поселиться в ледяной крепости. Сделать штуки, которые никогда не хотелось. Абсолютное помешательство — вселенского, бесконечного масштаба.

***

— Это Антон. Дима выдергивает наушники из ушей — но не переспрашивает, не делает удивленное лицо, остается таким же невозмутимым. Но чуть-чуть шокируется — у него дергаются бровь и дергается компьютерная мышка между пальцев. Арсений отбрасывает телефон и молчание. — Офигеть. А он знает, что ты — это ты? Самый неожиданный вопрос. Арсений кивает. — Все знает и понимает. Дима молчит. Арсений уже думает, что он так ничего, как бывает, и не скажет, но проходит минута, или две, или три — и Дима перестает хмуриться, пусто глядя в монитор, и поворачивается на крутящемся стуле к Арсению. Тот лежит поперек его кровати — свисают пятки, свисают вытянутые руки. Никогда никуда не ведущее «подготовимся к контрольной» — потому что сначала их распирает от смеха, потом они пинают хуи, потом снова с чего-то ржут, едят и разбредаются по углам спальни. Дима с кем-то переписывается, Арсений — познает границы собственного «я». А еще — границы, где заканчивается соулмейтизм и начинается настоящая влюбленность. Она чуть зудит — как заживающая ранка. Все слишком быстро и внезапно. Как у всех — но Арсений все равно чувствует исключительность. Не как у всех. Не у них. — Я думал, ты не примешь это так быстро. Он не расспрашивает и не лезет — ждет, когда Арсений расскажет сам. А может, Арсений впервые хочет, чтобы его расспросили, чтобы к нему полезли. — Я… не принял. Постепенно привыкаю. К цветам — и к нему. Арсений утыкается лбом в матрас. Дима говорит: — Даже у меня с Катей не так все стремительно, как у тебя. И больше ничего не говорит — отворачивается, снова начинает что-то печатать. Арсений думает, что Дима чуть-чуть завидует, и ему неловко и стыдно — за вещи, которые он не контролировал и не контролирует. Он хочет что-то сказать и сделать, но ничего не говорится и не делается. Испуганно жмется в угол — пыльный, мышиного цвета. Там не включают свет — и все такое же черно-белое, как было. Все там так или иначе оказываются снова. Арсений тянется к телефону. Антон пишет: «или может, в другой вселенной своего соулмейта надо обязательно обнять……. а теперь прикинь, что у человека ГАПТОФОБИЯ», — и у Арсения сразу столько слов и разгонов, что он крепче сжимает в руке телефон, надеясь, что не забудет ни один из ответов. Повторяет сам себе: это Антон. С их первой встречи прошел месяц. Елка все еще стоит в гостиной.

***

Когда наступает весна, Арсений почти уверен, что влюбленность в Антона сильнее их связи — на всех научных уровнях. Если бы он встретил его раньше, но не коснулся — и их бы что-то связало, он бы почувствовал то же самое. Он бы так же думал: «Меня тянет к нему каждый день все сильнее и сильнее. Иногда я не помню, какой была жизнь до, и я хочу тысячу раз все гиперболизировать, увеличить — как под лупой, хочу, чтобы оно было большим, больше всего на свете, больше самого Антона. Меня тянет к нему, я влюбляюсь, я впервые влюбляюсь, я уже влюбился в него — и пофиг, похуй, на чем это основано». Арсений видит мир в цвете, он впервые видит настоящую весну. Антон зовет его гулять вечерами — в марте, когда еще холодно, в апреле, когда темнеет все позже и позже, в будние и выходные — и Арсений вылетает из подъезда, чуть не спотыкаясь на ступенях, по которым спускается всю жизнь, и у него все горит, как не горело никогда. Это не пусто, не оборот мысли — это правда ощущается вот так. Как-то солнце, как зеленеющие деревья, как красные кроссовки вместо ботинок, как прозрачный чехол с запиской от Антона под ним, как его краснеющие щеки, как увядающая серо-белая зима, как плетущаяся цветами и зеленью весна. Как Антон — красный, желтый, оранжевый. Как смешанные соки, от которых слишком сладко, но все равно их пьешь. Арсений прижимается лопатками к стене подъезда. Улыбается, закрывает глаза. Антон стоит рядом, дует на его челку — зажимает его, как и обещал. Не руками. Еще ни разу — открыто. Арсений не представляет, что с ним будет, когда они коснутся друг друга. Он буквально не представляет. — Некуда бежать, — говорит Антон и наклоняет голову. Над головами — старые балконы, которых Арсений в детстве всегда боялся. Они выглядели как картинки-приложения к статьям из газет — о том, кому расшибло балконом головы. Сейчас Арсений не думает вообще. Смотрит на Антона. Прошло два месяца, больше двух месяцев — и руки, ноги, тело к Антону магнитятся. Заставляют их коснуться друг друга — но они решили: подождать. Посмотреть, какое оно — застрявшее между. — Я не бегу, — слащаво, романтично отвечает Арсений и улыбается. Глаза у Антона такие открытые, такие лучистые — блестящие, искрящиеся. В них, как в воде, отражается солнце, вязнущее в ветках деревьев. — Я даже… напротив. Он вскидывает руку, растопыривает пальцы. Антон медленно переводит взгляд — с лица на ладонь. Сглатывает так, что Арсений слышит и у него теплеет в животе. — Потрогать? — Если хочешь. Антон прикусывает губы. Где-то над ними из окна слышится кошачий крик. Задушевный такой, просящийся на улицу, на свободу — Арсений тоже там был. Коты и собаки видят мир цветными. Им не нужно друг друга искать — или ждать. Арсений прикрывает глаза. Вдруг Антон… правда коснется. Если бы они были в том фильме, о котором Антон пару месяцев назад говорил, Антон бы был градиентом — он не вписывается ни в один из цветов, он разный, он яркий, он пастельный, он светлый и темный, он жидкий и густой, он акварельный и масляный, он что-то между детской гуашью и тюбиками для профессиональных картин. Арсений стоит с закрытыми глазами, а ему так светло — а ведь солнце не светит им в лица. — Не бойся. Смотри. Взгляд сразу цепляется за пальцы Антона — они застывают ровно напротив арсеньевских. Ему достаточно только дернуть рукой, самым кончиком — задеть пиксель, фрагмент, кусочек. Не будет запозданий, оно случится мгновенно — тот момент, где они должны понять, что они — это они. Арсений спрашивал: как ты понял, что это я? Антон сказал, что он не понял — что до него дошло только тогда, когда он перевелся в их гимназию. Таблица не снилась, яблоко не падало — само случилось. Сейчас он держит ладонь напротив арсеньевской. Чего-то ждет или выжидает — Арсения или момент. Мимо проходит женщина с рюкзаком на спине, в джинсах и в джинсовке, и ей же нет дела до них, но Арсений все равно вжимается сильнее в стену — и Антон делает еще один шаг. Расстояние между руками, замершими в воздухе, с расставленными пальцами, сокращается. Сдвигается — до атомного уровня. Арсений почти чувствует, как двигается время. Шепчет: — Рискнешь? — Я могу, — слышится внезапно судорожное. — Вдруг меня кто-то сейчас толкнет и… За Антоном — бело-голубой киоск с молочными продуктами, высокая липа, дорога между тротуаром и входом к Арсению во двор. Он закрывает Арсению путь, он прижимает его, зажимает, не касаясь. Сумасшествие. Оно темно-оранжевого цвета. — Есть ли те, кто так друг друга и не коснулся? — спрашивает Арсений, наблюдая за подрагивающими чужими пальцами. У Антона по лицу течет улыбка. — Надеюсь, не мы. Арсений думает, что ему признались в любви. Обычно они садятся на одной из лавочек на детской площадке — спиной к другим, к родителям и детям. Сидят не вплотную — на прошлых выходных Арсений вслух называл предмет и его цвет, а Антон зачем-то записывал это все в заметки. Вчера они молча пили одну газировку на двоих, пока Антон не сказал, что это лучшее свидание в его жизни — и Арсений снова не знал, как реагировать. Сегодня — Арсений протирает подъезд, Антон не отходит Он зажимает. — Мы потрогаем друг друга до лета? — Не задавай мне таких вопросов, — говорит Арсений и мягко отводит руку, сгибает и разгибает — сгибает и разгибает пальцы. Коротко улыбается. Антон улыбается в ответ — блестящим жемчужно-желтым. — Я далеко не гляжу. — Надо высоко сидеть, чтобы высоко глядеть. — Арсений задерживает дыхание. Слышит почти заранее: — Сядешь на меня? Он хочет пошутить — или не пошутить — мол, он может сесть на лицо, но в прямом смысле прикусывает язык, ныряет под антоновскую руку, надеясь, что его поймают и схватят, потрогают, и потягивается. Говорит, делая из звуков жвачку: — Ты ненормальный. — Как и ты. Как и он. Сегодня Антон провожает его прямо до квартиры.

***

Стены в раздевалке желтого цвета. Тут несколько коричневых лавочек — пять штук вдоль стены — и настенные ящики без дверц. Арсений всегда оставляет рюкзак на лавке, а форму раскладывает поверх нее — чтобы не помялось и чтобы не выглядеть после физкультуры еще хуже: потным, растрепанным — еще и в вытащенной из жопы одежде. Антон дожидается его у двери. Арсений копошится: пытается мокрыми пальцами собрать прилипшие к брюкам нитки, пыль и кошачью шерсть. Димы сегодня нет. Сказал, что после вчерашнего плохо себя чувствует. Вчерашнее — это его прогулка с Катей, где она в конце концов дотронулась до его плеча (на что-то это похоже), где они оба ничего толком не почувствовали, но сегодня оба слегли с температурой — так редко бывает, но бывает. Арсений сразу перенес все на себя. У них с Антоном… будет тот обещанный маленький смертельный оргазм — или они так же слягут? Диму можно поздравлять. Оно свершилось — спустя полгода метаний. У них с Антоном правда все… быстрее. — Ты там долго? — Щас, — бросает Арсений, продолжая тереть ткань над коленом. Пятно еще какое-то, бля. — Запачкался. — Можешь не поворачиваться, — доносится до Арсения тихое, плещущее темно-синим. — Мне все нравится. Стоит Арсений к Антону задом — как избушка на курьих ножках к лесу. Антон бы сказал, что ножки у Арсения не курьи. Сказал бы: ну секси. Арсений закидывает голову к потолку. Лицо вспотевшее. Он выбрасывает в пластиковое мусорное ведро уже высохшую влажную салфетку, приглаживает волосы и поворачивается к Антону — с улыбкой. В низу живота — затопленная горячей водой пустошь. Тащит, магнитит, тянет. Прошло столько месяцев — и оно все то же. В какие-то дни чуть меньше, в какие-то — сильно больше. Оно удивительное, новое, пугающее, но ощущающееся как самая правильная вещь на свете — любых цветов. — Бери вещи давай. Пялишься стоишь. Антон ухмыляется, вдруг делает несколько шагов к нему. Арсений резко хватает рюкзак с лавочки, приговаривая: — Мне уже и попялиться нельзя, просто беспредел… — Нет, почему — все можно, ты же… Раздается звон монет. Они вылетают из маленького кармашка в рюкзаке — Арсений забыл его закрыть, когда вытаскивал салфетки. Сейчас две монеты лежат ровно в противоположных сторонах — у ног Арсения и у ног Антона. — Что за монеты? Антон поднимает ту, что валяется около него. Забывается весь диалог до этого — Арсений подцепляет кругляшок, вскидывается и смотрит на то, как Антон щупает, разглядывает монету, то поднимая ее — ближе к солнцу, — то приближая к глазам. Арсений помнит, что он коллекционирует их, и улыбается — об этих монетках он не говорил. — Китайские фени. — Откуда они у тебя? — Дома лежали. Я забрал. Никогда не спрашивал откуда. Антон обалдевше пялится ему в лицо. Делает шаг. Арсений медленно кладет рюкзак позади себя — снова на лавочку. Слышит, как долбится в ушах, в горле сердце. Натянутые позвонки, прямая линия плеч — и расслабленно приоткрытые губы. От Антона точно исходит свет, точечный, стукающийся об Арсения, проникающий внутрь. Это помешательство — и это влюбленность. Она стучит в груди вместо сердца — в эту минуту точно. — Держи. — Хочешь себе забрать? Они одинаковые, давай… одна останется у тебя. — Парные монеты? Арсений прикусывает кончик языка и медленно кивает. Глаза Антона сейчас зеленее, чем ели, но они бы не стали ответом на загадку «зимой и летом одним цветом», потому что они то светлее, то темнее, то зеленее, то серее — и Арсений хочет видеть каждую, господи-боже, их грань. — Давай. Парные. — Пока возьми. Когда Антон раскрывает ладонь, посередине которой лежит серебряная монета с выведенной на ней рельефной пятеркой, Арсений думает, что это был бы идеальный момент — дотронуться друг до дружки, перешагнуть через то, что они несколько месяцев оттягивали. Это просто идеальный момент — никого рядом, оно случайное и намеренное, и кто-то из них… может рискнуть. — Берешь? — Зачем? — Возьми. Арсений — завороженно, ведясь, тянуще — приподнимает свободную руку, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимает в другой ладони монету и касается — вроде бы монеты, вроде бы не выходя за ее кругло-железные границы, но касается именно Антона — самыми кончиками пальцев. Ожидает — электричество, ток, тряску, что-то, что перекрасит его мир еще сильнее, мороз или горячий удар, снова ток и электрический заряд, — но ничего не случается. Он просто держит пять пальцев вокруг монеты, тыкаясь ими в кожу Антона, и глазеет ему в лицо, пунцовое, улыбающееся. Повсюду талдычат: это почти как оргазм. А Арсению так спокойно, ровно, будто он стоит на морском побережье, тишина, штиль, и он не в желто-коричневой раздевалке, а у сине-прозрачной воды, по которой скачут, исчезая и появляясь, блестящие солнечные лучи. Антон надавливает на арсеньевскую руку, раскладывает ее пластом поверх своей — кончиками пальцев в кончики пальцев. Практически одного размера, точечно, прямо — как, блядь, надо. Он переворачивает их ладони. Монета оказывается у Арсения. — А теперь отдай. — Эти твои игрища… — Сердечные, — хихикает Антон и вдруг — одной секундой — притягивает ладонь Арсения к губам и чмокает, когда он отдает ему монету. — Спасибо. Арсения шандарахает током — он аж вздрагивает, широко открывая глаза, и смотрит на губы Антона. Его. Только что. Поцеловали. Не в рот — но поцеловали пальцы, и это… это… Они дотронулись. Оно все трещит, лопается, переливается. Внутри — все равно спокойно. А они все говорили… оргазм, оргазм. У Арсения он, видимо, еще впереди — сейчас был маленький спойлер, когда Антон полез его целовать. — Ты полез меня целовать. Антон отводит взгляд и крепче сжимает ему пальцы.

***

Под вечер Арсения начинает знобить — он меряет температуру (ее нет — красная полоска не ползет выше тридцати шести и шести), накрывается одеялом, наливает себе чай, а потом не выдерживает — ни одной мысли в голове, только тянет, тянет к Антону. Ему не хочется писать и звонить никому другому, ему хочется добраться до Антона — не искать легких путей и выпрыгнуть в окно, пробежать через весь район и добежать до дома Антона. Он в десяти минутах ходьбы, в паре минут бега — ему просто нужно оказаться там. Номер плывет перед глазами. Желтый свет от мышки ярче, сильнее — слепит солнцем. Небо, стучащееся в окно, оказывается ближе и объемнее, голубее, чем глаза Арсения, все громче, шире, цветнее. И голос Антона — он скачет от лилового до густо-фиолетового. — Меня трясет, — запыханно говорит Арсений, смотря на дрожащую коленку. Он утыкается ей в стол. — Тебя не трясет? Антон отвечает не сразу — сначала Арсений слышит покашливание и только потом — слова: — Неожиданно сильно. — Температуры нет? — Нет, а у тебя? — Нет, — растерянно отвечает Арсений. Он жмурится, чтобы глаза не болели. Впервые искренне хочет по-цветному ослепнуть — хотя бы на пару минут; настолько неприятно. — Ты дома же? Антон согласно мычит. Арсений закрывает глаза: пытается представить его — лежащего на кровати, уткнувшегося пяткой в стену, в трениках и футболке, с жарким красным лицом, трясущегося, со стукающимися друг об дружку зубами и влажными руками — они всегда у него такие. — Давай я приду? Арсений тянет задушенное красным цветом «да». Пожалуйста. — Встретимся на площадке? — Я бегу. Арсений не знает, как переживает следующие минуты — десять или двадцать, тридцать или сорок. Он не выпрыгивает из окна, но выскакивает, не споткнувшись, из подъезда. Кто-то оглядывается на него, откуда-то слышатся голоса, а у Арсения совсем отлетают тормоза — он мнется у дороги, вглядываясь в площадку, крепко сжимая кулаки и не зная, как сейчас выглядит. Безумным, влюбленным, помешанным, взбешенным, растрепанным, спокойным — он может быть сейчас любым, но это не будет иметь значения, блядь, это вообще ничего не значит, пока его тело трясет, пока Антона еще не видно, но его приближение чувствуется — дергается невидимая нить, соединяющая их. У нити тоже должен быть цвет. Если бы Арсений мог его выбрать, это был бы зелено-синий — цвет их гимназической формы, цвет ясного весеннего дня, цвет их глаз. Он улыбается. Если бы он тогда не поехал на елочную базу, они бы с Антоном познакомились в других условиях. Другого убеждения нет — но Арсений ведь поехал. И Антон сегодня в гимназии поцеловал ему руку, и Арсений сам прикоснулся к его руке, и они несколько месяцев тянули. Причина ясна: чтобы им сейчас не пришлось миллион лет одеваться, нахрен, в прихожей и шуровать друг к другу через сугробы и мороз. Как знали. Арсений ждет Антона на лавочке — фоткает трехцветную кошку, которая сидит под цветущим розовыми цветочками кустом, ковыряет носком кроссовки землю. Рисует кривое сердце и затирает его — неловко. У Димы была температура, у Арсения дрожит тело — и оно все вроде бы похожее, но все равно совершенно непредсказуемое. Арсений ведь… завидовал, да, и сейчас местами завидует — но уже не так черно-черно. Завидует только тому, что Дима знал Катю раньше — в прямом смысле. Арсений себя так чувствует — смотрит на человека, слышит его голос, чувствует его приближение и знает, уже знает, что это такое — знать его годами. А между ними — несколько месяцев. И десять минут ходьбы. Антон наваливается на него со спины, крепко жмется, горячо дышит на ухо. У него на запястье белый жемчужный браслет, и он вдавливается Арсению в плечо — когда он смеется и жмурится, понимая, что уже вообще не дрожит. Слова смыкаются вместе с губами. Рядом шелестят деревья, пахнет выхлопами и цветами. Антон большой и высокий, он теплый, он такой близкий — Арсений вжимается в него, трется щекой об его руку, обхватывающую шею, ластится, примыкает к нему. Это не очень удобно физически — именно Антону — так сильно наклоняться, но он никуда не отходит, а значит… ему все нравится. Он говорил — он так хочет Арсения обнять. Чаще всего он пишет об этом ночью. Интересно, будет ли писать теперь — когда они могут обниматься каждый день? Арсений снова сворачивается — клубочком из бабушкиной корзинки с пряжей. Там больше темных оттенков — черных, серых, смешанных, — чем светлых, потому что дедушке нравятся зимние носки именно этих цветов. Правда… цветов. Арсений до января считал, что это и не цвета вовсе — какая-то хренотень, с которой рождаются люди, та самая пустошь, ничего, затык перед реальной жизнью. Но сейчас уже не так. Сейчас у Антона черная футболка. Серые кроссы. Арсений смотрит на них, когда Антон садится рядом и кладет голову ему на плечо. Им удобно — один рост практически. Но Антон чуть выше. — Ты в кого-то влюблялся? Арсений задерживает дыхание и сглатывает. Голос отчего-то хриплый, негромкий: — Нет. Я девственно чист. — Прям везде? — Закрой пасть. — Эту пасть тебе еще сосать. На язык ложится — как таблетка, как жвачка, как леденец: — Не только пасть. Видеть лицо Антона — готового шутить или не совсем шутить на такие темы восемнадцать-плюс-онли, но внезапно смущающегося прямого пошлого подката, — это пощупать кролика на удачу, серьезно. Арсения так распирает, что он не может перестать смеяться, аж с лавочки сползает и толкает Антона в лопатки, обойдя его. Тот чуть не затаскивает Арсения на колени. Колени у Антона нежно-розовые, скатывающиеся в бледно-бежевый. Арсений смотрит на них всегда, когда видит Антона в шортах или трусах — у него в квартире или в раздевалке перед физкультурой и после. — Почему нас так трясло? — Из-за касания сегодня? Антон пожимает плечами. — Бабушка мне все детство говорила, что при втором прикосновении кружится голова и тошнит. — Бля, они нам вообще все разное рассказывали, — хлопает себя по лбу Арсений, снова садится рядышком. Сводит и разводит колени. Шею мацает теплый ветерок. — У Димы температура поднималась. — Хотя бы кому-то было хорошо? Арсений пихает Антона плечом. Тот айкает и отодвигается на самый край лавочки. — Вот и сиди там, бессовестный. Не хорошо ему. Весна цветет розовым, зеленым и белым — она пахнет как начало чего-то нового, как волосы Антона, когда прижимаешься к ним носом, пока он несколько минут — пока удобно — лежит у тебя на коленях, пахнет как старые книги, в цвете выглядящие как новые, пахнет как лавандовое мыло и нектарины, которые продают на улицах; цветет белым, зеленым и розовым — и немного желтым, потому что солнца все-таки больше, пусть это солнце и не желтое, когда смотришь на небо. — Мне хорошо вообще-то, — слышит Арсений. Прислушивается к себе: он совсем не дрожит. — Тогда не драконь меня. — Если ты дракон, то я осел. — Не надо так грубо. — Это культурная отсылка на самый великий мультфильм в мире. Кстати, на пятую часть вместе сходим? Арсений тихо, улыбчиво вздыхает. — Сходим.

***

Черныш мешает им целоваться. Он скребется в дверь, орет благим матом, будто Арсений не кормил его вечность — час, — он просто, блядь, ревнует. Понимаемо, Арсений бы тоже ревновал, если бы кто-то целовал Антона. Тот спрашивал, был ли влюблен Арсений в кого-то, а Арсений так и не решился узнать у него в ответ — почему-то страшно и… грустно… узнавать, что у него кто-то уже был — может быть, везде, а может быть, только внутри. Говорят — в сердце. Был в сердце. Арсений туда еще никого, кроме близких и друзей, не пускал. Антон еще и причмокивает. Он лежит сверху — руками в матрас, животом в живот. — Мне с ним поговорить? — Ты знаешь кошачий? — медленно, еле ворочая языком, тянет Арсений. Антон хихикает, коротко лижет Арсению щеку. — Это ты его знаешь. Вы с Чернышом прям одно лицо. — У меня что, такие же боярские усища? Смех отражается от оконных стекол. На стенах и предметах все еще висят стикеры. В комнате темно, прохладно, но на улице еще холоднее — это они тут надышали, пока зацеловывали друг другу пасти. Когда Антон так вжимается в него, Арсению… жарко. Оранжево-жарко. — Вы оба требуете внимания. Арсений вдавливает затылок в подушку. Пальцы мягко водят по антоновскому затылку, пока тот дышит ему в ухо, оставляет влажные розовые пятна на коже. Он весь — розовый. От пяток до щек, которые Арсений обожает щупать, когда Антон вот-вот заснет и вот-вот проснется. — А ты прям вообще независимый, как четвертое июля. Черныш снова скребет дверь. Арсений вытаскивает из-под головы подушку и бросает ее в сторону его крика — Черныш орет еще громче. — Это психологическое насилие над котом, а у него нет возможности пройти когнитивно-поведенческую терапию. Арсений быстро щиплет Антона за шею. Тот прикусывает ему ключицу. Арсений даже не дергается. — Давай пустим его. Вместо ответа Арсений вжимается ртом в антоновский. Если бы у поцелуев был цвет, он был бы цвета распухших губ, слюней на подбородке и горящих щек. У Антона получается держать баланс между пошлостью, гольной, откровенной, где он запихивает Арсению в пасть язык и широко открывает рот, — и нежностью, потому что его руки в этот момент гладят арсеньевский бок, катятся по бедру, как по радужной горке, а губы — растягиваются улыбкой. Не до небес — до космоса, в котором все непривычное, и светящееся, и огромное. Как у них. Мысли у Арсения романтичнее всех любовных романов вместе взятых. — Мне кажется, я стал менее злым и раздраженным… чем когда я тебя не знал. Антон выцеловывает ему рисунки на щеке, завалившись рядом на бок и обхватив его руками и ногами. Бормочет между чмоканьями: — Не верю, что ты был злым. — Был, — вздыхает Арсений. — Ходил как взбешенная собака. — Собаки помнят долго, кто дал им тепла. — Там же лисы и волки были, — дурашливо улыбается Арсений и ввязывает пальцы Антону в волосы — пока солнце занято другими. Антон что-то неразборчиво мычит. Черныш, кажется, сваливает — перестает унижаться перед человечишками. Арсений надеется, что он не сильно обижается — просто Антон скоро уйдет, а Черныш сможет поспать у Арсения на животе или на спине ночью. — Похуй. — Поцелуй в ключицу. Арсений сглатывает и думает, что Антону было слышно — он тихо сглатывает в ответ. — А я до тебя буквально ничего не видел. Никто не был таким, как ты. — Никто? Момент икс, вишенка на торте, контрольный вопрос. Арсений задерживает дыхание. Внутри лопаются мыльные пузыри. Они отражают солнце, под которым каждый день выстраивается очередь из миллиарда людей — и они об этом сами не знают. Ищут и ждут, ждут… и ищут. — Никто. — Правда? Арсений уже все понял, но… ему просто хочется услышать одно-единственное, упрятанное, как они сейчас — от всего мира: — Правда. У слов нет цвета, но если бы они были — Арсений бы сказал, что все слова, шутки, рассказы, истории, переживания, чувства, все, что выражается антоновским голосом, — оно все светофорное. Звучащее — но не так, как метроном, а как приливающая к берегу вода. Покачивающаяся, пушистая, она не сбивает с ног, а только успокаивает. Оно красное, желтое и зеленое — и Арсению хочется идти на каждый из этих цветов.

***

Time, wondrous time,

Gave me the blues and then purple-pink skies,

And it's cool, baby, with me

And isn't it just so pretty to think

All along there was some

Invisible string

Tying you to me?

Мир не пастельный, не яркий, не блестящий, он ровный и плоский в цветах — Арсений знал все его настоящие шероховатости, размеры и рельефы до того, как научился видеть. Антон такой же, как Арсений, — он озвучивает эту же мысль раньше, чем Арсений успевает ее сформулировать. Он сидит рядом на той же лавочке и смотрит в чужие окна — не вглядывается, просто смотрит на шевелящиеся за подсвеченными желтым или белым занавесками тени. Арсений держит его руку на ногах и гладит пальцы — беспорядочно, интуитивно, как обычно гладит Арсению спину Антон. — У тебя красное сердце. — Краснее твоего? Антон даже не удивляется тому, что Арсений говорит, и это приятно — как его уточняющие вопросы, будто… они правда обсуждают что-то серьезное. — У меня оно серебряное. — О, как монеты, да? Тогда у меня тоже. — Нет, у тебя красное, — Арсений потирается щекой об антоновское плечо, ощущая, как шуршит бирюзовая хлопковая ткань футболки, — красный и серебряный любят друг друга, но никто об этом не знает. — Эти твои шифры… Антон чмокает Арсения в лоб. И вдруг откуда-то достает одуванчик — всовывает его Арсению в волосы и довольно пялится, щурясь, на него. Одуванчики — ярко-желтые, с маленькими черными точками — уже отцвели. Вместо них между травинок засиживаются воздушные серые облачка. Арсений знает их с детства — с маленькими, желтыми одуванчиками познакомился только в этом году. — Ты самый красивый. — Красивее, чем ты? — возвращает Антону Арсений словцо. Тот кивает, а Арсений качает головой. — Врешь. — Это ты врешь. Врунишка. — В штанишках. — Лучше без них, конечно, — хихикает Антон и коротко целует его в губы. — Ходи так всю жизнь. Что он имеет в виду — никто не знает. Арсений намеренно не уточняет, но соглашается. Все гладит Антону пальцы, запястье, тыльную сторону ладони, почему-то именно сейчас вспоминая слова Светы — о том, что это грустно — не знать, кто твой соулмейт, — и слова Димы… они отпечатались невидимыми татуировками — о том, что, когда кого-то находишь, успокаиваешься. Арсений ведь был уверен, что у него так не будет, что он всегда будет с ума сходить. А оно не получается больше — так было, в начале. Там било током и шарахало из стороны в сторону, но сейчас ведь уже не так. Сейчас вообще уже не так. — Надеюсь, я никогда не ослепну. Арсений говорит: надеюсь, ты всегда будешь вот здесь. Антон кивает. Говорит одно-единственное: — Тоже. Я тоже надеюсь. Все цвета вернулись по домам — тихонько прошмыгнули по комнатам, прикрыли двери и сказали: «Нас никто не воровал, это мы сами ушли — так будет лучше». И правда лучше — грустно только, что к кому-то они так и не возвращаются. Но Арсений не хочет об этом думать. Он прячет лицо у Антона в шее, слышит его смех и хочет, чтобы половина десятого вечера никогда не наступала — или наступала всегда. Его маленький мир, в котором есть родители, друзья, Антон и большие цвета жизни — вместе с желтым уживется черный, а вместе с белым — темно-фиолетовый. Они все в одной лодке — жалко, что без собаки. Пока.