Картина сумасшедшего.

Вокруг одни белые стены. Они давят. Они всегда давили. Вся его жизнь находилась именно здесь, среди этих чертовых бетонных стен, где нет места ничему живому. Контроль — их главный принцип, их религия. Наверняка эти мерзкие твари читали книгу с каким-нибудь идиотским названием вроде “Как правильно воспитать человека”. Они были бы в восторге от такой дряни. И ведь даже не пытались скрывать своё превосходство. Открыто демонстрировали: их жизни чего-то стоят, а вот наши — ни гроша, ни фунта. Люди для них — дешёвые куклы, собственность, товар без права на революцию. Всегда так было, да? В природе сильный пожирает слабого. Только вот… дети? Маленькие, незнакомые с настоящей жизнью? Они этого заслужили? Внутри так называемой “библиотеки”, больше похожей на место пыток, Тилл мог найти единственное, что хоть немного напоминало ему о свободе: комиксы. Они лежали высоко, очень высоко, где ему приходилось тянуться до боли в руках. Черно-белые картинки, иногда раскрашенные, — эти истории он любил. Особенно про героев. Смешно, что его всегда запирали сюда за “непослушание”, словно это было для него наказанием. Его хозяин, эта дрянь, каждый раз был готов треснуть от злости. Как же всё таки Тилл его выводил. Это был почти спорт: сломать того, кто думал, что контролирует. Растоптать, выставить идиотом. Потому что это было проще простого. Дети, другие, ненавидели его. Придумали ему дурацкие прозвища: хулиган, выскочка, чертовка. А нечесть называла его грязной шлюхой и участником особого шоу. Но Тилл никогда не шёл за их зовом и был сам по себе. Он не дикий зверь, но и не пресмыкающееся. В его голове был свой мир — царство анархии, где всегда гремел тяжелый звук электрогитары, которая уже звучит не так чисто, как грязно. Весь его путь состоял из очень не ровной поверхности, падать в грязь уже не в первой, но он всегда вставал. А вот они… они ломались легко. Особенно один. Этот блондин, этот хренов статный красавчик, любимчик всех, а ещё блядотный пиздец. Светловолосый, но внутри абсолютно пустой. Как дохлая кукла. Гибрид, наверное. Может, бог ошибся, когда создавал его, и вместо человека получился какой-то уродливый компромисс? Это же ебанная девчонка только с хуем. Рисовать его? Даже не думалось. Неинтересно. Слишком блеклый. Безликий. И, что самое ужасное, его даже жалеть невозможно. Тилл наблюдал за ним только из любопытства. Этот парень вызывал омерзение и одновременно желание смотреть. Как он ползал перед своим хозяином, как стелился, подмахивал бедрами, готовый отдать всё за одобрение. Пустота. Ничего больше. И ведь это выбирает публика? Это посредственное ничтожество? А не, например, очаровательную Мизи? Смешно, до боли. Но Тилл не такой. Он — другой. И он знал это. Он не падал, не продавался. Не ломался, как все эти слабаки. Спасибо хозяину за холсты, краски, мольберт. Спасибо за то, что он даёт ему средства для творчества. Но Тилл всё равно возвращался к старому — к стенам и баллончикам с краской. Рисовать граффити было освобождением. Махать рукой, заполнять серый бетон цветами, чувствовать, как краска ложится слоями… Это делало его живым. “Спасибо,” — думал он, скаля зубы. “Но ничего ты за это не получишь.” Максимум что он может сделать это сыграть на инструменте который был в два раза больше чем сам он. Вот это он может. Вот для этого его мозг и создан. Хотя он бы хотел чтобы его не было, ведь из за него ему приходится терпеть аппаратуру цепляющую на голову чтобы, по их словам, ловить сигналы мозга для улучшенной игры на гитаре. Что за бред. Если кто-то думает, что Тилл перегорит или сдастся — смешно. Слишком смешно. Ради этого его и создали. Ради амбиций чужих желаний. Пусть думают что угодно. Он покажет им. Его история ещё не закончилась. Она только начинается. Разве нет? Тилл всегда был в одиночестве, не нужны были ему эти друзья и отношения, скрещиваться с кем то не очень приносило ему удовольствие и даже представление об этом были просто противны и омерзительны, хотелось помыться. Как этот тридцатилетний мужик мог получать с этого такой экстаз? Лука выглядел, конечно, на все пятнадцать (может, поэтому он всем и нравился?), но его место уже давно было поношенным, порванным. Состаренным до жалости. Тиллу его даже по-человечески было жаль, но творчески? Нет. Картина не ды-шит, не растёт, не эволюционирует. Так какой в ней смысл? Зачем её рисовать, если в ней нет жизни? Тилл не понимал. Тем более Тилл никогда не любил людей как источник вдохновения. Они были слишком предсказуемы, слишком однообразны. Люди — грязь. Неважно, насколько хороша их внешность или поступки, внутри они всё равно гниют. Исключения? Да, были. Разовые. Но он не запечатлел их ни на одном холсте. Они не стоили его красок. Если уж выбирать музу, то она должна быть больше, чем человеком. Божественной. И ради неё он даже пожертвует розовой краской — этим редким сокровищем, которое всегда жалел. Ещё одно лицо в голове — янтарно-жёлтые глаза, такие близкие, но такие далёкие. Он видел их везде, где бы ни оказался, но почему-то никогда не мог поймать их обладательницу. Она ускользала от него, как закатное солнце уходит за горизонт. И, кажется, причина была не в ней, а в том, кто всегда стоял рядом — в этой чёртовой кошке с фиолетовыми глазами. Кошка, которая бесцеремонно отгоняла его каждый раз, когда он пытался приблизиться. Это раздражало. Это доводило до белого каления. Тилл смотрел на неё с какой-то странной завистью. Он завидовал тому, как безоговорочно кошка принадлежала своей хозяйке, как преданно следовала за ней. Завидовал их связи, тому, как одна жила ради другой. Где-то в глубине души ему хотелось того же — чтобы его тоже любили, без остатка, безоговорочно. Чтобы он мог кого-то любить с такой силой. Но… разве это возможно? С его характером? Да он скорее разрушит всё, к чему прикоснётся. Единственный претендент на роль его музы всё равно окажется неподходящим. И всё же этот образ всплывал перед глазами снова и снова. Розоволосая богиня, прячущаяся за круглыми очками. Мизи. Её взгляд, как холодный ветер, мог утихомирить даже его. Она была настолько далёкой, недосягаемой, что это казалось почти оскорбительным. А с другой стороны — рядом с Суа её уязвимость вдруг проявлялась, обнажая хрупкость. Это бесило. И всё-таки, может, Суа и была создана для того, чтобы защищать её? Чтобы отгонять таких жалких шавек, как он, и не давать даже приблизиться. Мысли возвращались к стенам. Эти чертовы белые стены, такие скучные и безжизненные. Почему монстры, которые их окружали, даже не пытались придать этому месту хоть какой-то вид? В мире столько ярких, интересных вещей. Почему нельзя было использовать это как возможность? Нарисовать, раскрасить, вдохнуть в это место жизнь? Но любое творчество здесь каралось. Он слишком хорошо знал цену своих вдохновений. Ошейник, удары, наказания. Всё это становилось рутиной. И каждый раз вопрос врезался в голову, как игла: за что? За то, что он решился разбавить их однообразие? За то, что пытался внести в их серый мир хоть немного красок? Даже когда всё его тело болело, он знал, что не сдастся. Он никогда не сдавался. Творческое мышление не всегда было для него лучшим решением и подходом. Он мог получить свой ненавистный прибор, а иногда и просто избить его до полусмерти и представить всё это как наказание. Наказание за что? За то что Тилл разбавил обстановку и перекрасил все стены? Да он бы таким дизайнером стал, подбирал бы шикарнейшие образы для выступления на свой скудный вкус, но всё таки нужно признать что он хорошо подбирает цвета. А точно, ты же ничтожество. Человек. И вообще прочь от нас! Прочь от науки, прочь от знаний. Тебе всего лишь нужно играть на струнах и повиноваться. Не устраивало что то это Тилла. Творчество мешало социализации. Неоспоримый факт. Чем талантливее человек тем больше он становится дееспособным к людям и обществу. И нет, это не потому что его родил человек и воспитывал до пяти лет, показывая настоящую родительскую теплую любовь. И всё же творчество усложняло его жизнь. Может, поэтому у него никогда не было лучшего друга? Мизи — это другая история. Картина, не более. Друг… Лучший друг для Тилла был не тот, кто бездумно шёл бы за ним, восхищался или подчинялся. Нет. Друг должен был понять его, почувствовать его мир. Направить, не подавляя, не ломая. Но в этом саду таких не было. Каждый здесь выбирал себе партнёра из расчёта на выживание. А ему, как всегда, досталась другая сторона монеты. Грязная. Пыльная. Его группа, его четвёрка — это был хаос. Суа и Мизи постоянно держались вместе, оставляя его за гранью их мира. Суа бесила его до дрожи. Он не раз представлял, как берёт биту и размозжает её пустую голову вдалбливая ей нужную информацию, хотелось бы бить её до потери пульса. Соблазнительные мысли были о том как он ею размахивает, слыша её крики. Как прижимает её голову к столу, желательно до крови, чтобы дать ей понять — Мизи принадлежит ему. Ему и никому другому. Бить её до первой трещинки в её тупой черепушке чтобы точно поняла. И плевать кто там осуждает его и кто восхищается, плевать. Здесь только боль, обида, нефильтрованная злоба. Тилл ненавидел это. Ненавидел Суа. Её хватило бы на одно движение. Один хороший удар. Ещё один, для подтверждения. Кричи сколько хочешь мразь. Это же справедливо, верно? Но нет. Всё оставалось в его голове. Он ничего не делал. Потому что знал — всё это бесполезно. Хотя Суа же тоже далеко не ангел как считает её фанбаза? Её взгляд..Этот насмешливый взгляд. Он мог разозлить даже святого. ”Смотри, — как будто говорили её глаза. — Она моя. Смирись, плачь, шлюха.” Они практически не говорили. Только если это было нужно для дела, и Тилл чувствовал ненависть, которая пропитала каждый взгляд, каждое слово сказанное между ними. Вообще, к слову, тут все тайно друг друга ненавидели. Тилл ненавидел всех по разным причинам, розоволосую меньше всех кстати. Суа ненавидела Тилла за то что тот положил хищный глаз на её даму, а Мизи как будто бы спрятала тайную ненависть на него. Как то с презрением она начала к нему относиться. Больше всего раздражало, что её отношение к нему изменилось. Когда то она хотя бы была к нему добра. Теперь же её взгляд стал холодным. Лёд в глазах, будто она давно поставила крест на Тилла. Все ненавидели отброса, замечательно. Хотя нет, их же было четверо. Был ещё один человек, такой не запоминаемый, черное пятно которое крайне сложно стереть. Единственный, кто умудрялся улыбаться ему искренне. Словно это вообще возможно. Единственный, кто умудрялся смотреть на парня при любом удобном случае, хотя он всегда пялится на него. Буквально всегда. Когда вокруг столько питомцев, он хотел именно его. А Тилл не хотел. Тилл вообще не понимал этого чудака, это он ещё странный? Посмотрите на него! У него так много поклонников и друзей, но они все не знают по настоящему каков на самом деле Иван. Он купается в роскоши, повезло мальчику с хозяином. За что ему всё это? Судьбе было жалко оторвать кусочек богатств черноволосого и прилепить их Тиллу? Иван тоже жутко бесил, но вряд ли можно было справиться с ним физической силой. В детстве он был таким хрупким и жалким, как будто его вечно носили на руках и уберегали от любого сквозняка. А сейчас? Сейчас вон какой стал. Повзрослел, раздался в плечах, небось, возомнил из себя что то. Но эта ебанная черта характера, когда парень уже не глядел, а открыто смотрел и прожигал взглядом, сканировал тебя, будто пытался разобрать на запчасти, исследовал взглядом каждую деталь, изучал каждую мелочь словно ставил тебя под микроскоп — так бесила. И Тилл нашёл способ справляться с этим. Тотальный игнор — залог успеха. Он научился смотреть сквозь него, как будто Ивана вообще не существует. Если пятно не отстирывается, тогда зачем тратить силы? Пусть будет, ему уже всё равно. Пройдёт время и он имя его забудет. И может тогда брошенный мальчик тоже покинет его. Но вот что раздражало его больше всего — воспоминания не отпускали. Они упрямо цеплялись за его сознание. Он ведь даже в детстве был такой же! Тилл детство своё помнил больше чем вчерашний день, знаете ли. Особенно то, как этот сукин сын в детстве назвал его лузером. Просто в лоб. Без тени смущения. Словно пытался испытать его, посмотреть, что он ответит. Это смешанное любопытство и что то непонятное кипели в нём когда случались такие случаи. А Тилл тогда не ответил. Да и зачем? Сейчас ситуация выглядела иначе. У Ивана всё складывалось куда лучше. Каким то образом он поддерживал со всеми хорошие и дружные отношения, даже с Мизи у него были дружеские связи, а с Суа они казались чуть ли не братом и сестрой. И кто тут лишний? Правильно — он. Тилл. Отброс. В помещении было сухо, но холодно, как в морге. Ветер, который неведомо откуда взялся, срывал с головы серые вьющиеся волосы, обнажая широкий лоб и тёмные глаза, которые сейчас смотрели куда-то в пол. Мысли о других людях убивали его изнутри. Тилл не такой, как они. Внешне — да, просто мальчишка с дурным характером. Но внутри всё слишком запущено. Он только и хотел, что внимания. Хотел настоящих друзей. Таких, которые ценили бы его, видели его талант. Даже у Ивана в детстве были люди, которые могли его развеселить, которые окружали его теплом. Но, кажется, и этого ему было мало. Иван всегда хотел большего. Наверное, поэтому он и положил глаз на Тилла. Хотя сам Тилл даже не был уверен, что именно тот чувствует. Может, смотрит на него свысока. Может, испытывает ненасытное любопытство. А может… животное желание? Последняя мысль казалась особенно страшной. Она сидела в его голове, словно заноза, и каждый раз нагоняла страх. Он боялся этого. Боялся больше всего. Что случится, если он сломается, как тот блондин? Если однажды он не сможет рисовать, потому что его руки и ноги будут сломаны и связаны за спиной, а во рту окажется железный кляп? Возможно Ошейник — его проклятие. Сколько себя помнил, он носил этот белый механизм, будто неотъемлемую часть себя. С детства не может расстаться с ним. Казалось бы ещё чуть чуть и парень будет обезглавлен. Он невольно провёл пальцами по шее, как будто пытаясь убедиться, что механизм остался в прошлом. Хотя это было ложью. Белый ошейник был с ним всегда. Даже когда его снимали, он оставался где-то глубоко, словно часть проклятия. Тилл сидит где то в углу и разбирает сырые текста, бессознательно теребля что то в руках. Мысли о розоволосой девушки снова всплыли на поверхность. Мизи. О муза. Почему ты не можешь ответить мне взаимностью? Почему ты так жестока со мной? Тилл ведь и вправду ничего не сделал ей плохого. Впрочем, Тилл не обманывал себя до конца. Плохое было. Например один случай. Недавний. На днях они с Суа репетировали свою песню. Сроки поджимали, зачёт уже на носу. Если не справишься — прощайся с нормальной жизнью. Не сдал — накажут. Жестоко. Изощрённо. Пытки, пересдача, и так по кругу. Суа, как обычно, отличилась — пошла то ли за чем-то, то ли к хозяйке. Но это уже не важно. Главное, что в этот момент Тилл нашёл лазейку. И тут же воспользовался ею. Он нашёл её. Мизи стояла около дерева, погруженная в свои мысли. Такая красивая, такая далёкая. Она даже не успела понять, что происходит, когда он схватил её за руку и потащил в подсобку. Закрыл дверь, прижал к стене, плотно обхватив её запястья, так что они побелели от напряжения. — Я поклялся, что без твоего согласия пальцем тебя не трону, — прошептал он тихим, хриплым голосом. — Я же не какое-то животное, Мизи. Всё будет по обоюдному согласию. Он соврал. Он всегда врал. Её глаза расширились от страха. Она даже не успела вскрикнуть, когда он грубо взял её за лицо. Его пальцы были холодными, будто ледяные когти. — Последуй за мной, — прошипел он, приблизившись так, что её дыхание смешалось с его. — Стань моей музой, Мизи. На мгновение воцарилась гробовая тишина. Только их тяжёлое дыхание заполняло комнату. Но шаги за дверью разрушили этот момент. Кто-то был снаружи. Кто-то искал её. Он резко отпустил её, не рассчитав силу. Мизи упала на пол, схватилась за лицо, вцепившись пальцами в щёку, на которой остался алый отпечаток его пальцев. Её глаза были наполнены смесью страха и ужасающего неверия. Тилл ухмыльнулся. Эта ухмылка была неестественной, почти дьявольской. Он вышел из подсобки, заперев дверь снаружи, чтобы никто не смог войти. Пусть ищут её. Пусть теряются в догадках, пусть возненавидят его ещё больше. Это не имело значения. Главное, что теперь она его заметила. А остальное… Остальное неважно. В комнате не было ни тепла, ни уюта, воздух казался вязким и неподвижным, словно сама пустота давила на грудь. Белые стены, обшарпанный матрас — ничего, кроме безликости и глухой тишины. Холодный ветер, прорывавшийся через невидимые щели, будто специально выбирал его шею и запястья, оставляя на коже морозные следы. Серые, вьющиеся волосы липли к лицу, пока он нервно их откидывал назад, раз за разом возвращаясь к навязчивым мыслям. Он ненавидел их. Всех до единого. Они смотрели на него свысока, завидовали, злорадствовали. Даже Иван, который, казалось, единственный не выражал открытой ненависти, на самом деле просто скрывал свои истинные намерения. Тилл не мог понять, чего тот хочет. Возможно, Иван жалел его. Жалость — самая мерзкая форма унижения. Или это был интерес, странный, нездоровый, который заставлял его глаза задерживаться на Тилле чуть дольше, чем нужно. Но что, если это было желание? Животное, необузданное желание? Эта мысль пугала больше всего. Он ненавидел себя за этот страх. Ненавидел, что позволял кому-то диктовать, как он должен себя чувствовать. Но внутри, в глубине, жил другой страх, ещё более жуткий. Что однажды он сломается. Что не выдержит, как тот блондин, которого Тилл видел в последний раз, когда тот лежал, избитый и сломанный, со связанными руками и ногами. Тилл стянул с кровати матрас, снял простыни, вытянул несколько досок, спрятанных под каркасом. Там, в тайнике, лежали его краски. Яркие, насыщенные цвета — его спасение, его единственное оружие в этом мире. Толстая кисть обмакнулась в густую фиолетовую краску. Первый мазок был резким, почти грубым. Он не думал о технике, не заботился о плавности линий. Каждое движение кисти было выплеском эмоций — гнева, страха, презрения. Краска стекала по стене и полу, оставляя длинные, тянущиеся полосы. Белое пространство стены постепенно исчезало под его всплесками. Темные фиолетовые пятна, бирюзовые мазки, прерывистые черные линии, как трещины. Он рисовал ночь. Глубокую, густую, бесконечную. Бирюзовые мазки добавляли ей жизни, создавали контраст, а черный связывал цвета воедино, как будто тьма впитывала всё остальное. Чем больше он работал, тем ярче сияли звезды, мерцая тонкими белыми бликами. Тилл не замечал, как теряет контроль. Кисть в его руках была покрыта краской настолько, что едва могла оставлять четкие линии. Он бросил её на пол, схватил железное ведерко с остатками бирюзовой краски и, зажав его двумя руками, размахнулся, разливая содержимое по стенам. Краска стекала каплями, сливаясь в хаотичные пятна, а он смотрел на свой шедевр с дикой улыбкой. Это была ночь, его ночь, полная хаоса и свободы. Иван… Иван мог бы понять это. Он всегда смотрел на его картины с каким-то странным выражением лица. Может быть, он единственный, кто понимал, что происходит в его голове. Иногда Тилл представлял, как они вдвоем убегают. Просто бегут, не оглядываясь, и никогда не возвращаются. Живут в каком-нибудь тихом месте, где нет ошейников, цепей и монстров. Где нет необходимости играть в игры, которые тебе диктуют. Он мечтал, что в этом мире он будет счастлив. Может, у него была бы семья. Любимая девушка, с которой он делил бы каждую мелочь. Вместо этого были только воспоминания. Крики за стеной, родители, которые никогда не могли договориться. Даже тогда, в детстве, он не знал, что такое любовь. Всё было только скандалы, а потом — пустота. Шаги за дверью вырвали его из этих мыслей. Тяжелые, медленные, словно каждое движение того, кто приближался, весило тонну. Дверь открылась, и в комнату вошел Урак. Его тень заполнила всё пространство, его глаза горели гневом. — Что ты устроил, мерзавец?! — рыкнул он, останавливаясь перед стеной. Тилл, зажавшийся в углу, только молча смотрел. Он не ответил, не двинулся. Урак подошел ближе, схватил его за горло, поднял в воздух. — Ты снова решил наплевать на правила? — прошипел монстр. Пощёчина была резкой, болезненной, но Тилл не издал ни звука. Он стиснул зубы, подавляя рвущийся из груди крик. Ему хотелось только одного — чтобы его оставили в покое, дали закончить то, что он начал. Словно в припадке, он неожиданно для самого себя ударил ногой Урака по лицу. Тот не ожидал и выпустил его. Тилл упал на пол, жадно глотая воздух, как будто только что вернулся с границы между жизнью и смертью. Но свобода длилась недолго. Урак вызвал роботов. Холодные металлические руки крепко схватили Тилла и потащили его прочь. Его бросили в камеру для “опасных питомцев”. Белые стены, белый пол, белый ошейник. Но на этот раз его шея была обмотана не только ошейником — к нему добавили цепь. Белую, как будто издеваясь. Она была затянута так сильно, что каждый вдох давался с трудом. Он лежал на холодном полу, глядя в потолок. Прошли ли часы? Дни? Тилл не знал. В голове осталась только одна мысль: каково это — быть свободным? Лицо у парня было полностью в ссадинах и порезов, виднелись серые мешки под глазами, обтертые, ещё не до конца появившиеся. Волосы не приятно падали прям на глаза, был бы тут тот самый ветер, который охладил бы его пыл, зажил бы он богато, без всего этого. Было одиноко, не душно но и не холодно. Всё к удивлению сбалансировано. Тилл даже не заметил, как в комнате появилась чья-то тень. Черные глаза с пугающими красными зрачками, блестящий клык и идеально уложенные волосы, как у прилежного ученика. Парень был одет в строгий черный костюм с поясом, от него пахло сценой, светом прожекторов и тонкой ноткой горькой одержимости. Иван, как всегда, выглядел так, будто весь мир крутится вокруг него. Он лениво облокотился о дверь, скрестив руки на груди, его прищуренный взгляд полыхал скрытой насмешкой, а на лице играла самодовольная, почти собственническая улыбка. Оголяя острый клык, он выглядел так, будто уже выиграл в какой-то своей внутренней игре, хотя на его лице была заметна лёгкая усталость, будто что-то постоянно выбивало его из привычного ритма. — Что ты тут делаешь? — холодно спросил Тилл, даже не взглянув на него. Голос был пустым, лишённым интереса, как будто появление Ивана не значило ровным счётом ничего. — Знаешь, из-за твоих выходок ты пропустил моё выступление, — начал Иван, медленно подходя к нему, словно осторожный хищник, который не спешит к своей добыче. — А мне очень хотелось, чтобы именно ты его увидел. — Хочешь сказать, новый сезон уже начался? Он же должен быть завтра! — Тилл стиснул зубы, чувствуя, как закипает внутри. — Что всё это значит? — И ни одного вопроса обо мне, как обычно, — тихо, почти насмешливо пробормотал Иван, останавливаясь перед ним. Он грациозно опустился на одно колено, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Хотя из-за своего роста он всё равно возвышался, заставляя Тилла чувствовать себя ниже не только физически, но и морально. — Почему ты никогда не смотришь на меня? — Почему ты так смотришь на меня?.. — Почти синхронно они произнесли свои вопросы, стараясь скрыть внутреннее напряжение. Каждый из них хотел выглядеть уверенным, но получалось это плохо. — Зачем ты сюда пришёл? — прошипел Тилл, его голос звучал раздражённо. Он упрямо смотрел в сторону, избегая взгляда. В ответ Иван громко, хрипло зарычал, а потом резко дёрнул цепь на его шее, сдавливая её с болезненной силой. — Захотел. Почему бы мне не позволить себе маленькое удовольствие? — Я просто в шоке, какой же ты глупый, — процедил Тилл, сдерживая желание отбросить Ивана куда подальше. — Лучше позови Мизи, с ней и то проще разговаривать. Выражение лица Ивана исказилось на долю секунды, но это было достаточно, чтобы понять — слова Тилла его задели. Он злобно цокнул языком, его глаза вспыхнули яростью. Наклонившись, он протянул руку к лицу Тилла, чтобы убрать выбившуюся прядь за его ухо. Его холодные пальцы оставили на коже неприятный след, и Тилл только сильнее сжал кулаки. — Как мило, Иван. Съеби нахуй, под конец будь добр, — прошипел он, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Мм, не думаю, что смогу это сделать, — спокойно ответил Иван, убирая руку. Резким движением он отстегнул цепь, освобождая Тилла. Теперь ошейник уже не сдерживал его. Тилл попытался подняться, но не успел. Иван резко оттолкнул его обратно, грубо прижав к холодному полу и крепко держась за его плечи. — Не сейчас… Сероволосый впервые взглянул прямо в его глаза. Это был первый раз, когда он полностью сосредоточил своё внимание на Иване. — Что? — сухо спросил он, пытаясь понять, что тот собирается сделать. Иван смотрел на него, тяжело дыша, а его голос вдруг стал мягким, но в то же время чужим, болезненно одержимым: — Тилл, ты не представляешь, какой ты желанный. Я вижу, как на тебя смотрят другие, и меня это… угнетает. Они недостойны даже прикасаться к тебе. — Тебе что то вкололи после раунда? Ты что несёшь вообще. - С уст Тилла вырывается едкий и пронзительный смешок. Что это вообще значит? Иван сейчас по особенному странно выглядит в этот момент. Безумная и садисткая улыбка пропадает, а на лице появляется тяжелый взгляд будто бы наказывающий, требующий чего то. Но что? — О каких взглядах ты говоришь? Можешь не беспокоиться, никакие "жалкие создания" не дотронуться до меня, поэтому можешь идти. — Тилл. Мурашки по коже прошлись бегло и резко, будто инстинкт самосохранения резко включился. От такого тона у любого бы подкосились ноги и покраснели бы лица, его будто бы поймали на какой то шалости. Словно хотели вразумить отброса и сделать послушную куклу. И теперь Тилл уверен, Иван точно смотрит на него свысока. И как он не заметил этого? Всё это время это черное пятно насмехалось над ним, как жаль. Даже когда крал карандашики, а потом отдавал их, будто это сделал не он. Парень не хотел поворачиваться и окликаться на своё имя. Особенно когда его зовёт он. Тилл чувствуя слабость в спине, в ногах, и вообще везде, плетётся на выход чтобы поскорее уйти с этого проклятого места. И вообще, он даже не знал про то что шоу уже началось и пошла стартовая точка, на удивление с Ивана. Возможно из за наказания он пропустил важные новости, но это неважно. Парень потерянно как будто в опьяненном состоянии повалился на ручку огромной двери, прям под размер нечести, и дернул её. Открыв дверь он увидел белый длиннющий коридор с очень прям ОЧЕНЬ сильным освещением, и щас Тилл действительно не приврал. Свет был таким ярким, будто он в небесное господство щас вторгся, по сравнению с комнатой наказания по тяжким нарушениям правилам. Там была кромешная тьма, будто его заперли в кладовке посреди ночи, но кто то очень сильно захотел помешать ему в спокойном режиме отсидеть под цепью. Кстати о цепи. Она неприятно волоклась по полу издавая металлические громкие звуки. Создавалось ощущение что Тилл сам из металла. Волосы неряшливого серого оттенка, разрез глаз такой острый и тяжелый. Один его недовольный либо хмурый взгляд мог заткнуть любую посредственность и заставить больше никогда не подходить к нему. Также подушки пальцев были совсем уже не из гладкой кожи, они были как сталь. А как ещё держать струны? Там мятины и мозоли были уже естественны. И наконец этот неприятный и мерзкий привкус во рту, такой ржавый, неужто он скоро будет захлебываться в собственной крови? Всё возможно. Тогда не придётся просить Урака добывать ему краски, можно воспроизвести свою. Кстати, вряд ли после этого случая ему опять дадут их. Прикрывая лицо тыльной стороной руки, тот уже хотел выйти с этого ужасного места, но что то резко оттолкнуло его назад обратно в тьму. Бледная холодная рука силой закрыло неугомонный рот парня, а вторая жестоко схватила за живот. Причем с такой силой, будто щас произойдет акт насилия с его участием. Тилл не видел что этот чертовый мудила делал сзади, но он отчетливо чувствовал его наблюдательный и злой взгляд. А ещё почувствовал что из за преимущество Ивана в росте, тот бережно с какой то нежностью чмокнул взаде его затылок, сжимая всё тело разом. От этого жеста всё тело пробило каким то электрическим зарядом, будто какая то необъяснимая химическая реакция произошла, хотя сероволосый был плох в таких вещах. Тилл уже готов был кусаться и гневно материть парня, но тот резко подал голос. — Не убегай. Не оставляй меня одного, прошу. - цепь зацепленная за ошейник потянулась в другую сторону, заставляя Тилла откинуться назад, прямо к лицу Ивана издавая при этом слабый писк, пропитанный страхом и злости. Теперь черноволосому были видны все прелести тела парня. Его спина поддалась вперёд завораживая и показывая худое подтянутое тело во всей красе. Голова из за тяжести цепи опрокинулась к Ивану, заставляя волосы откинуться назад, открывая полный обзор парня. Черноволосый сделал судорожный вдох и приоткрыл глаза чуть шире, будто в экстазе разглядывал свою добычу и восхищался ею, заставляя Тилла чуть больше задуматься о своей ориентации. Всё таки щас он выглядит так красиво, и непривычно. Было непривычно смотреть именно на его физиономию которая находилась так близко, учитывая что он видит её из за того что Иван был где то на десять дюймов выше Тилла. Зараза, он был не таким в детстве. Он был более хрупким, более слабым. Поэтому Тилл не боялся его ударить за его обидные слова. Особенно когда тот подтвердил что тот является идиотом без друзей. — Тилл… — опять этот тон. Что на этот раз? В очередной раз насмехается над ним, потому что может так бесцеремонно кидать его в сторону из стороны? Ирония? Лишь подтвердить факт что Тилл жалкий? Что на этот раз Иван? — Ты такой…только от одного твоего взгляда, меня бросает в дрожь. Возможно я не показывал этого ранее, хотя я всё ещё в шоке, почему ты так слепо ко мне относишься. Но тем не менее… — Парень с легкостью разворачивает Тилла к себе и окончательно закрывает большую металлическую дверь самим Тиллом вызывая тот самый неприятный звук, и так по садистки впивая его в дверь. Его холодные руки без всякого стеснения ходят по талии и бедрам сероволосого, заставляя лишь закрыть рот, дабы не издать лишний звук. Теперь же свет полностью стал недоступным и везде царила лишь темнота, он очень мутно видел Ивана и его действия, но глаза были видны больше всех из за красных радужек которые так зловеще были нацелены на Тилла. — Отвали от меня, сука! Отпусти! - Цепь теперь была перед его лицом показываясь всем своим белым цветом. Иван лишь хмыкнул на просьбу и безумно улыбнувшись, своими тонкими пальцами наматал на свою руку цепь и так предательски подорвал её вперёд. Голова не смогла справиться с таким напором и первая вырвалась к лицу парня, впиваясь в губы против своей воли, затем и всё тело. Иван жадно кусал и разминал бедные губы, а Тилл думал что его первый поцелуй не будет таким грязным и больным, скорее нежным. Как Мизи переодически в секретном для них месте целует Суа. Цепь больно стискивала Тилла и заставляла быть с Иваном таким жалким, не давая и шанса на побег. Иван съедал его полностью и без остатка, если бы не цепь тот бы со всей силы которая у него ещё осталась оттолкнул бы парня в попытке сбежать, но увы, судьба решила наказать его за все грехи которые он совершил в этой никчемной жизни. Но он старается. Его руки всё ещё находились в свободном (ну или не совсем) движении и поэтому тот всё таки смог попытаться оттянуть Ивана от себя. Рычание. Теперь вместо холодного тона тот слышит рычание. Это точно человек а не какое то животное? Его взгляд из равнодушного и холодного превратился в разгневанный. Хотя другие бы сказали что он просто чутка недоволен, но Тилл знал что этот взгляд был настоящим а не наигранным как всегда. Этот взгляд был почти пиком по красной шкале для Ивана. Тяжелый черный пояс валялся где то в стороне, а рука оказывается была всё ещё в черной перчатке. Иван зубами показушно снимает с себя эту несчастную ткань и кидает её в след за поясом. А после опять с таким же жестоким напором целует бедного Тилла. Кажется у парня уже пошла кровь, он чувствует очень очень сильный металлический привкус и на его губах теперь на этом месте было неприятное покалывание, как после первой драки когда ему рассекли нижнюю губу. Черноволосый замечая это наконец успокаивается и тот теперь не кусает, а очень бережно и нежно зализывает ранку. Будто бы извиняется за шалость, только посмотрите на него блять! Тилл не сломается. Нет, нет, нет. Он должен бороться. Цепь душила шею не давая нормально дышать, а тут ещё и это черное пятно со своими. поцелуями. Ладно, пора уже признать это. Иван чертовски красивый. Он бы даже сказал, "богоподобно" красивый, и если бы был выбор между монстром и Иваном, тот выбрал бы Ивана чисто из за внешности, сущностью он от них не отличается. Он ведь тоже смотрит на него свысока. — Тилл, ты восхитительный. - Теперь лицо парня было не злым, а скорее удивлённым и искренне радостным. Ликующим. — Как я мог только терпеть всё это время, всего лишь смотреть и наблюдать? Ты правильно делал, что избегал меня. Если бы ты этого не делал, ты бы давно уже был моим. Во всех смыслах. — Знаешь что? Я бы никогда не посвятил тебе картину. — Ох, это было обидно. Хотя я привык то что ты меня так страстно ненавидишь, это лучше чем безразличие знаешь ли. Я позволил себе немного больше и теперь вряд ли смогу остановиться. Выдержишь ли ты это, Тилл? Пальцы, холодные пальцы начали медленно расстегивать чужую ширинку поспешно чмокая его, а после Иван опускается всё ниже и ниже, не давая даже выдохнуть парню. Он ласково высвобождает пульсирующий член Тилла и начинает надрачивать ему. Что самое удивительное, за всем этим процессом Иван смотрел только на лицо Тилла, ожидая реакции или звуков. Но у парня ещё остались малейшие частички гордости и тот поспешно забаррикадировал свой горячий и окровавленный рот рукой. Глаза расширились, а брови ходили ходуном. Хотелось кричать и вырываться, но мешала чертова цепь которая была всё ещё в манипуляциях Ивана. Увидев это, парень любезно одарил Тилла суровым и хладнокровным, безэмоциональным взглядом. Черноволосый резко схватил член больно надавливая на головку, а после всучился в него, так ещё и во всю длину. Ахуеть. Пиздец. Вау. Вся эта ситуация поражала до мозга костей, это было не простое изнасилование, а изнасилование с эмоциональными качелями вдобавок. Нежно, потом резко грубо, потом больно, потом извинение и смирение. И вот что секс из себя представляет? Была бы воля, он бы никогда не трахался и остался бы девственником, как бы позорно или идиотски это не звучало. Его член дёрнулся. Тилл попытался закрыться руками дабы избежать этого позора, его взгляд из яростного и взбешённого превратился в умоляющего на пощаду. Нет Тилл. Настала казнь. Приговор решён, осталось только судье постучать по столу и сказать его вслух. Только теперь это выражалось в действиях. Иван, видя эту картину, поистине завораживающую, только быстрее начал набирать темп. Эти звуки..эти звуки были ужаснее металлического звона в ушах. Пошлые хлюпанья и тяжёлое дыхание смешались в этой комнате. А тот только рад. Разрядка пришла быстро, он не мог уже терпеть и грубо взял Ивана за волосы, насаживая на себя. Черноволосый неуклюже потер рот и зачем то показал два пальца, мило ухмыляясь. Потом он обвёл ими весь гениталий добираясь вверх, а после зачерпнул белую жидкость и засунул прямо в рот. От этого Тилл уже не закрывался руками, а просто неверующим взглядом смотрел на парня. Брови сжались, глаза расширились, рот с потёком лишь разочарованно поджимались. — Тилл..Тилл..Тебе понравилось? - Иван выглядит испуганно. Может он что то не так сделал? — Нет. Это было ужасно. Нет нет, соврал. Видно же. Это было прекрасно. Просто он бы хотел чтобы это сделала не его персона. Если представить что это делает Мизи, можно ставить все сто баллов из ста, а так только девяносто девять. Хотя он никогда в этом не признается. Цепь опять сжалась в мертвой хватке. О боже, он опять не чувствует кислород. Ошейник давит, ошейник мешает. Без ошейника его голова бы свалилась и рухнула на пол, а тело обмякло и извивалось на полу. А после рёбра вывернулись бы из тела, а кишки вываливались поочередно. Можно было и без этого кстати. — Так тебе нравится грубо и больно? Не знал, что ты такой извращенец. Добавим крови? Я имею ввиду, много крови? - подытожил каким то не человеческим образом Иван. Садисткая улыбка опять выползла на лице парня и уже по хозяйски расцвела в моменте, сменяясь на сдержанную, хладнокровную, терзающую. — Пусти мен- не дав даже договорить черноволосый снова вторгся в его губы, обволакивая и смакуя какой то приторный и сладкий вишневый вкус. Или же металлический. Кровь была это или нет, уже неважно. Тилла начали медленно, будто бы стараясь что бы обладатель белых вещичек не заметил пропажи с его тела, раздевать. Белые штаны спускались вниз под напором всего тела и мерзачих рук. С парня их буквально стягивали, важно приметить что это происходило с особо жестокой силой, впрочем как и всегда. Всё в манере Ивана. Тилл сам скоро станет манерой Ивана. Грубой, дерзкой, холодной. Холодной потому что тело будет безжизненное. Холодный потому что краски замерзли и сгнили, так бывает. Особенно его синяя краска всегда долго не держится в палитре. Всему настанет конец, рано или поздно. Вся его нагота вынулась наружу. Голые ноги на которых были видны шрамы, тело которое уже не скрывала белая ненавистная ткань. Кофта которая так безобразно была больше по размеру и неряшливо свисала на его руках стала в миг порванной, её разорвали и скинули с Тилла. Сами Тилл тоже рухнул на пол, с Иваном на пару. Тот даже не заметил когда Иван успел также преобразиться. На удивление, его тело было достаточно насыщенным. Был виден накаченный пресс, а его ноги имели мышечную массу, причем не слабую. Когда он успел так измениться? Через всего мимолётную секунду Тилл уже оказался на Иване в сидячем положении. Он сидел на его коленях изогнутый пополам. Парень держал руки на его ляжках используя как опору. Бежать. Здравый рассудок буквально кричал ему что нужно вырваться из объятий дьявола и бежать. Но что делать если этот дьявол был сильнее его в два раза? Иван отдернул цепь назад с целью сместить Тилла к себе, и ему это удачно получается. Парень как кукла теперь не нависала на пол, а послушно прижался телом к Ивану. Хорошо что на него нацепили цепь, но к сожалению она уже не была нужна. Иван впервые за столько времени отпустил её. Грохот был слышен на всю комнату, она была действительно тяжёлой, но она могла мешать процессу. Черноволосый аккуратно ловкими действиями тонких пальцев освободил цепь от ошейника и та окончательно упала на пол, объединяясь с порванными вещами. Тилл шумно выдохнул, наконец. Его сдерживал только ошейник. Его проклятие. Без всяких ненужных и негативно на него влиявших украшений. Иван поднял правую ногу вверх обволакивая её рукой, чтобы та держалась в воздухе, открывая лишний обзор и прелести тела для парня. Тилл не мог держаться стойко, его силой повернули к лицу дьявола который стискивал его волосы сжимая их, а сам он принялся вылизывать рот грешного. Их языки так грязно соединялись друг с другом, а его член так предательски горел от желания искушения. — Твоя дырка так пульсирует, словно желает поглотить мой член полностью. Может быть не я присвоил тебя, а она? - прошептал Иван приподнимая тело Тилла. Потом почувствовалась боль внизу. Засадил всё таки? — Тварь, мерзавец, ублюдок. Убери это! - Тилл яростно принялся спихивать парня чтобы он освободил его, но тот лишь зловеще усмехнулся, насаживая обратно. Больно, сука как же больно! Такое чувство будто оно порвёт все органы и те примеком выйдут через разорванную дыру, но это лишь первые две минуты. Иван начал толкаться сразу, без всяких прелюдий. Он сам соизволил управлять телом Тилла. Поднимать его то вверх, то вниз, самому тереться естественно. Это начало давать некое наслаждение. — Ты прекрасен, боже. Как же я давно этого хотел. Свершилась моя детская мечта, представляешь Тилл? - Т-ты, мудак..Ты мечтал об этом с детства? Конченнй - Слова не могли адекватно проговариваться без стона, поэтому парень пытался молчать. Не получалось. Стоны вырывались сами по себе, и когда Иван их слышал, его будто бы бросало в дрожь, и тот с новой скоростью начал вдалбливаться в него. — Ты шумный, сахарок. Хочешь чтобы нас услышали? Неплохая идея взять тебя перед всеми, наглядно показать что ты мой. Что твоя дырка создана только для меня. Тилл я тебя обожаю. Я говорил это? Придурок заткнись, закрой свой грязный рот. Это нечестно. Это было слишком, даже для Тилла. Парня резко повернули лицом к Ивану и толкнули назад, заставляя упасть на пол. Он повалился на него всем телом и продолжал двигаться. Опять этот взгляд, только уже безумный. Глаза Ивана расширились как в детстве когда тот его ударил а на щеках была красная горечь, а ещё эти короткие вдохи и выдохи ошеломят любую шлюху, но Иван испытывал столько эмоций только с ним. И Тилл знал об этом, теперь знает. Кончили они почти синхронно, оба застонали. Тилл из за оргазма, а Иван из за эмоций. Тот факт что он делает это с Тиллом убивал. Расщеплял на атомы. Восхищал. Иван продолжал выцеловывать его всего, особенно он был нацелен на шею. Зараза, узнал что это его эрогенная зона. Казалось бы, всё закончилось. Но тут Иван заявил: — Продолжим? У меня встал. Откуда столько сил? Тилл уже готов был умереть и возродиться, а ему всё нипочем. Всё повторилось с новыми позами и углами, а потом снова, и ещё. Тилл постепенно начал терять сознание. Его шею и ключицы без стыда и всякого неповеданного смущения кусали до кровинки, везде были следы и метки помеченные Иваном. А дальше..всё как в тумане. . . . Тилл проснулся, ощущая странное давление в груди. Воздух в комнате был густым, почти осязаемым, как плесень, покрывающая всё вокруг. Слабый свет из окна разрезал тёмное пространство полосами, искажёнными грязным стеклом. Он лежал неподвижно, вглядываясь в потолок, словно пытаясь найти там ответы, которых никогда не было. В висках гулко стучала кровь, а тело казалось ватным, неповоротливым. Когда дверь вдруг распахнулась с хлёстким звуком, мир вокруг будто треснул. Шаги отозвались эхом, а затем раздался знакомый голос, наполненный той мерзкой, остервенелой издёвкой, которая выворачивала всё внутри. — О, наш гений искусства уже проснулся? — насмешка прозвучала, как удар в грудь. — Расскажи, каково это быть любимчиком Ивана? Или ты предпочитаешь молчать? Тилл напрягся, его пальцы вцепились в края простыни, словно это могла быть его единственная защита. Слова продолжали звучать, каждое из них пронизывало, как тонкие иглы, пока что-то не щёлкнуло у него внутри. Он не ответил. Он лишь медленно поднялся, бросив взгляд на старый холст, стоящий у стены. Вся боль, весь страх, всё отвращение, которое он не мог выразить словами, отразилось в его жесте, когда он взял кисть. — Ты что, решил закрасить свою жалкую жизнь? — насмешливо продолжил голос за спиной. — Или это твой способ забыть? Тилл не слушал. Его рука взлетела, и кисть с громким шлепком ударилась о холст. Краска потекла, оставляя хаотичные пятна. Он снова мазнул, яростно, как будто пытался стереть сам воздух вокруг себя. Каждый мазок был пропитан злобой и отчаянием. — Это… будет… шедевр… — выдохнул он, даже не обращая внимания на то, что стоящий сзади уже не смеётся. Каждое движение становилось резче, кисть ударяла по холсту с такой силой, что казалось, он вот-вот развалится. Брызги краски летели повсюду, падали на пол, стены, одежду. Но Тилл не замечал этого. Слова больше не доходили до него. Голос за спиной стал лишь фоном, каким-то раздражающим шумом, который он просто решил игнорировать. Рука с кистью продолжала свои безумные танцы, пока другой рукой он потянулся к чему-то, что лежало под подушкой. — Ты даже не смотришь на меня. Это, блядь, оскорбление? — прозвучало позади, но уже без уверенности. Тилл резко развернулся, кисть выпала из руки, а вместо неё появился тонкий, блестящий лезвие ножа. Он сделал первое движение так плавно, будто продолжал рисовать. Первый удар пришёлся по боку, потом второй — в плечо. Но на лице у него всё ещё была мрачная сосредоточенность, будто он просто добавлял новые детали к своему произведению. — Здесь… нужно больше… цвета… — прошептал он, голос звучал отдалённо, словно принадлежал кому-то другому. Человек перед ним пытался сопротивляться, хватался за его руки, но это было бесполезно. Каждый новый мазок — точный, жестокий, — окрашивал не только холст, но и пол, стены, одежду. Лужа под ногами становилась всё шире, но Тилл не останавливался. Когда наконец всё замерло, и только его тяжёлое дыхание разрывалось в комнате, он отступил на шаг. Его взгляд всё ещё был прикован к холсту. Он видел на нём нечто прекрасное и ужасное одновременно. Красные разводы стекали вниз, превращая некогда пустой холст в нечто живое, яркое, кричащее. Но когда он обернулся, всё стало ясно. Тело на полу было лишено жизни. Бледная кожа резко контрастировала с алыми пятнами, которые казались частью картины. Открытые глаза смотрели в никуда, рот приоткрыт, будто человек хотел сказать что-то в последний момент, но так и не успел. Тилл опустился на колени рядом. Он провёл рукой по липкой, окровавленной коже, и на его губах появилась слабая, болезненная улыбка. — Ты был частью моего шедевра, — прошептал он, смотря в пустоту. — Теперь ты… искусство. Внутри него всё замерло. В комнате было холодно, пахло железом и свежей краской. А где-то глубоко в его разуме вновь зашевелились старые тени, тихо напоминая ему, что он давно перестал быть собой. Разве его история может так быстро закончится? Разве она не только начиналась? Неужели для Тилла настал тот самый момент, когда он сломался? Мертвая пустышка, мертвый Лука. О нет, он всё таки убил человека. Даже не монстра. И кажется, вчера над ним надругались, вроде ещё остались следы от клыков. Нож вонзился неосознанно, прям в сердце. Картина была окончательно дорисована. Интересно, как Иван отреагирует на его кончину? Надо было бы его прихватить за собой, прямиком в ад.