одичалый

они в гордом одиночестве. сидят, легонько держась за руки, совсем аккуратно, тихонечко, будто бы по секретику. глядят на заливающие ночное небо фейерверки, что следуют одни за другим: огненные бутоны золотыми искрами летели вверх, после разбиваясь и оставляя за собой тонкий дымный след. громко, очень громко, но душа трепетала от этого, восхищалась, загоралась... его драгоценный адепт застыл в оцепенении. золотые глаза только и наблюдали за очередным выстрелом. итэр, глядя на этот сдержанный восторг с улыбкой, хотел бы надеяться, что каждый хлопок способен утаить желания горожан, отзывающиеся в чужой голове: как-то раз сяо сказал, что эта «способность» — главная его причина нелюбви праздника морских фонарей. — сяо, — говорит блондин, смешивая свой радостный голос с возгласами празднующих людей, слышимых даже на таком расстоянии, — видел бы твои свои глаза. — а что с ними? — сяо хмурится, свободной рукой касается своих щёк, будто бы выискивая на них мокрые тропинки. итэр, замечая все его неловкие движения и бегающие глаза, сделал парочку выводов в положительную сторону. — они полны радости. блондин прижимает его ладони к своим щекам, чувствуя, как холод тихонечко сменяется теплом. — я… просто, наверное, давно так не сидел с кем-либо, — поначалу сяо точно хотел отдернуть руки, но уверенность в чужих очах сбила с толку. — переживаешь, что карма подействует на меня? — да. — тебе не кажется, что последнее время она не действует на тебя? — мне хотелось бы в это верить. иногда брюнет казался блондину слишком безнадежным, но что-то есть в нем такое, отчего эта самая безнадега расплывалась и оставляла за собой лишь желание заменить её чем-то другим. уютная посиделка окуталась тишиной, когда загремел последний фейерверк. итэр закрыл глаза, вновь сцепив свою руку с чужой в замочек. путешественник хотел бы остаться здесь на ещё пару деньков, но он и так достаточно долго пробыл в таком золотом городе, как ли юэ. в нём хорошо. было бы грубо сказать, что лучше, чем в других, только из-за сяо. хотя исследование медовых рощ со скалистой местностью в его компании, особенно во время заката, было... умиротворяюще? итэр обратился бы за помощью к словарю, чтобы найти более подходящее слово, содержащее в себе что-то лёгкое, забавное, интересное и новое одновременно, где мысли забиты совсем чем-то иным. к слову, наблюдать за стилем боя адепта было тоже занимательно. блондин видел, как следили и за его отточенными движениями. кто же знал, что эти мелкие любопытства прячут за собой немного другие чувства. спокойствие. тишина. лёгкий ветерочек, нежно и заботливо ласкающий щёку, сменился на что-то бурное, злое и колющее. тело проткнуло нечто ледяное, побежав мелкими осколками в голову, ударяющее так резко, что голова заныла, словно новорождённое дитя. боль превращалась в вязкую бездну, в которой легко потонуть. итэр открывает глаза и совершенно ничего не понимает. светло, но развидеть трудно. бездыханное поле, усеянное увядшими цветами и поникшими деревьями. их голые ветви неумолимо тянутся к вверх, надеясь на спасение кем-то свыше. помимо мёртвой растительности, покрытой дымчатым пледом, здесь нет ничего, совершенно ничего живого, словно сама матушка земля решила забыть про это место, как про самый страшный кошмар. воздух густоват и пропитан смесью отчаяния с едкой скорбью. это не может быть реальностью, ведь только недавно путешественник находился в компании адепта. итэр хлопает глазами, но картинка перед ним не мутнеет. он щипает себя, но не просыпается. осматривая это забытое всеми место, блондин подмечает на себе иную одежду: традиционная длинная “рубашка”, свободно сидящие брюки под ней и самые обыкновенные сандалии. среднестатистический гражданин... ли юэ. головная боль затуманилась, тело стало тяжёлым. захотелось лечь калачиком и сладенько поспать вон там, под деревом. итэр качает головой. нет, нельзя поддаваться искушению, следует поискать какие-либо намёки на выход из этой поездки в никуда. глаза бегают по местности и видят тропу, ведущую куда-то вниз. туман не сразу давал разглядеть путь. делать нечего: он единственный куда-то ведёт. может, повезёт и блондин найдёт кого-нибудь. перед ним оказалась загрязнённая река, простирающаяся вдаль. и в ней видно его отражение. если истончённые пряди путешественник успел нащупать ещё до прихода сюда, когда хотел коснуться своей косы, то такие глубокие мешки под глазами ему никогда не были свойственны, как и впалые скулы. в чём-то этот вид похож на окружение: болезненный и близкий к верной гибели. ощущение чего-то неправильного. поднимая голову, вдалеке блондин видит обветшалый мост, ведущий к дому, отличного от окружающего. посреди всего неживого он выделяется наличием тусклого света. присутствует в нём нотка чего-то бодрого, оттого и манящего. маленькая надежда на то, что живая душа здесь имеется, теплит трепетно бьющееся итэровское сердце. ножки делают топ-топ, ножки прыгают, тело держит равновесие — мост не самый целёхонький, а плавать сейчас не особо хочется. и вот итэр перед дверью. она оказывается распахнутой, когда кулачок принимается стучать. «это странно», — подсказывает белокурая голова, смекая, что подобная роскошь не сулит ничего хорошего в большинстве случаев. вокруг даже нечем вооружиться. несмотря на вполне приемлемый экстерьер, интерьер же более потрёпанный и хаотичный. вся посредственная мебель раскидана и сломана, так же уныла и безнадёжна, как всё снаружи. итэру не хотелось представлять, что тут произошло, но ответ может крыться на втором этаже, куда тот, вооружившись ножом с кухни, и направился. желание устраивать поножовщину в чужом доме отсутствует, однако своя безопасность не менее важна. лестница скрипит под тяжестью ног, ноет от каждого шага. тишина не наступила после того, как итэр ступил на второй этаж: последовало чьё-то рыдание, полное раскаяний. уши напряглись вместе с руками. силы элементов он в себе совершенно не чувствует, поэтому полагаться в любом случае придётся на себя. если же вам нетрудно догадаться, кто это, то блондину пришлось сначала испытать отвращение и страх, попутно сдерживая подступившую тошноту. в нос ударило конкретное зловоние, от которого хотелось сразу лишиться обоняния. напоминает что-то липкое, как будто старая грязная тряпка с образованиями плесени, ранее лежащая впритык с тухлой рыбой, если и вовсе не содержала в себе её соки, а после же самый решительный протирал ею лужу крови. каждый вдох давался тяжело, нос пришлось закрыть вместе со ртом. без каких-либо телодвижений на коленях сидит человек (если его можно таковым называть) перед трупом с обглоданным брюхом, внутри совершенно пустым, без каких-либо внутренностей. буквально кости и мышцы, устающие от этой жизни. труп совсем юной личности, чьи блондинистые волосы расплываются на полу: бантик, ранее державший их, совсем растрепался. угасший взгляд затерянного детства, умоляюще смотрящий на дверь, как на единственный источник найти выход, чтобы выжить. любимая игрушка плачет в углу, разглядывая эту картину с большими черными глазками. …почему-то итэр о трупе знает больше, чем мог бы. чужие воспоминания тут же теряют значение, когда тот неизвестный человек, совершенно голый и лишь в какой-то тряпке, прикрывающей его низ, оборачивает голову на него. такое же болезненное лицо, худое, тощее, усталое и полностью окровавленное… и немного желтеньких перышек на руках и ногах, будто самый обычный перьевой покров человеческой кожи. все кругом казалось абсурдом, но на деле являлось неоспоримым фактом. осознание этого бросает в холодный пот. …итэр бросился бы в бега, если бы не застыл на знакомых прядях и ромбике на лбу, изменивших цвет на красный. цвет смерти, наступившей не по своему желанию. рассматривая их, он растерялся: это не может быть сяо, нет, совершенно нет. эти двое отличаются по телосложению, волосам… но глаза, сейчас заполненные пустотой и смотрящие на итэра с угрозой, те же. да, радужкой иные, но форма, нежная душа, зарытая внутри них — тут отличий нет. но в то же время путешественник многого не знает о прошлом адепта. нож сжимается в руке. анализировать надо было быстрее. ещё бы секунда и этот парень, похожий на сяо, съел бы и его. блондин ринулся с места, едва ли не падая с лестницы. тело будто бы заменили, оно уже не такое поворотливое и спортивное. оно слабое, неудобное. напряжение возрастало. в сумме вся эта путаница начала пугать. сердце больно забилось, вены напряглись и кровь забурлила, словно сам вулкан волнуется — в голову ударяет всё разом, но парень полон желания пожить подольше. да, страшно, да, непонятно, но ноги продолжают бежать и выходят на улицу. ноги путаются. тело падает лицом вниз. прижимают весом и дышат в шею. ушей касается рык. внезапно его охватывает лёгкий холодок, целующий в щёки и руки. итэр встает в недоумении, стряхивает снег с запоздалого подобия «пальтишка» и с лица. перед ним простираются пустынные снежные просторы. кругом ни души, а если она и есть, то скрыта в темени — на улице ночь. блондин с облегчением выдыхает. тело теперь напрягается только для получения дополнительного тепла: обниматься с самим собой, прыгать на месте и тереть руки — дело привычное после драконьего хребта. судя по горам вокруг, он здесь и находится. каким образом он тут очутился? а что делать? что думать? ладно, логичнее всего — искать тепло, пока идёт обработка информации. так парень и делает. шныряние по заснеженным полям. смятение. непонимание. вздох: естественно, что он не может всё знать о сяо, а уж тем более о его прошлом. диалога на эту тему адепт явно не хотел заводить — итэр-то чуял, итэр-то знал. у всех есть свои скелеты в шкафу, а у такого закрытого человека подавно. казалось бы, всё это — прошлое, затаившееся в самых дальних уголках сердца сяо. и он уже совершенно другой, он — защитник целого региона, доверенное лицо архонта. совершенно другой. он хороший, как бы по-детски это не звучало… но дрожь колит тело не от холода, а от тех воспоминаний. родные глаза смотрели на итэра с пустотой, которую заполняли зверский гнев и одичалая злость. смешавшись, они стали бурной агрессией, заполнившей всё в нём: и физическое, и ментальное. адепт будто перестал быть человеком и стал бешеным животным, а единственное, что осталось «разумным», – выполнение приказов хозяина с особенной жестокостью. воспоминания продолжают реставрировать картину. худые руки сяо, перепачканные кровью, переставали напоминать обычные человеческие: бледность переходила в мрак, отчего пальцы были совершенно чёрными, будто в них затаилась пучина. затонуть в ней и задохнуться — проще простого, пока длинные тонкие когти будут чертить на твоём теле узоры царапинами, а после резко окажутся в коже, пронзая её глубже и глубже, чтобы дойти до вен и артерий, жадно вырвать вместе с сухожилиями и… сердце заревело. каким же ужасным стало его мнение о сяо. «нет, это никуда не годится», — итэр даёт себе лёгкую пощёчину. прошлое остаётся в прошлом. то, что он видит сейчас, может, какой-то обычный кошмар, искажение той реальности — чем бы это не оказалось, его симпатия не угаснет. не должна. блондин знает только нынешнего сяо, а он прошлый не интересует до тех пор, пока адепт сам этого не захочет. бояться некого. наоборот! путешественник доверяет яксе, всё-таки тот уже спас его жизнь. воспроизведение знакомых картинок успокоило итэра, который чудом смог найти чей-то лагерь посреди этих гор. уж тяжело бродить по заснеженной местности в темноте, которую нежно режут светом звёзд свыше. благодаря имеющимся принадлежностям получилось развести костёр (заранее убедившись, что рядом никого нет). тепло легким и плавным движением обняло тело. невольно стало хорошо и спокойно. в такой обстановке проще разложить всё по полкам, одновременно взяв с него настоящий пирожок. мысли пошли в порядок друг за другом при взгляде на ночное небо. итэр чувствует, что в этом теле он так же менее силён, чем в своём… если не хуже. он чувствует лёгкую ломоту. подобная была лишь после хорошей взбучки кому-либо. волосы его на этот раз ещё короче и ужасно ломкие. здесь ему пару витаминчиков явно не хватает. если ему предстоит встреча с таким сяо ещё раз, то следовало бы что-то сделать для обороны. но голова задумалась: если это прошлое (учитывая все способности тейвата, навряд ли попадание в другой временной промежуток — дело сложное), то изменить его уже нельзя. конечно, пнутый в другую сторону камешек не сделает из ли юэ второй фонтейн. но постараться сохранить чью-то жизнь — вопрос другой. да, человек определяет её сам, а вот смерть — не всегда, временами он даже не осознаёт её. итэр не приверженец позиции «от судьбы не убежишь», однако в таком состоянии и месте далеко ноги не уйдут. следует сделать всё возможное, чтобы хотя бы поговорить. вот только рационализм недолго нуждался в путешественнике. по телу пробежал резкий и острый холодок, всачиваясь в каждую клеточку тела и шныряя, словно подкожные черви. внутри всё сжалось. несмотря на внешний мороз, итэр вспотел и почувствовал острый страх, который никогда не наступал так метко и дерзко. страшные картинки сами залезли в голову, иглами проникая в мозговые борозды, назло ковыряясь в попытках зайти глубже. ощущение пульса, отстукивающего особый ритм, но в то же время столь схожий с рокотом барабанов, играющим в висках. дискомфортно. безобразно боязно. слишком много ощущений на одном слабом теле. огонь погас, и появился женский облик тотчас. итэр не смог его разглядеть: повалить его успели лицом вниз. — заканчивай с ним побыстрее, алатус, — звучит нежно и монотонно одновременно, совершенно неискренне и не любя. — терпеть не могу эти места. в подобной дыре ничего не хочется выискивать. блондин поворачивает голову, чтобы взглянуть на этого «алатуса», обладающего неимоверной силой. ему давят на зажатые руки и голову: тяжело и больно, пока холод чужих пальцев достигает лба. — прошу, простите меня, — шепчет он, тихонечко приближая руки к его голове, — мне так жаль, — говорит, словно провинившийся ребенок в углу. боковым взглядом итэр видит, как безжизненные глаза залиты болью и слезами, что не выходят наружу. глаза, уставшие от крови на лице и руках, за которые никто не захочет взяться. ещё несколько подобных приказов и он сломается, как дешёвая кукла в руках малолетнего ребёнка. сломается, распадётся на острые осколочки, которыми ещё можно воспользоваться. те осколки, что ранят собой других, не задумываясь. — ся-… хруст шеи. окончено просвещение в историю тогдашнего ли юэ. итэр вскакивает с постели, пытаясь отдышаться. хватается за голову, за шею, за всего себя, пытаясь понять, он ли это или не совсем, целый или разбитый. волосы те же, длинные, нежные; щеки не стали обычными впадинами, а тело чувствует себя физически прекрасно. всё как обычно. рядышком с ним посапывает паймон, что тем праздничным вечером дегустировала всё возможное. таким образом она оставила путешественника и адепта на попечении друг друга. страх и беспокойство сошли на нет, а тепло продолжало окутывать кожу. стало хорошо, спокойно. ненадолго: где сяо? осмотревшись, путешественник понял, что находится на постоялом дворе ваншу. сердце вновь забилось трепетней от тревоги: где он и что с ним, что это было в результате? …выйдя на обширный балкон, итэр видит внизу, на горизонте, многочисленные трупы монстров, окутанные темным пламенем. посреди них стоит знакомая фигура — это погибель зла, это — охотник на демонов. и это — алатус, потому что… голова воет от сменяющихся друг за другом картинок перед ним. якса стоит в той же позе, смотрит так же холодно, прямо пронзая трупы колким взглядом ненависти, глядя на них, как охотник на дичь. он презирает их, так как именно они попались ему под горячую руку. руку, которую не держали, чтобы согреть. руку, чьё запястье держали насильно, чтобы теперь весь гнев и отчаяние вылились наружу, затронув этой волной остальных. картинки продолжают поступать тягучим потоком… алатус поднимает голову в сторону итэра. капли крови стекают с лица яксы, знаменуя конец битвы. его золотые глаза кажутся пустыми, но за стеной этого бесстрастия точно стоит злоба на всё окружающее, на всех тех, кто жаждет от него что-то — путешественник почему-то в этом уверен, почему-то хочет вверить себе опасность, находящуюся неподалёку. он ведь может разорвать его в клочья, как ту маленькую девочку. а ведь было всего ничего! она, совсем маленькая кроха, могла бы столько всего сделать! но от неё остались лишь кости. она бежала, она умоляла своего друга не совершать этого, но он, ослеплённый, не слышал ничего, кроме как желания заполнить желудок. вопли заполняли комнату, а после вместо них был лишь влажных хруст костей. и этот мужчина из гор тоже мог бы пожить подольше, просто оказался не в том месте, не в то время. как и многие другие… та женщина в платье цвета индиго. итэр не знал её, но чувствовал страх каждого, кто встречался с ней. они дрожали, умоляли прекратить, но верный «помощник» по приказу (или даже без её слов) делал всё, что той придёт на ум. а хорошего там было мало. картинки оказались пазлом чужих жизней. навряд ли это все: какие-то были погребены так, что никому не было до них дела. будто бы то было обычным убийством крыски, которую можно оставить гнить посреди мусора. страх. итэр смотрит на алатуса…сяо? яксу. адепт смотрит на итэра. первому ужасно холодно, второму приятно тепло.

———

— они мертвы. — да, они мертвы, сяо. но это ещё не конец. оба чувствуют невыносимую боль и печаль, сжимающую сердце и вырывающее каждую ниточку из этого хрупкого органа. — каждый раз мне кажется, что лучше бы вы тогда убили меня. — но тогда бы ты не встретился с ними. то, что вы прожили вместе – драгоценные воспоминания, которые должен хранить ещё кто-то, помимо меня. — но разве воспоминания стоят такой дорогой цены? не лучше ли было, чтобы босациус, индариас, бонанас, меногиас жили бы спокойно дальше? тишина на пару мгновений. лёгкое касание плеча аккуратной рукой, которое будто бы старается не обжечь, не ранить, а просто передать обычное тепло. — печаль — это цена за то, что мы любим и чувствуем. и это доказательство того, что их жизнь имела значение, сяо, — следует шумный вздох, — если бы люди не знали боли утраты, то не смогли оценить силу того, что у них было. просто продолжай помнить о них. как бы банально не звучало, но они живут как минимум в твоей душе. сяо хмурится. — а максимум? — тебе решать это самому. — а если я снова привяжусь к кому-то? я не хочу чувствовать эту боль, когда конец опять наступит. — жизнь состоит из начала и конца. бесчисленное множество моментов между ними – радость, падения, смех и печаль – вместе с этим мы растём. не бойся идти вперёд и не упрямься, если тебе захотят помочь. если ты позволишь, то будешь счастлив. поверь мне.