Удушье

Шуршат куртки, скрипит обувь, поднимается небольшой гул голосов. Через минуту входная дверь захлопывается за последним мальчишкой, и начинает нарастать звон тишины. Перед глазами Кати мелькают ярко-красные картинки, накладываясь как негативы на грязный кафельный пол, в который она опустила глаза.

Её украли.

Домбытовские не оставили ей даже шанса закричать.

Быстрым шагом направляется на улицу. Едут молча. Холодно. Едут куда-то за город. Когда машина замирает у деревянного дома в грязном пригороде Казани, Катя — превратившаяся в клубок нервов — уже собирается выскочить на улицу, но незнакомый парень осаживает её тяжелой рукой на бедре.       — Сиди. Казань остается позади. Вокруг черные поля кружатся в мрачном танце с костлявой лесополосой. Катя хмурится, смотрит вверх, чтобы остановить слёзы, накатившие незвано. Когда машина останавливается, Катя не сразу понимает это. Дорога не асфальтированная, грязная. Вокруг чернеют голые яблони. С одной стороны деревянный забор, потемневший от сырости, рядом машины, которые девушка видела ранее, с другой стороны на некотором отдалении мёртвое поле, присыпанное снегом, режущим глаз своей белизной. Чуть дальше — если следовать по дороге вдоль поля — споткнувшись о парочку отдельных домиков, глаз натыкался на посёлок, придавленный к земле сырым небом. Калитка в нескольких метрах от «Баржи» распахивается, выглянувший мужчина призывно кивает водителю и исчезает, оставляя калитку открытой. Незнакомец отбрасывает сигарету, поднимает окно и неспешно выходит из машины, обходит её вокруг и открывает дверцу переднего пассажирского. Катя спешно вылезает и чуть не срывается с места, но крепкая рука хватает её за локоть, тянет назад, к себе.        — Не суетись, — осаживает её мужчина и, прижав девушку к себе за талию, направляется к калитке. На ватных ногах Катя движется в сторону одноэтажного голубого дома с резными наличниками на окнах и белыми занавесочками. Сбоку от дома стоит отсыревший сарай, прямо перед ним с левой стороны дорожки, ведущей к дому, скромные следы огорода, две теплицы. С правой стороны несколько скрюченных яблонь и облупленная детская качель. — У своих же пацанов воруете? — слышит голос. Страх резкой вспышкой проносится в и так ноющей от боли голове. Катя зажмурила глаза, стараясь отогнать туман, мешающий думать трезво. Слышит шорохи, не предвещающие ничего хорошего: знает, Вахит найдет и спасет её. — Я не … — начинает жалобно, шатко поднимаясь из кресла. — Сядь и рот закрой, — ядовитый тон и темный взгляд не сулят ничего доброго, и Катя подчиняется. Сама смотрит неотрывно и надеется на лучшее, отчаянно вспоминает молитвы и начитки из детства. Как будто связь с реальностью окончательно теряет, как ребёнок обращается к высшим силам. Слёз у неё больше нет. Хватают её за руки и держат. Бьют по очереди и все вместе. Бьют сильно. Катя впивается пальцами в деревянные подлокотники кресла, содрогаясь от каждого удара. Глухие тумаки и сбитое дыхание. Она не кричит. Катю выворачивает наизнанку. Колик, Катя услышала его прозвище, берёт её за лицо пальцами и поворачивает к себе. Он говорил что-то, а она не слушала. Слова сливались в гул, как радиопомехи. Сначала Катя пыталась сопротивляться, кричала, дёргалась, царапалась, но её быстро усмирили.

Под кожей мерзко зудит чужое прикосновение.

Её тошнит.

— Да не дрожи ты, не сожрали тебя. Она молчит. — Ты же хорошая девочка, да? — голос приближается. — Ну, не дуйся, чего ты.

***

Когда Вахиту сообщили, он уже знал, что впереди его ждёт ночь, которая, возможно, станет последней. Он шёл по заснеженным улицам, сжимая в кармане ствол и ощущая неотвратимость происходящего — как будто мир уже треснул, осыпаясь ледяной крошкой под ногами. Город выглядел чужим. Фонари дрожали в морозном воздухе, окна домов были темны, как пустые глазницы, а над крышами гудел ветер, пронося слухи, страхи, чужие судьбы. Катя не слышит, как хлопает дверь. Сначала — резкий толчок воздуха. Потом глухой удар, крик, и вдруг кто-то резко падает рядом с ней. Она не успевает даже повернуть голову, как слышит следующий звук — приглушенный, короткий.

Выстрел.

Катя вздрагивает всем телом.

Тёмные стены подвала впитывают в себя звук, но даже так выстрел кажется оглушительным, как раскат грома в закрытом пространстве. — Ты что, блядь?! — чей-то голос дрожит от ярости, но тут же обрывается — ещё один выстрел. Тяжелое тело оседает на пол. Катя моргает, но взгляд всё равно остается стеклянным, расфокусированным. Все перед глазами — размытое, смазанное, как на старой плёнке.

Но потом видит.

Вахит стоит у входа, дышит тяжело, глаза темные, проваленные. В одной руке — пистолет, в другой — окровавленный кастет. На скуле багровеет рассечённая кожа, но он даже не вытирает кровь. Он смотрит на свою Катю. Растрепанная, вся какая-то взъерошенная сидит на диване, плачет безмолвно, чуть дрожит, прижимая колени к груди и уставившись перед собой стеклянными глазами. В подвале холодно.        Вахит хмурится. По рваным колготкам и заплаканному лицу в голове быстро складывается картинка случившегося. Картинка, от которой что-то в душе скручивается болезненно. Морщится, шагает к Жёлтому, а тот уже не улыбается своей кривой ухмылкой.

Он пытается достать ствол, но Вахит опережает.

Выстрел.

Жёлтый падает назад, ударяется затылком о бетон. Глухо хрипит, дергается, а потом — затихает. Тяжёлая, давящая тишина. Вахит ещё секунду стоит неподвижно, глядя на тела на полу. Потом медленно опускает пистолет. — Пойдем, — говорит он, наконец. Катя не двигается. — Катя. Голос звучит жёстче, но в нём — не приказ, не грубость. Вахит делает шаг ближе, медленно опускается перед ней на корточки. — Всё, — говорит он. — Всё...всё...всё. Парень медленно, осторожно касается её плеча. И Катя — впервые за весь этот вечер — вжимается в него, словно проваливается в спасительный омут, в тепло его тела, в его руки, в его запах — сигаретный, тёплый, родной. И уже не может остановиться. Скулит тихо, как раненый зверёк, цепляется за его куртку, сжимает её пальцами, будто боится, что если отпустит, то упадёт в пустоту, из которой уже не вернуться. А Вахит молча гладит её по спине. Тихо. Осторожно. Так, будто боится её сломать. А она уже сломана.

Только он об этом ещё не знает.

***

Катя и не замечает, как оказывается дома у парня. Помнит, что плелись в тишине по заснеженной улице вдоль ярких фонарей. А теперь она сидит в теплой квартире на табуретке, пока он кипятит чайник и курит в форточку, за которой черным-черно. Кухня небольшая, но уютная. Желтый свет старой лампы наполняет её мягким теплом, которое, казалось бы, должно приносить покой. Но Катя сидит за столом, ощущая себя словно облепленной чем-то липким и чужим, и эта уютность режет внутри, как осколки стекла. Вахит стоит у окна, выдыхая сизый дым в тёмную глубину двора. Швырнув бычок наружу, он тянется к ящику, достает зажигалку. Катя наблюдает за ним, прищурив глаза. Она смотрит, как его профиль вырисовывается в полумраке, как пальцы четко и спокойно защелкивают крышку зажигалки. И вдруг внутри неё что-то выворачивается, сжимается в жгучий узел. Едкая, жалящая мысль вспыхивает на языке, прежде чем она успевает её остановить. — Тебя мамка не отругает, что испорченную в дом привёл?

Слова падают в тишину, как камни в колодец.

Вахит спокойно выпрямляется. Молчит. Тёмные глаза его непроницаемы, без дна. Катя чувствует, как сердце стучит быстро, сбито, как в груди поднимается злость — не на него, а на себя, на этот холод внутри, на желание ударить себя.      Чайник закипает. Вахит отворачивается, быстро снимает его с огня и открывает носик, чтобы не разбудить домочадцев. На кухне тихо. Тихо, но в этом молчании чувствуется всё: усталость, неровное дыхание, боль, которая тянется под рёбрами, будто выжженная. Заваривает чай в цветочном заварнике, ставит его на стол. Достает две кружки, пряники и чашку конфет. Разливает по кружкам чай, прежде чем долить кружку Кати до краев, спрашивает:        — Тебе разбавить?        Она качает головой, до боли прикусив губу, чтобы не дать себе сказать еще что-нибудь мерзкое. Вахит доливает кипяток, садится на табуретку. Он пьёт чай, ни разу не посмотрев на неё. Катя, испытывает волну жгучего стыда за то, что сказала. — Вахит, — она зовёт почти шёпотом и он поднимает глаза, вопросительно вскинув брови, — можно руки помыть?

Кивает.    

Он не спрашивает, зачем ей это.   

— Вторая дверь, — качает головой в сторону коридора. Катя встаёт, пошатывается, не падает, упираясь рукой в беленый наличник, надеется, что Вахит не заметит. Знает, что заметил. Но он выберет промолчать, и это злит. Сколько ещё у окружающих будет столько власти над ней?       Заходя в зеленоватую ванную, прикрывает дверь, закатывает рукава. Её кожа словно покрыта кандалами. На запястьях красные следы, которые обещают в скором времени посинеть. Отметины в форме чужих ладоней — въевшиеся в её кожу. Катя отворачивает кран. Моет руки. Хмурится. Поворачивает вентиль ещё, чтобы сделать воду теплее. Крутит дальше. И дальше, пока вода не становится настолько горячей, что уже, кажется, шпарит по рукам, и от неё поднимается пар. А девушка с остервенением трёт собственные пальцы, ладони, запястья и предплечья, пытаясь очистить, казалось, и так чистую кожу. Катя трёт кожу, трёт до тех пор, пока боль не пронзает пальцы — острая, как иглы.       Когда чуть не вскрикивает от боли, вовремя прикусив губу и отдёрнув руки, резко выключает воду. Ошарашенно смотрит на свои покрасневшие до локтей руки. Переводит взгляд в зеркало.

Кто там?

Глаза круглые, испуганные, вид крайне жалкий. Хочется кричать. Вместо этого Катя промывает кожу под прохладной водой, тщательно умывает лицо, смывает ошметки туши. Мокрыми руками залезает под свитер и охлопывает себя, старается смыть всё чужое, что, кажется, успело просочиться глубоко внутрь. Бросает это с дрожащими руками. Тупо всматривается в синяки на шее. Опускает рукава обратно и поднимает горло свитера вверх.        Когда она возвращается из ванной, Вахит делает вид, что не заметил долгого отсутствия девушки. Она мнется в дверях кухни.        — Ладно, я пойду тогда, — говорит неуверенно.      Вахит хмурится, откладывая надкусанную вафлю в сторону.        — Темно как в жопе, уже ночь на дворе, — он кивает в сторону окна. — Куда пойдешь-то? — и добавляет. — Ты сегодня у меня ночуешь.    

Катя чувствует, как внутри сжимается тугая пружина.   

Несмотря на бьющее в висок желание остаться одной, Катя вдруг понимает, что больше всего хочет лечь спать и забыть о сегодняшнем дне.        — Спасибо, — соглашается, немного подумав. Но после секундного молчания вдруг говорит: — Вахит... То, что произошло... Мы же не можем теперь... — Что произошло? — он выдыхает дым в сторону окна. Голос у него ровный, безразличный. Он смотрит в ночь, а не на неё. — Ничего не произошло, — говорит он, прикрывая веки. — За исключением того, что я Жёлтого вольнул. Катя молчит. — Не нужно было брать то, что им не положено, — тихо добавляет он. Катя опускает взгляд. Смотрит в пол, чтобы Вахит, не дай Бог, не увидел блеска в её глазах. — Я на диване тебе расправил, — говорит он, как бы извиняясь.        Она снова благодарит. Вахит достает сигарету и вставляет её между зубов.        В гостиной темно. Тишина не уютная, а тягучая, давящая, такая, в которой слышно, как бьётся сердце и как в груди будто бы что-то трескается, ломается по кускам. Катя сидит на диване, обернувшись простынёй, и тихо скулит, прикусив кулак. Горячие слёзы текут по щекам, впитываются в растрёпанные волосы, в тонкую ткань, липнут к коже. Казалось, что тёплая кухня разморила её, что стоило только закрыть глаза, и она бы провалилась в сон. Но в темноте, в одиночестве, сна нет ни в одном глазу. Только боль. Острая. Выворачивающая изнутри       

Выпуталась, блять.       

Вахит выкуривает всё, что оставалось в пачке. Затягивается глубоко, выдыхает дым медленно, будто бы он может разогнать тяжесть внутри. Пепельница — крышка от трёхлитровой банки — уже полна. Он вытряхивает её в окно, чтобы утром не получить подзатыльник от любящей бабушки. Закрывает форточку. Потягивается, чувствуя, как гудят мышцы. Шмыгнув носом и прикинув расстояние, он подпрыгивает, подтягивается на антресоль и достаёт оттуда тёплое одеяло. Несёт его Кате. У самой двери слышит, как она приглушенно плачет, воет в подушку. Сжимает пальцы на свёртке одеяла. Он не решается войти. Возвращается на кухню, находит свою заначку сигарет, и, сев на табурет, курит, смотря в окно и так и не выпустив из рук свёрток одеяла. Катя тоже не спит, даже не ложится. Сидит, запрокинув голову к потолку, застыла, будто замерзшая. Она дышит прерывисто, мелко, не смея вдохнуть глубже. Внутри всё дрожит. Болит. Ощущение, будто кто-то забрал её тело, сломал его, помял, порезал, а потом вернул обратно, но уже чужое, пропитанное грязью, неправильное. Она хочет плакать, но слёз больше нет.

А в соседней комнате Вахит.

Катя слышит, как скрипит пол под его шагами, как с лёгким щелчком зажигалки вспыхивает огонёк, как он глубоко затягивается, выпуская в темноту густой, терпкий дым. Она хочет позвать его, но слова застревают в горле. Катя не уверена, что её голос сейчас вообще способен звучать. Где-то в глубине груди зреет чёрное, глухое отчаяние. Оно заполняет собой каждую клетку, разливается по венам. Хочется разодрать кожу ногтями, вцепиться в неё, соскрести, содрать этот липкий слой чужих рук, чужих взглядов, чужого дыхания. Катя резко встаёт, и ноги тут же подкашиваются. Она хватается за спинку дивана, глотает воздух, стараясь не издать ни звука. Но Вахит всё равно замечает. Он появляется в дверях, худой, высокий, в одних только спортивках и майке. На скулах играют тени, в глазах — усталость и что-то ещё, глубже. Он словно постарел лет на сорок за эту ночь. Катя не поднимает на него взгляд. — Катя. Он зовёт её тихо, осторожно, как будто боится спугнуть. Но она не отвечает. Только тяжело садится обратно, сжимает себя за плечи и закрывает глаза, потому что иначе она увидит. Увидит его. А значит, придётся поверить в реальность этой ночи. И тогда уже ничего не спасти. Ей хочется закричать. На него. На себя. На весь этот чёртов мир. Хочется, чтобы он не молчал. Хочется, чтобы спросил её, разозлился, накричал, чтобы хоть что-то произошло, чтобы этот гулкий, давящий вакуум не сжимался вокруг, не душил. Но Вахит молчит. И Катя молчит. И только ночь, тяжелая, давящая, застывает между ними, как холодный пласт свинца.

***

Город не просто прожёвывал людей — он смаковал их боль, сминал их души, а потом выплёвывал, оставляя на тротуарах только тени от прежних жизней. Катя тоже стала такой тенью. После той ночи ей казалось, что самое страшное позади, что она уже прошла сквозь пламя. Но она ошибалась. Огонь только разгорался. Сначала это были шёпоты. Протяжные, ядовитые, цепляющиеся за неё на каждой улице, в каждом магазине, в каждом автобусе. Потом взгляды — оценивающие, сальные, насмешливые. Будто её разглядывали не как человека, а как подраненную птицу, жалкую в своей беспомощности. Подмигивания, скалящиеся улыбки, ухмылки, от которых хотелось зажмуриться и исчезнуть. А потом слова.

— Потаскуха.

— Шалава.

— Дура, сама виновата.

Говорили громко, без стеснения, так, чтобы точно дошло до её ушей. Чтобы прижгло, как раскалённое железо. Чтобы знала: ей некуда деться. Она не отбивалась. Не оправдывалась. С самого начала понимала — никто не услышит. Да и кому было дело? Старые подруги исчезли первой волной — кто-то просто перестал звонить, кто-то делал вид, что не узнаёт, кто-то глупо улыбался, отводя глаза. Даже незнакомцы знали её имя. На улице показывали пальцами, в магазинах сдачу бросали на прилавок, чтобы не касаться её рук. В маршрутках отодвигались, словно от зачумлённой. Но самое страшное было не это. Самое страшное было знать, что слухи дошли до них.

До Универсама.

Сначала группировщики говорили с Вахитом мягко. Мол, брось ты её, девка-то уже не твоя. Но Вахит не слушал. Тогда пришлось объяснять иначе.

— Ты чё, не понял? — с прищуром спрашивал кто-то из старших. — Таких, как она, уважающий себя пацан не подбирает.

— Она — грязь, Вахит. — Если ты с ней — значит, и ты.

Ему предлагали выбор. Либо Катя. Либо всё, что у него было. Вахит выбрал её. Но теперь ему приходилось прятаться. Тайком заходить к ней в квартиру, пока дома не было матери. Они не ходили туда, где могли попасться на глаза. Но город — он везде. В темноте подворотен, в настороженных взглядах, в улыбках, которые прячут лезвие. Его предупреждали. Ему угрожали. Но он не бросил её. — Потерпи, ладно? — говорил он ей, куря у окна. — Я денег соберу. Уедем. — Куда? — Да хоть к чертям собачьим. Главное, вместе. Она смотрела на него с надеждой. Верила ему. Но ей не хватило времени.

Катя ушла первой.

Когда Вахит нашёл её, было уже поздно. Дверь в ванную приоткрыта. Узкая щель, темнее ночи, за которой прячется тишина — неестественная, удушающая, будто воздух внутри сгустился и перестал двигаться. Он чувствовал что-то неладное сразу, с того момента, как вошёл в квартиру. Ещё тогда, когда его шаги отдавались слишком гулко, когда не было её голоса, ни одного звука, который мог бы сказать, что она дома. Ноги сами привели его в коридор. Лёгкий толчок ладонью — и дверь медленно, со скрипом, открылась. Свет тускло падал на белую плитку. Она лежала в ванной, руки свисали за бортики, свитер пропитался кровью. Вода в ванне стала алой. Рядом валялась записка. Руки свисали за бортики, пальцы чуть подрагивали в такт лёгкому течению. Светлый свитер пропитался кровью — ткань слиплась, края темнели, как жёваная бумага, впитавшая в себя слишком много чернил. Вода вокруг её тела была мутно-алой, густой, словно проступившая из глубины раны. Волосы расплылись по поверхности, спутались, закрыли щёку.

Он не помнит, как сделал шаг.

Только очнулся на полу, холодном, твёрдом, как могильная плита, опираясь ладонями о плитку. Глаза Кати были открыты. Не испуганные. Не спокойные. Просто… пустые. По уголку губ стекала тонкая капля воды. Он видел: она не хотела умирать. Тонкие запястья, бледные, с узкими лиловыми венами, с застывшим напряжением в пальцах. На полу, чуть в стороне, валялась записка — сложенный вдвое листок, края скомканы, будто держала слишком крепко. Но он не читал. Не мог. Просто смотрел. И вдруг осознал, что плачет. Слёзы капали на плитку, пропитывали рукава. Вахит не помнил, когда в последний раз плакал. Но сейчас не мог остановиться. Парень протянул руку, взял её ладонь. Холодную, безжизненную. Но в его пальцах она лежала так легко, так естественно, будто даже мёртвая продолжала верить ему. Но он не успел. Не спас. Катю убили. Не лезвие. Не кровь. Город. Этот город, что не оставил ей выбора. Этот город, что выгнал её прочь. Он часто приходил к ней. Садился у могилы, прикуривал сигарету. — Соседка твоя, баба Рая, опять на воду ругалась. Говорит, течёт еле тёплая. Дым медленно поднимался вверх, смешивался с туманом, растворялся. — Я тут работу нашёл. Деньги скоро будут. Секунда молчания. — Только тебе они уже не нужны, да? Катя молчала. Земля не умела отвечала. Но кто-то знал, что он туда ходит. В тот вечер он опять шёл к ней. В руках держал букет. На повороте его встретили. — Слышь, брат, стой-ка… Пули попали точно.

В живот. В грудь.

Острая, раскалённая боль полоснула его изнутри, как ножом. Ноги подкосились. Пальцы разжались. Букет выскользнул из рук и упал в снег. Вахит тоже. Снег быстро окрасился в алый. Грудь ходила ходуном, дыхание рвалось из лёгких, будто вырванный клок ткани. Холод вползал под одежду, под кожу, окутывал сознание тьмой. А он, едва дыша, смотрел в чёрное небо. Пальцы дрожали. Но Вахит всё-таки дотянулся до упавшего букета. Они говорили, что Вахит умер на месте.

Но он жил ещё несколько секунд.

Хватило, чтобы вспомнить, как смеялась Катя. Как вцеплялась в его рукав. Как смотрела на него с надеждой. Хватило, чтобы подумать, что теперь он её точно не оставит. Что теперь он тоже уходит. Туда, где больше не будет снега. Туда, где она ждёт. Их похоронили рядом. Два холма на окраине кладбища, покрытые снежными слоями. Они лежали там, в этом холоде, как в бездне. Город больше не мог их тронуть. Ветер не знал их. Но приносил холод.