Петля

— Это твоё. Забери, пожалуйста. Я чувствую странную вибрацию пола, отчего предательская дрожь стекает по загривку, и, недоуменно замираю с только что снятым свитером в руках, а спина Тьера деревенеет. Взгляды схлёстываются через плечо. Тьер сжимает челюсть — так свирепо, что, кажется, зубы сейчас с треском разлетятся, остро проламывая кости, и на белый ковёр хлынет кровь. — Что? Я неосознанно вскидываюсь, а огонь, ведущий в Академию, угасает, ярко вспыхивая на коже магистра. Его одежда с оглушающим треском сгорает в адском пламени — и от этого у меня дыбом встают волосы. Мысли путаются, рвутся в клочья, мечутся беспорядочно, создавая тревожную неразбериху, и я досадливо выдыхаю. Я должна успокоиться, взять ситуацию в свои руки, усмирить беснующуюся гордость, уговорить его — или хотя бы нормально поговорить. Что-то в этом духе. Но вместо этого я судорожно сглатываю слюну — она словно кость в горле — и не успеваю ответить: он стремительно разворачивается, зарывается рукой в мои волосы и с оглушающей силой тянет голову назад, совершенно точно отдирая скальп от гладкой поверхности черепа. Однако самое дикое в этой ситуации — у меня обжигающим костром вспыхивают волосы. Ледяной ужас сдавливает мне горло — так, что горят связки — и я сдавленно кричу: с губ слетает только хрип. А Тьер в ответ стальными тисками сжимает мне шею, впиваясь пальцами в ключицу, и целует — прожигая будто до самой кости, оставляя за собой отвратительно яркие бордовые отпечатки-следы на светлой коже и мёртвую плоть. Тошнотворный запах заживо обуглившейся кожи безжалостно выворачивает мне грудную клетку. Его губы — раскалённое клеймо, а у меня кровавым месивом вздувается тонкая кожа рта, и я отчаянно давлюсь и задыхаюсь, травлюсь воздухом, полным гари. Тьер с животным рычанием полыхающей ладонью сжимает мою грудь сквозь окончательно истлевшую нательную рубашку, и ткань с отчётливым шипением буквально вплавляется в кожу. Из меня наконец вырывается первый истерический всхлип, приглушённый его поцелуем — я ногтями яростно сдираю ему кожу. Меня оглушает собственный пульс: громкий, неестественно быстрый и беспорядочный стук отдаётся тяжёлым набатом, откликаясь давлением в перепонках и насильно ввинчиваясь в виски острым лезвием. У меня не было даже шанса вырваться — под мёртвой хваткой магистра, напрочь забывшего все свои обещания, стремительно лопаются многочисленные сосуды, наливаясь уродливыми волдырями. Ведь стоит стальным мышцам скрутиться в судороге чуть сильнее, как плоть, мясо, суставы, кости и нервные окончания просто всмятку. В голове землетрясение, шторм и цунами: в глазах предательски темнеет, я отчаянно жмурюсь — я умираю — мысль ударяет прицельно, безжалостно вскрывая уродливую в своей естественности истину. Он меня убьёт. Все внутренности скручиваются в отвратительный узел, меня мутит и тошнит, я уже ничего не вижу из-за слёз, но чувствую зловонное дыхание приближающегося конца. А в сознании издевательски вспыхивает чужой образ — само воплощение Смерти. И я неосознанно — лишь на голых рефлексах — впиваюсь обожжёнными бесчувственными пальцами в узелок на уцелевшей нитке. Молю саму Бездну о спасении, когда Тьер безжалостно обхватывает ладонью мою голову, выжигая на коже собственные отпечатки. Всё тело пронзает запоздалая дрожь, и я одичавшим зверем смыкаю челюсти на жалящем огнём языке, ощущая бурлящее шипение чужой крови. Она раскалённой лавой стекает в горло, а я лишь выплёвываю чужую плоть. Тьер отчётливо стонет, отшатываясь, и от этого я чувствую мрачное удовлетворение и отвратительный привкус человеческого мяса. Тьер затравленно отнимает ладонь от моего лица — да вот только он лишь сдирает расплавленную кожу с виска. С его ладони свисают тонкие лохмотья из плоти, и огонь в его теле угасает, удовлетворённый пролитой кровью. А позади меня взрывается неукротимое синее пламя, сжигающее всё на своём пути. — Шаг назад, — этот голос — мутное пятно, битое стекло с режущими краями. Это была не просьба, и даже не предупреждение. Приговор. А глаза Тьера прикованы ко мне — в них лишь голые мысли с примесью первозданных желаний. Зрачки заполняют радужку, почти полностью скрывая насыщенно-карий. Взгляд — тёмный, тяжёлый и колючий — застывает мазутом на человеческих зрачках, чрезмерно внимательный для этого мира — ни отвернуться, ни зажмуриться, ни скрыться. — Мне повторить? — как плетью по оголённой коже, жёстко и со всего размаху, пугающе и предупреждающе: он взбешён. Вне себя от ярости. От него волнами исходит потрескивающая, обжигающая, испепеляющая сила, заполняя собой всё помещение. Мне судорогой сводит скулы: я безжалостно сдираю тьеровский перстень вместе с кровавыми ошмётками эпидермиса — я не чувствую боли. Мне бы только сломать крупный пальцевой сустав, чтобы избавиться от издевательски прозрачного в своей освежающей искренности кольца. У Тьера вокруг глаз выступают чёрные вены, выцветая сквозь тонкую кожу изломанными линиями, и индиговый огонь беспощадно отсекает ему руку, вспыхивая вокруг меня неприступной стеной. Мне тошно, меня ломает, и мне снова хочется кричать — я глотаю ртом воздух и чувствую режущую боль за грудиной — словно навылет. Я едва сдерживаюсь от бесстыдно неприличного смеха: у меня сердечный приступ. Колени безропотно подгибаются, и мне становится безразлично всё происходящее. А умирать, оказывается, совсем не страшно…